Запретный эксперимент

Глава 17 Срыв

ГЛАВА 17. СРЫВ

Его тело ему не принадлежало.

Алексей Зимин усвоил эту истину не сразу. В первый год после процедуры он еще обманывал себя, наслаждаясь новой, пугающей силой. А потом наступил день, когда ему забыли ввести препарат вовремя. И он понял: он не сверхчеловек. Он — арендованный механизм. И арендная плата взималась каждое утро.

Вторник начался так же, как тысяча дней до этого. Бетонная дорожка, шлюз Корпуса В, запах озона и стерильности.

Кабинет в медблоке освещался резким, белым светом. Врач уже приготовил шприц, но сегодня что-то было не так. Алексей почувствовал другой запах. Жидкость в шприце была темнее обычного.

Алексей молча сел в кресло, задрал рукав водолазки и сжал кулак. Игла вошла под кожу. Как только концентрат попал в кровь, по венам словно пустили жидкий азот, вперемешку с битым стеклом. Мышцы груди свело жесточайшим спазмом. Он рефлекторно вцепился свободной рукой в подлокотник кресла — металл жалобно хрустнул и погнулся под его пальцами.

Врач отшатнулся и бросился к монитору телеметрии.

— Нужно увеличить дозу, — глухо произнес он, глядя в монитор. — Показатели нестабильны. Клеточный распад ускоряется.

Алексей медленно разжал пальцы.

— Насколько нестабильны?

— Идет резистентность к базовому стабилизатору. Организм пытается отторгнуть искусственные нейронные связи. Я перевел вас на усиленный протокол, но... вам лучше поговорить с Виктором Леонидовичем. Следующая доза завтра.

Алексей натянул рукав водолазки. Он знал, что значит пропустить инъекцию или получить резистентность. Семьдесят два часа до судорог. Потом — смерть от распада нервной системы. Таймер, который тикал внутри него три года, вдруг ускорился.

Запах антисептика внезапно вызвал вспышку памяти, настолько яркую, что стены медблока словно растворились.

Госпиталь. Три года и четыре месяца назад.

Госпиталь был наполнен звуками бессилия: шарканье тапочек по линолеуму, приглушенный кашель, звон уток. Алексей лежал неподвижно, глядя в одну точку на потолке. Он знал эту точку — маленькая трещина в форме буквы «V».

Палата пахла хлоркой, застиранным бельём и чужим потом. За стеной кто-то стонал — монотонно, без надежды, как скулит собака, которую бросили на привязи. Алексей слушал этот звук и думал, что скоро начнёт стонать так же, потому что тишина внутри него была хуже любой боли.

Он не чувствовал ничего ниже груди. Абсолютно ничего. Словно его перерубили пополам, оставив верхнюю половину в сознании, а нижнюю похоронив заживо. Осколочно-фугасный снаряд в горном ущелье. Его группа попала в засаду. Он вытащил двоих, прежде чем взрывная волна швырнула его на камни, сломав позвоночник, как сухую ветку.

Врачи приходили на обход каждый день. Отводили глаза. Говорили тихо.

— Шансов нет, капитан. Полный разрыв спинного мозга. Готовьтесь к инвалидной коляске. Оформляем комиссование.

Он, человек, чье тело было его главным оружием, идеальным инструментом, смыслом его жизни, теперь был прикован к кровати. Овощ. Кусок мяса, который нужно переворачивать каждые три часа, чтобы не было пролежней. Он не хотел так жить. Он уже высчитывал, как дотянуться до скальпеля на сестринской тележке, когда в палату вошел человек в дорогом пальто.

Это был Виктор Леонидович Харитонов. Обаятельный, седой, с той самой улыбкой, которая заставляла людей верить.

— Алексей Романович, — Харитонов сел на стул рядом с койкой. — Я читал ваше дело. Блестящий послужной список. Невероятная сила воли. Несправедливо, что такой потенциал гниет в этой палате.

— Кто вы? — сухо спросил Алексей.

— Тот, кто может вернуть вам ноги, — просто ответил Харитонов. Он достал из портфеля черную папку и положил ее на край кровати. — Экспериментальная терапия. Государственная программа, закрытый уровень. Технологии, опережающие время на пятьдесят лет. Мы восстановим разорванные связи в вашем позвоночнике. Но это потребует... некоторых изменений в вашей биологии.

Харитонов говорил долго, мягко, убедительно. Алексей слушал только половину. Он смотрел на папку. На документы.

— Подписать нужно здесь и здесь, — Харитонов протянул ему ручку.

Алексей взял ее. Его взгляд скользнул по строчкам мелкого шрифта в самом низу страницы: *«...пациент осознает риски возможных необратимых изменений генома, структурных мутаций и абсолютной зависимости от экзогенных препаратов...»*

Он не стал дочитывать. Ему было плевать на геном. Ему было плевать на зависимость. Все, что угодно — боль, мутации, дьявольский контракт — было лучше, чем лежать здесь и гнить, глядя в четыреста сорок две дырчатые плитки на потолке.

Он поставил подпись. Размашистую, злую.

Если бы он знал тогда, что подписывает согласие на уничтожение собственной души.

На выходе из процедурного кабинета Алексей столкнулся с Денисом. Парень сидел на банкетке, обхватив голову руками. Его рыжие волосы казались серыми в холодном свете ламп. Алексей почувствовал запах страха — едкий, кислый, он бил в ноздри сильнее, чем антисептик.

— Денис, — негромко позвал Алексей.

Савельев вскинул голову. Его зрачки были разными: левый расширен, правый сужен в точку. Анизокория — признак того, что мозг не справляется с нагрузкой.

— О, куратор... — Денис попытался улыбнуться, но его губа дернулась в нервном тике. — Ты тоже за «витаминками»? Знаешь, мне сегодня вкатили двойную. Сказали, я слишком быстро «выгораю». А я не выгораю, я просто... я слышу, как электричество течет по проводам в стенах, Леш. Гудит так, что челюсти сводит.

Алексей положил руку ему на плечо. Мышцы под тканью халата были твердыми, как натянутые тросы. Дениса бил мелкий озноб.

— Иди к себе, Денис. Постарайся поспать.

— Поспать... — Денис хрипло хохотнул. — Чтобы увидеть, как мои клетки распадаются под микроскопом? Нет уж. Я лучше погуляю. Пока ноги слушаются.

Алексей смотрел ему вслед и понимал: Савельев — это его будущее. Если усиленный стабилизатор не сработает, он превратится в такое же дерганое, галлюцинирующее существо. Харитонов называл это «ресурсом материала». Материал подходил к концу.

Он вышел из Корпуса В и направился к лабораторному блоку. Сегодня был вторник — день обысков Лосева. Ночью Алексей перенастроил протоколы магнитных сканеров для комнаты Ани, рискуя всем, что имел. Ему нужно было убедиться, что она выдержала.

Он вошел в стеклянную галерею Корпуса А и остановился. Навстречу ему шла Аня.

Она была другой. Не той загнанной, перепуганной женщиной, которую он видел последние дни. В ней появилось что-то новое — жёсткий, собранный фокус человека, который прошёл через огонь и не сгорел. Она шла быстро, прямо, и её глаза — те самые серо-зелёные глаза — смотрели вперёд с выражением, которое он узнал мгновенно. Он видел его в зеркале три года назад, когда впервые встал на ноги после процедуры. Выражение человека, который решил бороться.

Их взгляды встретились — на секунду, не больше. Аня чуть кивнула, не замедляя шага.

— Доброе утро, Анна Дмитриевна, — сказал он, проходя мимо. Его голос был безупречно ровным.

— Доброе утро, Алексей Романович, — ответила она деловито, сдержанно. Как коллеге. И прошла мимо.

Она прошла проверку. И она научилась носить маску.

В полдень коммуникатор Алексея завибрировал.

Два слова на экране: *«Зайди. В.Л.»*

Кабинет Харитонова был залит холодным январским солнцем, которое пробилось сквозь облака впервые за неделю. Свет лежал на полированном столе широкими белыми полосами и делал всё вокруг хирургически резким — каждую папку, каждую складку на свитере директора, каждую морщинку у его глаз.

Харитонов стоял у окна, заложив руки за спину. Привычная поза. Привычная улыбка, когда обернулся.

— Проходи, Алексей. Садись. Кофе?

Алексей не сел. Остался стоять у двери, руки вдоль тела.

Харитонов не стал настаивать. Налил себе из турки, сел в кресло, сделал глоток. Неторопливо, по-домашнему — как будто они были не в кабинете директора секретного центра, а на кухне у старого друга.

— Сегодняшние показатели телеметрии меня огорчили, — сказал он тем мягким, лекторским тоном, которым говорил о клеточных культурах и неудавшихся экспериментах. — Твоё тело устаёт, Лёша. Ресурс материала конечен. Ты это знаешь.

Алексей молчал.

Харитонов поставил чашку и посмотрел на него — с тем выражением, которое Алексей видел сотни раз. Участие. Забота. Отеческая теплота. Выражение, за которым не стояло ничего живого.

— Но я не для того тебя позвал, — Харитонов улыбнулся шире. — Я хочу поговорить о Соколовой. Она знает о проекте. Крылова передала ей данные — не спорь, Алексей, мы оба это знаем. Лосев не нашёл носители, но это вопрос времени.

Алексей стиснул зубы. Харитонов знал. Разумеется, знал. Он всегда знал.

— Если она нарушила NDA, — начал Алексей ровным голосом, — по протоколу Лосев должен...

— Забудь про Лосева, — мягко перебил Харитонов. Он встал и подошёл к окну, глядя на заснеженный лес. — Лосев видит в ней угрозу. Я вижу в ней — будущее. Лучшее, что попадало мне в руки за двенадцать лет.

Он помолчал. Потом повернулся, и его лицо было таким, каким оно бывало в моменты настоящего вдохновения — светлым, почти одухотворённым.

— CASCADE 28, Алексей. Новая серия. Знаешь, что меня всегда мучило? Мы создали силу. Мы создали скорость. Но интеллект — настоящий, глубокий, творческий — остался нетронутым. Потому что не было достойного носителя. А теперь есть.

Он говорил о ней, как говорил бы о редком минерале, найденном в породе.

— Представь, Алексей. Она больше не будет уставать. Не будет бояться. Не будет лежать ночами без сна, потому что тревога сжирает её изнутри. Мы уберём всё, что причиняет ей страдания. Потребность во сне — это слабость, которую можно преодолеть. Страх — атавизм, который мешает чистому мышлению. Мы освободим её разум от всего, что его сковывает. Мы подарим ей то, о чём мечтает каждый учёный — абсолютную ясность.

Он говорил это с такой нежностью, с таким искренним восхищением, что человек, не знающий правды, услышал бы в этих словах любовь. Заботу. Милосердие.

Алексей слышал другое. Он слышал: мы сотрём в ней всё, что делает её Аней. Её смех, когда она не ожидает шутки. Её злость, когда данные не сходятся. Её привычку вытаскивать пряди из хвоста, когда нервничает. Её «Лёша», произнесённое шёпотом в пустом коридоре.

Всё это Харитонов называл *страданием*, от которого он великодушно собирался её избавить.

— Она привязана к тебе, — продолжал Харитонов, и его голос стал ещё мягче. — Ты это чувствуешь. И она чувствует. Это прекрасно, Алексей. Прекрасно — потому что именно эта привязанность приведёт её ко мне. Когда она увидит, что твоё тело сдаёт — а она увидит, она слишком умна, — она захочет тебя спасти. И она придёт. Сама. Добровольно. Она согласится на модификацию, потому что я предложу ей то, от чего невозможно отказаться: формулу нового стабилизатора для тебя. Ей не нужно будет ничего терять. Ей нужно будет просто... стать лучшей версией себя.

Харитонов подошёл к Алексею и положил руку ему на плечо. Ладонь была тяжёлой и сухой. Жест отца. Жест хозяина.

— Твоя задача проста. Просто будь рядом. Пусть она видит, как тебе тяжело. Не нужно ничего говорить, не нужно ничего делать. Просто будь собой. Остальное сделает её сердце.

Он похлопал Алексея по плечу и вернулся к столу. Сел в кресло. Поднял чашку кофе.

— Свободен.

Алексей вышел из кабинета.

Коридор административного крыла был пустым, светлым, залитым тем же холодным январским солнцем. Его шаги по светлому полу звучали ровно. Идеальный ритм. Идеальная осанка. Ни один мускул на лице не выдавал того, что происходило внутри.

А внутри рушилось всё.

*«Мы подарим ей абсолютную ясность.»* Подарим. Как дарят цветы перед тем, как захлопнуть дверь клетки. Как дарили ему — новые ноги, новое тело, новую жизнь. И он был благодарен. Первый месяц — был. Пока не понял, что благодарность — это тоже поводок.

CASCADE 28. Аня. Первый образец. И он — наживка. Не враг, не тюремщик. Хуже. Беспомощная, разваливающаяся наживка, которую бросят умирать на глазах у женщины, чтобы она от отчаяния протянула руки к палачу.

Он не мог этого допустить.

Он спускался по лестнице, когда дорогу ему преградил Лосев. Начальник безопасности стоял посреди коридора, поигрывая тяжелой связкой ключей.

— Поговорил с «папой»? — Лосев оскалился в подобии улыбки. — Он у нас любит душевные беседы. Про эволюцию, про высшие цели. Только ты не обольщайся, Зимин. Для него ты — породистый жеребец, а я — тот, кто пристрелит тебя, когда ты сломаешь ногу.

Алексей прошел бы мимо, но Лосев, желая продемонстрировать власть, схватил его за локоть.

Ошибка.

Реакция CASCADE сработала раньше, чем Алексей успел подумать. Усиленная доза стабилизатора, агрессия после разговора с Харитоновым и прикосновение безопасника смешались в одну химическую вспышку.

Через долю секунды Лосев оказался прижат к бетонной стене, а предплечье Алексея давило ему на кадык. Ключи со звоном полетели на пол.

— Не трогай меня, Кирилл, — прошипел Алексей. Его голос вибрировал от сдерживаемой мощи, глаза потемнели. — Никогда.

Глаза Лосева выпучились, лицо начало багроветь от удушья, но в них не было страха. Только злобное торжество.

— Вот оно... — прохрипел он, брызгая слюной. — Агрессия. Резистентность дает побочку? Ты слетаешь с катушек, образец. Я доложу, что ты становишься неуправляемым.

Алексей медленно разжал руку. Усилием воли, забирающим последние остатки энергии, он отступил на шаг. Лосев согнулся, кашляя и потирая багровую шею.

— Докладывай, — бросил Алексей через плечо. — Но помни: если Харитонов узнает, что ты спровоцировал конфликт с его «лучшим вложением», утилизировать могут начать с тебя.

Он пошел дальше по коридору, чувствуя, как мелко дрожат пальцы. Лосев был прав. Он терял контроль. Побочный эффект CASCADE, который он подавлял три года, прорывался наружу — грязный, звериный, не имеющий ничего общего с тем холодным расчётом, которому его учили в спецподразделении. Это была не его злость. Это была злость вещества, которое текло в его венах и требовало разрушения.

Алексей зашел в технический узел на втором этаже. Здесь, за рядами серверных стоек, он сел за терминал. Пальцы легли на клавиатуру, и увеличенная доза CASCADE, гнавшая по нервам жидкий огонь, впервые за день сработала ему на пользу.

Он вошёл в модуль видеонаблюдения и начал прописывать фантомные маршруты. Ювелирная работа: перенаправить потоки данных так, чтобы в определённые часы — с двадцати двух до шести утра — камеры в коридоре третьего этажа жилого корпуса и в переходной галерее показывали зацикленную запись пустого пространства. Любой, кто будет смотреть мониторы в эти часы, увидит пустой коридор. Даже если по нему будет идти Аня.

Его руки дрожали. Каждый удар пальца по клавише отдавался в предплечьях мелкой вибрацией. Но он продолжал. Строка за строкой. Код за кодом.

Он создавал для неё невидимый коридор внутри этой тюрьмы.

Алексей вышел из системы и стёр следы своего входа. Откинулся на спинку стула. Серверные стойки гудели вокруг него ровным, монотонным гулом.

Он не будет приманкой. Он не будет рычагом, который Харитонов использует, чтобы сломать её. Впервые за три года Алексей Зимин принял решение не для «Велеса». Не для Харитонова. Не для CASCADE.

Для себя.

Слова Харитонова звучали в голове.

«Просто будь рядом. Пусть она видит, как тебе тяжело. Остальное сделает её сердце.»

Она не знала, что Харитонов уже выбрал её. Не знала, что CASCADE 28 — это она. Не знала, что человек, которому она доверяла, которого называла «Лёша», должен был стать приманкой в ловушке.

Он будет рядом. Но не для Харитонова.

Он будет рядом, потому что она — единственное настоящее, что у него осталось. И он скорее сдохнет в подвале Корпуса В, чем позволит им забрать у неё то, что они забрали у него.

Глава 18 Правда на двоих

ГЛАВА 18. ПРАВДА НА ДВОИХ

Воздух в комнате казался спёртым. Аня сбросила одеяло, села на кровати и уткнулась лицом в ладони. Сон не шёл. Последние три ночи она лишь проваливалась в липкий, тяжёлый бред, из оторого её выдёргивало собственное сердцебиение.

Перед глазами снова и снова всплывали строчки из файла C27-A.

Компрессионный перелом. Разорванный спинной мозг. Инвалидное кресло, которого он избежал, отдав своё тело Харитонову. Блокировка рецепторов. Таймер на семьдесят два часа.

Каждое утро он приносил ей кофе. Аня улыбалась, зная, что всего час назад ему вливали в вену дозу, без которой он умрёт. Каждый вечер он провожал её до дверей, а она шла рядом, осознавая, что его спокойствие — это искусственно выжженная способность чувствовать.

Эта обоюдная ложь душила хуже петли. Аня просто больше не могла делать вид, что ничего не знает.

Она натянула свитер прямо поверх пижамы и вышла из комнаты. Без плана, без долгих раздумий — просто внутри сорвало резьбу.

В коридоре Аня сразу вжалась лопатками в прохладную стену. Дежурное освещение бросало на пол бледные полосы, а под потолком чернели глазки камер. Если Лосев или его люди сейчас смотрят в мониторы, завтра её в «Велесе» уже не будет. Она замерла, прислушиваясь к тишине, но возвращаться в пустую комнату было ещё страшнее.

Дверь 308 находилась в самом конце коридора, за поворотом. Двадцать быстрых, бесшумных шагов в одних носках.

Она остановилась. Подняла руку, замялась на секунду, а затем коротко, костяшками пальцев постучала по дереву.

Тишина.

Потом раздались лёгкие шаги, и щёлкнул замок.

Алексей стоял в проёме и первое, что бросилось Ане в глаза, — его руки.

Он был в обычной серой майке. Без водолазки, без длинных рукавов.

На внутренних сгибах его локтей темнела россыпь точек. Старые, давно побелевшие следы перемежались со свежими, красноватыми проколами и тонкими ореолами синяков. Левая вена была вздута и потемнела от постоянных инъекций.

Аня стояла и смотрела на его руки, не в силах поднять глаза.

— Аня, — его голос прозвучал глухо. — Глубокая ночь. Тебе нельзя здесь быть.

— Я знаю.

Алексей проследил за её взглядом. Его лицо внезапно лишилось привычной каменной защиты. Он резко потянулся к водолазке, висевшей на спинке стула у двери — отработанное движение человека, привыкшего прятать себя от чужих глаз.

— Не надо, — Аня шагнула вперёд.

Его рука замерла.

— Не прячь, — тихо попросила она. — Пожалуйста. Все здесь делают вид, что всё нормально. Маслов и Наташа верят в эту иллюзию, потому что так проще. Денис врёт, что просто устал. Ты — не надо. Не со мной.

Алексей смотрел на неё. На шее у него быстро, неровно бился пульс. Он медленно опустил руку, оставив водолазку на стуле.

— Входи.

Комната была маленькой, почти пустой. Кровать, стол, шкаф, стул. Никаких фотографий, никаких книг, никаких следов личности. Казарма, а не жильё. Единственное, что отличало её от гостиничного номера, — запах: озон, металл и что-то горьковатое, лекарственное, въевшееся в стены за три года ежедневных инъекций.

Алексей закрыл дверь. Не на ключ — просто прикрыл. Прошёл к окну, задёрнул штору. Повернулся к ней.

Они стояли друг напротив друга. Аня оглянулась, чтоб найти место, чтобы есть. Она посмотрела на кровать и села на самый край.

— Что это? — спросила Аня, кивнув на его руки. Хотя знала. Хотя читала об экзогенном препарате, о зависимости, о таймере в семьдесят два часа. Но ей нужно было услышать от него.

— Витамины, — ответил он. Автоматически, по привычке, как отвечал на все вопросы, которые задевали слишком близко.

Аня посмотрела на него. Молча. Долго.

— Не ври мне, — сказала она. — Пожалуйста. Только не ты.

Тишина. В комнате было слышно, как гудит вентиляция и где-то далеко, за стенами, ровно и мертво светятся матовые окна Корпуса В.

Алексей стоял у стены и смотрел на неё. На её лицо — бледное, осунувшееся, с тёмными кругами. На её руки, сжатые в кулаки на коленях. На её глаза, в которых не было ни страха, ни обвинения — только отчаянная, обжигающая потребность в правде. Любой правде. Хоть какой-нибудь.

Он молчал. Секунду. Пять. Десять.

Потом отлепился от стены, прошёл два шага и сел на стул напротив неё. Положил руки на колени — ладонями вверх. Открыто. Следы от игл — как карта, как летопись, как приговор.

— Я не могу рассказать тебе всё, — сказал он. Голос был тихим, без привычного контроля, без маски. Просто голос уставшего человека. — Если я расскажу всё — ты станешь мишенью. Большей, чем сейчас. А ты и так...

— Я и так мишень, Алексей. С того момента, как нашла файл C27-A.

Он дёрнулся. Едва заметно, но она увидела — и поняла, что попала.

—Я знаю про CASCADE. Знаю про модификации. — Аня сглотнула, её голос дрогнул. — Скажи мне... где они? Где Костя? Где Марина? Они ведь не уехали, да?

Она говорила ровно, фактами, без лишних эмоций. Но её руки тряслись, и она прижала их к бёдрам, чтобы он не видел.

Алексей закрыл глаза, словно её слова ударили его физически.

— В блоке изоляции. Под Корпусом В. Оттуда не уезжают, Аня.