Истории дедушки Матвея

Он помолчал, собираясь с мыслями, и начал.

Про Чёрное болото у нас исстари молва идёт, что место там нечистое. Ещё при прадедах наших топились там люди. Кто случайно, кто по пьяни, а кто и нарочно — от тоски, от несчастной любви, от жизни тяжёлой. И все они, утопленники те, на дне остались. Болото никого не отдаёт. А души их, говорят, маются, покоя не знают. И самая тоскливая среди них — душа девки одной, Малаши.

— Малаши? — переспросила Маринка. — А кто это?

— А это и есть наша русалка, — дед понизил голос. — Только не та русалка, что в книжках пишут — с рыбьим хвостом да весёлая. Наша русалка — она страшная. И песни её страшные. Потому что поёт она не от радости, а от тоски смертной.

И он поведал историю.

Жила в стародавние времена в нашей деревне девка Малаша. Красивая была — глаз не отвести. Коса русая, ниже пояса, глаза синие, как васильки во ржи, голос звонкий, как ручеёк. И пела она так, что заслушаешься. Бывало, выйдет вечером на крыльцо, запоёт — и все работы бросают, слушают. Мужики вздыхают, бабы плачут, дети затихают. Такой у ней голос был — душу вынимал.

И полюбил Малашу парень один, Игнат. Тоже из нашей деревни, работящий, справный, собой видный. И она его полюбила. Уж и свадьбу сыграть собирались, и платье невеста себе сшила, и приданое собрала. Да только накануне свадьбы случилось несчастье.

Пошёл Игнат с мужиками в лес, за дровами. А в лесу тогда, как назло, буря прошла, деревья поваляла. И одно дерево — старая осина — как раз на Игната и упала. Насмерть. Прямо на глазах у товарищей.

Принесли его в деревню, Малаша как увидела — так и рухнула замертво. Еле отходили. А когда очнулась, перестала разговаривать. Сидела молча, глядела в одну точку, и ничего не ела, не пила. А на третий день, когда Игната хоронили, она на кладбище не пошла. Вместо этого ушла к Чёрному болоту.

Видели ее последний раз бабы, что клюкву собирали неподалёку. Стояла Малаша на краю болота, на самой трясине, босая, в одной рубахе, и смотрела в чёрную воду. Бабы окликнули её — она не обернулась. Только запела вдруг. Тихо так, жалобно, заунывно. Про любовь свою несчастную, про жениха погибшего, про то, что жить ей без него не хочется. А потом сделала шаг вперёд — и ушла под воду. Только круги пошли, да пузыри вскипели. И стихло всё.

Искали её, конечно. Болото обошли, баграми дно шарили — нет Малаши. Как сквозь землю провалилась. А через месяц, на молодой месяц, услышали в деревне песню.

Дед Матвей замолчал, прислушался к чему-то.

За окнами стих ветер, и в наступившей тишине стало слышно, как где-то далеко-далеко, со стороны леса, донеслось что-то похожее на пение. Или просто ветер в трубе?

— Песню? — переспросила Алёнка шёпотом. — Ту самую?

— Ту, — кивнул дед. — Ту самую, что Малаша пела перед смертью. Только теперь она из болота доносилась. Вечерами, на закате, когда туман над водой стелется. Сидит, говорят, она на кочке, среди трясины, и поёт. Волосы по воде распустила, сама бледная, светится в темноте. А глаза чёрные, без зрачков, и смотрят прямо в душу. И поёт, поёт, поёт.

— И что, люди слышали? — спросила Маринка.

— Мало кто слышал, — дед покачал головой. — А кто слышал — те долго не жили. Потому что песня та — она не для живых. Она для мёртвых. Для тех, кого болото уже забрало. И для тех, кого ещё заберёт.

И пошла с той поры молва по деревням: не ходите к Чёрному болоту вечерами, не слушайте, что оттуда поётся. А особливо парней молодых берегите, потому что Малаша поёт для них. Жениха своего потеряла, так теперь всякого парня, что на голос её пойдёт, забирает к себе, на дно болотное.

И много таких случаев было. Рассказывали про Андрея, парня двадцати лет, весёлого такого, гармониста. Пошёл он как-то вечером с гулянки домой, а дорога как раз мимо болота шла. Идёт, слышит — поёт кто-то. Голос такой красивый, такой жалобный, что у Андрея сердце зашлось. Остановился, слушает. А песня всё ближе, всё явственней. И видит он — стоит на краю болота девушка, белая вся, руки к нему тянет и поёт. И такая тоска в той песне, такая любовь неземная, что Андрей шагнул к ней. Шагнул — и провалился в трясину. Хотел назад, а ноги уже не идут, засасывает. Кричать — голоса нет. Только песня та над головой звенит, заливается, пока вода совсем не сомкнулась.

Нашли его через неделю, в другом конце болота, уже мёртвого. И лицо у него, говорят, было спокойное, даже счастливое, и улыбка застыла.

Алёнка поёжилась, плотнее закуталась в одеяло.

— Деда, а может, это не Малаша была? Может, просто вода засасывает, а люди слышат от страха?

Дед усмехнулся, покачал головой.

— Эх, девонька, — сказал он. — Если бы только от страха. Я сам однажды слышал. Давно, ещё парнем был, глупым да любопытным. Пошли мы с дружком на спор: кто ночь у болота просидит. Дружок мой, Стёпка, хвастался, что ничего не боится. А я, дурак, за компанию пошёл.

Сидим мы на берегу, костёр развели, сигареты курим, смеёмся. Ночь лунная, тихая, только лягушки квакают да комары звенят. И вдруг — тишина. Лягушки замолкли, комары пропали, даже костёр трещать перестал. И в этой тишине — голос. Женский, молодой, красивый до слез. Поёт, выводит, заливается. И слова разобрать можно, да только не наши слова, не русские, а древние какие-то, непонятные. Но понимаешь всё равно, душой понимаешь. Про то поёт, как любовь потеряла, как тоскует, как ждёт своего суженого, как хочет к себе прижать, приголубить, на дно болотное унести.

Стёпка как вскочил, как побежал на голос! Я за ним, кричу: «Стой, дурак, не ходи!» А он не слышит, бежит прямо в трясину. Я его схватил за рубаху, повалил на землю, бью по щекам, а он вырывается, мычит, глаза бешеные, и всё туда смотрит, где поют.

Еле удержал. Так и просидели до утра, я его держу, а он рвётся. А песня всё поёт, всё зовёт, до самой зари. А как солнце взошло — стихла. Стёпка тогда очнулся, смотрит на меня, не помнит ничего. Я ему рассказал — он побледнел и перекрестился. Больше никогда к болоту близко не подходил.

— А ты, деда? — спросила Маринка. — Ты слышал потом?

— Слышал, — нехотя признался дед. — Ещё несколько раз. Всегда, когда к несчастью. Или когда кто-то из молодых собрался на болото идти. Тогда я выходил на крыльцо и слушал. И если песня слышалась — значит, быть беде. И я уж старался тех парней отговорить, не пустить. Кого послушались — те живы остались. А кто не послушался…

Дед махнул рукой.

— А что стало с теми, кто не послушался? — не унималась Алёнка.

— А что с ними станется? — дед развёл руками. — Уходили на болото и не возвращались. Иные через неделю всплывали, иные через месяц. А иных так и не нашли.

Только слышали потом, как песня над болотом плывёт, да иногда видели, как двое на кочке сидят — Малаша и парень тот. Обнялись и сидят, в воду смотрят. А подойдёшь ближе — нет никого, одна тишина.

Он помолчал, погладил кота, который давно уже свернулся клубком у него на коленях.

— Самый страшный случай, — продолжал он тихо, — с Проклом был, с соседским парнем. Хороший был парень, работящий, не пьющий, не курящий. И невеста у него была, Дуняша, красавица писаная. Сыграли свадьбу, зажили. А через год Дуняша померла — родами, вместе с ребёнком. Оба схоронили. Прокл с той поры сам не свой стал. Ходит чёрный, молчит, ни с кем не разговаривает. А потом стали замечать — потянуло его к болоту. Вечерами уходит, сидит там дотемна, смотрит в воду.

Мать его, баба Настя, ко мне прибежала: «Матвей, помоги, чует моё сердце, неладное с Проклом. Может, песню ту слышит?» Я пошёл, поговорил с парнем. А он смотрит на меня пустыми глазами и говорит: «Слышу, дядя Матвей, слышу. Она поёт. Дуняша моя поёт. Зовёт меня к себе, говорит, что там хорошо, что мы вместе будем, и дитё наше с нами».

Я ему и так и этак: «Опомнись, Прокл, не Дуняша это, а Малаша, русалка болотная. Она облик принимает, чтобы душу твою погубить. Не ходи туда, засосёт трясина». А он только головой качает: «Нет, дядя Матвей, я знаю, это она. Я пойду к ней. Я без неё не могу».

И пошел. В ту же ночь. Ушёл к болоту — и не вернулся. Искали — нету. А через неделю рыбаки видели: сидят на кочке двое. Прокл и женщина в белом. Обнялись и смотрят друг на друга. И поют. Тихо так, жалобно. Рыбаки креститься начали — и пропало всё. Только туман над водой стелется.

Дед замолчал, уставившись в огонь. Девчонки притихли, боясь дышать.

— И что, — прошептала наконец Алёнка, — так и остался он там?

— Там, — кивнул дед. — Теперь уж навеки. С Малашей вместе. Она, видать, обрадовалась, что не одна теперь. Что есть с кем тосковать. Вот и поют они вдвоём. Иногда слышно — два голоса над болотом плывут. Один женский, один мужской. И так жалобно, так сладко, что сердце заходится.

Он перекрестился, поглядел на тёмное окно.

— С той поры и повелось. Как стемнеет, как туман с болота потянет, так и начинается. Поёт Малаша, а то и с Проклом вместе. Парней молодых заманивают. Кто послабее душой, кто в любви несчастлив, кто тоскует по ком — тех и тянут. А уж если услышишь песню да откликнешься — считай, пропал. Потому что голос тот не отпускает. В душу входит, там и остаётся, пока сам за ним не пойдёшь.

— А как же спастись? — спросила Маринка. — Если услышишь?

— Молитвой, — твердо сказал дед. — Молитвой да крестом. Я, когда ту песню слышал, всегда «Отче наш» читал и крестился. И Стёпку тому же научил. Это помогает. Потому что голос тот, он от нечистого, а молитва — она очищает. Ну и, конечно, уши затыкать и бежать оттуда без оглядки. Потому что если останешься слушать — всё, пропал. Услышишь своё имя в той песне — и пойдёшь, как зачарованный, прямо в трясину.

Он помолчал, потом добавил тихо:

— Я ведь и своё имя слышал однажды. Давно, когда молодой был. Сидел у болота, слушал. И вдруг — «Матвеюшка, Матвеюшка, иди ко мне, Матвеюшка». Голосом моей первой любви, Анисьей, которую я сватал, да не сложилось. Так позвала, так сердце защемило, что я чуть не встал и не пошёл. Но перекрестился вовремя. И пропало. Анисья та давно уж умерла, а голос её живёт, Малашей используется, души губит.

За окном вдруг что-то стукнуло. Девчонки вздрогнули, прижались друг к другу. Дед глянул на окно, перекрестился.

— Ветка это, — сказал он, но в голосе не было уверенности. — А может, и не ветка. Мало ли кто по ночам бродит.

— Дедуль, — прошептала Алёнка, — а сейчас слышно? Сейчас поют?

Дед прислушался. В избе стало тихо-тихо, только дрова потрескивали да сверчок за печкой стрекотал. И вдруг в этой тишине, из самого далека, оттуда, где за лесом раскинулось Чёрное болото, донеслось что-то. То ли ветер, то ли вода, то ли и вправду — пение. Тонкое, высокое, жалобное, и в нем второй голос, мужской, вторит, подпевает, сливается в одну тоскливую, бесконечную песню.

Маринка зажмурилась, зажала уши руками.

Алёнка побелела, но не отвела взгляда от окна. А дед Матвей перекрестился и прошептал:

— Поют. Всё поют, окаянные. Никак не уймутся. Видать, много ещё душ им нужно, чтобы утолить свою тоску.

Он встал, подошёл к иконе в красном углу, затеплил лампадку.

— Спаси и сохрани, Господи, — прошептал он. — Огради от соблазна, от голоса льстивого, от тоски смертной.

Потом вернулся на лавку, погладил внучек по головам.

— Спите, — сказал он строго. — И ничего не бойтесь. Вы в избе, под крестом, под защитой Божьей. А коли услышите во сне пение — не откликайтесь. И не ходите никуда. Утром всё пройдёт.

Девчонки послушно закрыли глаза, но спать не могли долго. Всё слушали, как за окнами шумит ветер, как потрескивают дрова, как где-то далеко-далеко, на самой границе слышимости, поют двое — женщина и мужчина — свою вечную, тоскливую песню. Песню о потерянной любви, о несбывшемся счастье, о том, как хорошо на дне болотном, в тине и холоде, вдвоём, навеки вместе.

И чудилось им, что в этой песне всё явственней слышится: «Аленушка, Аленушка, иди к нам… Маринушка, Маринушка, мы ждём тебя…»

Но они крепко зажмуривались и шептали молитву, которой дед научил. И песня отступала, таяла в ночи, уходила обратно в болото, к своим певцам, к своим жертвам, к своей вечной, безысходной тоске.

А утром встали — солнце, птицы поют, и всё ночное забылось, показалось сном. Только дед Матвей сидел на крыльце и смотрел в сторону Черного болота. И лицо у него было такое, будто он что-то знает, чего другим знать не положено. Будто он всё ещё слышит ту песню, которая для других уже стихла.

— Дедуль, — подошла к нему Алёнка, — а ты чего не спишь?

— А я, дочка, — ответил он тихо, — я слушаю. Всю ночь слушал. Они пели. Всё пели. И знаешь, мне показалось, что голосов стало больше. Не два уже, а три. Или четыре. Новые пришли. Кто-то ещё этой ночью к ним присоединился.

— Кто? — испугалась Алёнка.

— Не знаю, — дед покачал головой. — Узнаем скоро. Если кого-то из наших не досчитаемся. Болото, оно молчать не умеет. Оно всегда говорит. Песнями говорит. И горе тем, кто эти песни слышит и верит им.

Он поднялся, перекрестился на восходящее солнце и пошёл в избу — топить печь, готовить завтрак. А Алёнка долго ещё стояла на крыльце, смотрела на тёмную полоску леса, за которым пряталось Чёрное болото, и думала о том, сколько же там, в глубине, душ, сколько голосов, сколько неспетых песен и невыплаканных слез. И надеялась, что никогда не услышит своего имени в той сладкой, тоскливой, смертельной песне.

Дар провидицы

В тот вечер дед Матвей долго сидел на крыльце, глядя, как солнце медленно опускается за лес, окрашивая небо в багровые тона. Алёнка с Маринкой пристроились рядом, прижались с двух сторон, чувствуя исходящее от деда тепло.

— Дедуль, — первой заговорила Алёнка, — а почему ты так долго на закат смотришь? Что там такое?

— Красота, девоньки, — ответил дед, не оборачиваясь. — Красота, за которой правда прячется. Вон те красные полосы — к ветру. А вон те, золотые — к хорошей погоде. А если облака перистые да высокие — к переменам.

— А ты всё приметы знаешь? — восхитилась Маринка.

— Не все, — усмехнулся дед. — Есть люди, которые больше моего знали. И видели. Особенно одна бабка у нас в деревне жила, царствие ей небесное. Баба Поля.

— А чем она знаменита? — спросила Алёнка.

— Тем, что сны видела, — тихо сказал дед. — Вещие. И людей предупреждала. Да только не все её слушали.

И он начал рассказ.

Жила у нас в деревне баба Поля. Старенькая уже, сморщенная, как печёное яблоко, а глаза молодые, светлые, будто ей двадцать лет. И была у неё странность — она знала, что случится. Не гадала, не ворожила, а просто знала. Во сне ей приходило.

— Как это — во сне? — не поняла Маринка.

— А вот так, — ответил дед. — Спит себе баба Поля, и вдруг видит сон. А сон тот — не простой, а вещий. И как проснётся, всё помнит до мелочей. И знает, что сбудется. Обязательно сбудется.

— И что, всегда сбывалось? — спросила Аленка.

— Всегда, — кивнул дед. — Я сам тому свидетель. Много раз она людей предупреждала. Кому говорила: «Не ходи завтра в лес, беда будет». Тот не послушается — и пропадёт. Или скажет: «Жди гостей через три дня», — и точно, гости приезжали.

Он помолчал, затянулся трубкой.

— Только не все ей верили, — добавил он тихо. — Были и такие, кто смеялся: «Старуха выжила из ума, сны ей снятся». А потом кусали локти, да поздно.

— А ты верил? — спросила Маринка.

— Верил, — просто сказал дед. — Потому что она меня спасла. Один раз. Да так, что я до сих пор живой хожу.

— Расскажи! — взмолились девчонки хором.

И дед рассказал.

Было это, когда мне годов двадцать было. Молодой, глупый, бесшабашный. Решил я с друзьями на реку сходить, искупаться, хотя июнь только начался, вода холодная. А накануне баба Поля мне сон пересказала. Пришла ко мне и говорит: «Матвей, не ходи завтра на реку. Утонешь».

— Я тогда посмеялся, — продолжал дед. — Чего, говорю, я утону? Я плаваю как рыба, меня сам чёрт не утопит. А она головой покачала и ушла.

Наутро пошли мы на реку. Прыгали с обрыва, купались, веселились. А я как-то заплыл далеко, судорогой ногу свело. И пошёл ко дну. Тону, захлёбываюсь, сил нет. Друзья заметили, вытащили, еле откачали.

— С той поры я бабе Поле верил беспрекословно, — сказал дед. — И другим рассказывал, чтоб слушали.

— А ещё какие-то случаи были? — спросила Алёнка.

— Много, — кивнул дед. — Про войну она знала. За месяц до того, как началась, она всем говорила: «Готовьтесь, горе будет, большое горе». Ей не верили, думали — старуха каркает. А когда война грянула, вспомнили, да поздно.

— И она умерла?

— Умерла, — вздохнул дед. — Перед самой смертью позвала меня и сказала: «Матвей, я скоро уйду. А дар свой никому передать не могу. Он со мной уйдёт. Но ты запомни: не всё, что снится, — правда. И не всякая правда во сне приходит. Слушай сердце, оно не обманет».

— И что, после неё никого не было?

— Не было, — покачал головой дед. — Может, и были, да не признавались. Страшно это — чужие судьбы видеть. Особенно плохие. Баба Поля, говорят, от этого дара и умерла. Слишком много горя видела, сердце не выдержало.

— А как она видела? — спросила Маринка. — Ну, во сне? Это как?

— А вот этого никто не знает, — развёл руками дед. — Она рассказывала, что сны у неё яркие, как наяву. И люди в них как живые. И говорят с ней, и предупреждают, и просят. А она потом просыпается и не знает: то ли ей приснилось, то ли на самом деле было.

— А мы можем увидеть вещий сон? — спросила Алёнка.

— Можем, — усмехнулся дед. — Только редко. И не всякий сон вещий.

Бывает, приснится ерунда какая-нибудь, а ты потом думаешь: к чему это? А это ни к чему. Просто мозг отдыхает.

Он помолчал, глядя на догорающий закат.

— А бывает, — добавил он тихо, — что сон — это предупреждение. И если ты его правильно поймёшь, то беду отвести сможешь. Или хотя бы подготовиться.

— А ты видел вещие сны? — спросила Маринка.

— Видел, — нехотя признался дед. — Не часто, но видел. Перед смертью жены моей, вашей бабушки, мне сон был. Будто идёт она по полю, цветы собирает, а я её окликаю, а она не слышит. И уходит всё дальше, дальше, пока не скрылась за горизонтом.

— И что?

— А то, что через месяц она померла, — вздохнул дед. — Я тот сон сразу понял, да ничего поделать не мог. Только попрощаться успел.

Он смахнул слезу, навернувшуюся на глаза.

— Вот так-то, девоньки. Дар провидицы — это не подарок, а испытание. Баба Поля много горя через себя пропустила. Зато многих спасла. И меня в том числе.

— А её дом ещё стоит? — спросила Алёнка.

— Стоит, — кивнул дед. — На краю деревни, покосившийся уже, заколоченный. Люди туда не ходят — боятся. Говорят, дух её там остался. И по ночам иногда свет в окнах видно.

— Свет? — удивилась Маринка.

— Да, — подтвердил дед. — Тусклый такой, синеватый. Будто лампадка горит. Кто говорит — это она, баба Поля, души умерших встречает. А кто — что это просто светятся гнилушки в подполе.

— А ты сам видел?

— Видел, — сказал дед. — Не раз. И не страшно мне было. Потому что я её знал, доброй она была. И после смерти, думаю, зла никому не сделает. Только светит иногда, напоминает о себе.

Он помолчал, глядя на темнеющее небо.

— А вы, девоньки, если когда сон страшный увидите — не бойтесь. Просто подумайте: может, это предупреждение? Может, надо что-то изменить, чтобы беды избежать? Или просто молитву прочитать и перекреститься.

— А ты веришь, что сны могут врать? — спросила Алёнка.

— Могут, — кивнул дед. — Особенно если человек сам себя накрутит. Бывает, приснится ерунда, а он уже беду чует, места себе не находит. А ничего не случается. Потому что не всякий сон — от Бога. Бывают и от лукавого.

— А как отличить?

— А сердцем, — просто сказал дед. — Сердце всегда знает. Если во сне страх липкий, противный, от которого проснуться хочется и не помнишь ничего — это пустое. А если сон яркий, запоминающийся, и после него на душе тревожно, но светло — это знак. Прислушайся.

Зажглись первые звёзды. Дед поднялся с крыльца, потянулся.

— Пойдёмте в избу, девоньки. Холодает. А я вам ещё одну историю про бабу Полю расскажу. Самую памятную.

В избе было тепло, пахло пирогами и сушёными травами. Дед зажёг лучину, уселся на лавку, и девчонки пристроились рядом.

— Это было перед самой войной, — начал он. — Пришла к бабе Поле наша соседка, тётка Марфа, и говорит: «Поля, мне сон приснился. Будто сын мой, Петенька, в лесу заблудился и замёрз. Три дня ищу, а найти не могу. Что делать?»

Баба Поля выслушала, помолчала, а потом говорит: «Не сон это, Марфа. Это правда. Иди в лес, за старую часовню, там под сосной найдёшь». Марфа побежала, и правда — нашла Петеньку. Живого, замёрзшего, еле дышащего. Вытащила, отогрела, спасли.

— А как она узнала? — удивилась Маринка.

— А вот так, — усмехнулся дед. — Она не только свои сны видела, но и чужие понимала. Ей Бог дал. Или природа. Кто ж теперь разберёт.

Он помолчал, глядя на огонь.

— После войны она ещё лет десять прожила. И всё это время к ней люди ходили. Со всей округи. И она никому не отказывала. Кому слово скажет, кому сон растолкует, кому просто руку на голову положит — и легче становится.

— А как она умерла? — спросила Аленка.

— Тихо, — ответил дед. — Во сне. Легла спать и не проснулась. Видно, свои же сны её и забрали. Самые последние, самые главные.

— А что ей снилось в последнюю ночь?

— Никто не знает, — покачал головой дед. — Но лицо у неё было такое спокойное, будто она увидела что-то хорошее. Может, встретила там тех, кого давно не было. Может, рай увидела. Кто ж теперь скажет.

Он перекрестился и добавил:

— Царствие ей небесное. Хорошая была женщина. И дар её многим помог.

В избе повисла тишина.

За окнами зашуршал дождь — тихий, ласковый, убаюкивающий.

— Дедуль, — прошептала Маринка, — а ты бы хотел такой дар?

— Нет, — твёрдо сказал дед. — Не хотел. Слишком тяжело это — знать, что будет. Особенно плохое. Лучше жить, как все, — не зная, что завтра. И радоваться каждому дню.

— А если бы ты знал, что случится с нами? — спросила Алёнка. — Сказал бы?

Дед долго молчал, глядя на внучек. Потом улыбнулся:

— А я и так знаю, девоньки. Знаю, что вы вырастете хорошими людьми. Что будете счастливы. Что у вас будут свои семьи, свои дети. И что вы меня иногда будете вспоминать добрым словом. И больше мне ничего знать не надо.

Он погладил их по головам и велел спать.

Алёнка с Маринкой залезли под одеяло, долго ещё шептались о бабе Поле, о её вещих снах, о том, как это, наверное, страшно — видеть чужую судьбу. И под этот тихий шёпот, под шорох дождя за окном, они уснули.

И приснился им сон. Будто стоит на краю деревни старый покосившийся дом, а в окне его горит синий огонёк. И кто-то смотрит на них из того окна. Не страшно, а тепло, по-доброму. Будто бабушка родная благословляет в долгую, счастливую дорогу.

А может, так оно и было.

Луг отчаяния

В тот вечер было душно. Не по-весеннему, а как перед грозой — воздух тяжёлый, неподвижный, хоть ножом режь. Дед Матвей сидел на крыльце, глядел на небо, которое наливалось свинцом, и о чём-то думал свою тяжёлую думу. Алёнка с Маринкой вышли следом, присели рядом, прижались к деду с двух сторон.

— Дедуль, — спросила Алёнка, — а чего ты такой хмурый? Дождь будет, что ли?

— Будет, — ответил дед. — И не просто дождь. Гроза будет. Сильная. И ветер.

— А ты боишься грозы? — удивилась Маринка.

— Не грозы боюсь, — покачал головой дед. — А того, что после неё бывает. Особенно если ветер с луга дует.

— С какого луга? — насторожилась Алёнка.

— А есть у нас за лесом луг, — тихо сказал дед. — Просторный, зелёный, красивый. Цветов там — море, травы по пояс, и воздух такой сладкий, что голова кружится. Только называется он — Луг отчаяния.

Девчонки переглянулись.