Дом несущих. Первый контур
- -
- 100%
- +
— Открываем до ширины ладони. Ставим временный упор.
На этот раз ручку держал замерщик. Рина следила за белой линией у порога.
Створка сдвинулась без скрипа. На ширине ладони Тав просунул снизу деревянный упор и закрепил его ремнём за петлю на красной стойке.
— Если дверь, которой не было, решит захлопнуться, — сказал он, затягивая пряжку, — ей сначала придётся заполнить акт о повреждении служебного имущества.
Писарь поднял голову.
— Это не служебное имущество.
— Тогда ей повезло.
Сена не обернулась.
Через проём теперь было видно больше.
Комната уходила вправо: три шага до дальней стены, четыре вдоль стеллажей. Снаружи такой объём занял бы весь двор до трубы и часть соседского навеса.
Внутри стояли полки.
Деревянные, разные по высоте, кое-где подпертые обрезками досок. На них лежали коробки, свёртки, жестяные банки, папки с истёртыми углами. Между вещами оставались пустые промежутки, ровные и неровные. С потолка свисала лампа без провода. Свет исходил не от неё.
Сена посмотрела вверх только один раз.
— Источника нет, — сказала Сена. — Запишите.
— Может, сначала закрыть? — спросила Мира.
— Можно, — сказала Сена. — Но тогда мы не узнаем, осталось ли за дверью то же самое.
Рина снова оглядела полки. После невозможной двери она почему-то ждала хотя бы порядка — не сокровищ и не чуда, просто чего-то, по чему можно понять, зачем всё это здесь стоит.
На ближайшей полке стояла коробка с продавленным углом. Рядом лежала сухая кисть, прилипшая к блюдцу с синей краской.
Объяснения не было.
— Если начнёте выносить вещи, — сказала Рина, — мы потеряем их положение.
Сена повернулась к ней.
— Мы ещё не начинали.
— Мешки уже приготовили.
У стены действительно лежали два серых служебных мешка. Один замерщик держал в руке пачку новых бирок.
— Ваш порядок? — спросила Сена.
— Описывать на месте. Сначала ближайший ряд. Один человек, один шаг, ничего не трогать.
Сена посмотрела на серые линии под кожей Рины, потом на порог.
— Вы предлагаете себя.
— Четверо с мешками хуже одной ноги.
Тав перестал держать пряжку и поднял голову.
Мира сказала:
— Рина, хватит.
— Я не иду по комнате, мам.
— Ты всегда сначала куда-то не идёшь. Потом мы почему-то стоим у новой двери.
Рина промолчала. Возразить было чем, но всё это уже говорилось утром и ни разу не помогло стенам.
Сена посмотрела на проём.
— Чужой вход будет новым воздействием. Ваш шаг продолжит начатое. Поэтому первой идёте вы. Не потому, что это безопасно.
Она повернулась к остальным.
— Одна нога остаётся снаружи. При любом отклике выходите сразу. Остальные не двигаются без моей команды.
— Хорошо, — сказала Рина.
— Это было не предложение.
Рина подошла к порогу. Рабочую перчатку она не сняла. Сначала поставила носок ботинка на первую доску. Та прогнулась ровно настолько, насколько должна была прогнуться старая половица под весом человека.
Потом скрипнула.
Обычный звук оказался хуже стука из стены.
Рина перенесла часть веса вперёд. Одна нога осталась в коридоре.
Свет не дрогнул. Полки не сдвинулись. Дом не позвал.
— Печать целая, — сказал замерщик.
— Шов без изменений, — отозвался Тав.
Сена ждала.
— Назад.
Рина вышла.
На подошве осталась светлая пыль. Её сняли на стекло и подписали.
Замерщик проверил доску стержнем и вошёл первым. За ним — Сена и писарь, сразу занявший лучшее место у двери. Рину впустили следующей.
Ивар остался за внешней линией, Тав — у створки. Миру и Орена оставили в коридоре до опознания вещей.
Писарь начал с ближайшего стеллажа.
— Полка один. Ряд первый. Коробка картонная, закрытая.
— Не закрытая, — сказала Рина. — Крышка просто лежит сверху.
Писарь посмотрел.
— Коробка картонная. Крышка лежит сверху.
Он привязал бирку к боковой планке, не касаясь коробки.
На второй полке стояли три жестяные банки. В одной засохла синяя краска, в другой — жёлтая. Третья была пустой, если не считать кисти с деревянной ручкой. Когда замерщик слегка задел биркой край блюдца, сухая синяя крошка осыпалась на чистую бумагу.
Свет не дрогнул. Пыль на соседней банке осталась ровной.
— Краску тоже, — сказала Сена.
Дальше лежал рабочий пропуск. На фотографии был молодой мужчина с длинным лицом и слишком серьёзным взглядом. Имя стёрлось под сгибом. Сохранились только дата выдачи и название мастерской в другом районе.
— Наш? — спросила Сена.
Мира посмотрела на фотографию.
— Не знаю.
Орен покачал головой.
Пропуск остался без истории.
На нижней полке лежала детская карта моря.Берег был нарисован зелёным карандашом, вода — синим. В правом углу кто-то вывел круглое солнце и пять птиц, каждая похожа на перевёрнутую галку. Бумага истончилась на сгибах.
Рина не знала, кто её рисовал и видел ли этот ребёнок море вообще.
Стеллажи старели по-разному. Где-то пыль лежала плотным серым слоем. На боковинах оставались карандашные числа, зарубки ножом, аккуратно заменённые штифты. Одну ножку надставили куском другого дерева так точно, что разницу заметили не сразу.
— Подождите. На кромке, — сказала Мира от порога.
Она показывала на край нижней полки.
Под пылью на кромке одной из полок проступали буквы.
РИ
Рина подошла ближе.
— Не касаться, — напомнила Сена.
Замерщик сдул пыль резиновой грушей. Серое облачко поднялось и осело на его рукаве.
На дереве было выведено карандашом:
РИНА
Не на новой служебной бирке. Старым почерком, глубоко вдавленным в мягкую сосну.
На полке лежал оборванный угол плотной бумаги. Виднелась часть рамки и две цифры. Ни города, ни времени, ни имени.
Рядом оставался пустой прямоугольник.
Вокруг лежала старая пыль. Внутри было чисто, только посередине тянулась тонкая серая метка. Ни на полке, ни в старых надписях не было указано, от какой вещи остался след.
Рина подняла руку.
Перчатка была велика. Пустые кончики пальцев накрыли две цифры на обрывке, не касаясь бумаги.
Рина остановила руку и опустила её.
Ивар в коридоре ничего не сказал.
— В журнал, — сказала Сена. — Полка с именем Рины. Бумажный фрагмент. Пустой участок с серой меткой.
— Время появления метки не установлено, — сказала Рина.
Сена кивнула.
Писарь исправил запись.
Мира обхватила себя руками.
— Я не разрешаю ничего отсюда забирать.
Сена закрыла один журнал и открыла другой, тоньше.
— Пока и не забираем.
— А потом?
— Потом будет решение об изъятии или хранении на месте.
— Это вещи нашей семьи.
— Вы не опознали почти ни одной.
— От этого они не стали вашими.
Сена ответила без раздражения.
— Поэтому они пока остаются здесь.
Рина услышала слово «пока». Мама тоже.
Мира продолжала смотреть на бирки, пока замерщики переходили к правой стене.
До правой стены добрались ещё через шесть минут. Орена впустили после Миры. Он встал рядом с ней у первой отметки, держался прямо, но дышал ртом, будто лестница отняла больше сил, чем он хотел показать.
— Там, ниже, — сказал он.
У дальней ножки стеллажа лежал плоский футляр. Тёмная кожа растрескалась по углам, ремешок был заменён новым. Шов шёл мелкими одинаковыми стежками.
— Вы его знаете? — спросила Сена.
— Нет.
Ответ прозвучал слишком быстро.
Замерщик отметил мелом место, где лежал футляр, и перенёс его на край той же полки.
Рина увидела, что место старого разрыва зашито тонкой вощёной нитью. Так чинили вещи в их доме: некрасиво, зато чтобы второй раз рвалось уже в другом месте.
Мира провела взглядом по стежкам.
— Это ты шил.
Орен не посмотрел на неё.
— Я много чего шил.
— Вот именно так.
Сена подняла ладонь, останавливая разговор.
— Сначала записываем внешние признаки.
Писарь закончил. Замерщик поддел застёжку стержнем.
Крышка поднялась.
Внутри лежал маленький камертон.
Тёмный металл потускнел, но зубцы были целы. На каждом сидело по маленькому сдвижному грузику. Рядом, в выемке, лежал короткий ключ для настройки.
Орен отступил на полшага.
— Не мой.
— Никто не сказал, что ваш, — ответила Сена.
Мира ничего не сказала. Только убрала руку с его локтя.
— Не касаться, — распорядилась Сена. — Записываем содержимое и закрываем.
Рука Орена двинулась раньше, чем замерщик успел закрыть футляр.
Орен взял камертон за ножку — двумя пальцами, точно ниже середины. Повернул зубцами от лица и ударил о мягкий край ладони.
Чистый звук разошёлся по комнате.
Он был тихим, но полки будто стали ближе. Пыль на дереве не дрогнула. Свет не изменился.
— Всем стоять, — сказала Сена. — Печать?
— Целая.
— Шов?
— Без изменений, — ответил Тав.
Орен поднёс камертон к уху, нахмурился и сразу потянулся за ключом.
— Ниже, — сказал он.
Повернул ключ едва заметно. Снова ударил о ладонь.
Второй звук был выше.
Только тогда Орен увидел собственную руку.
Замер.
— Писарь, нарушение доступа в журнал. Орен, положите предмет.
Он не послушал с первого раза.
Камертон продолжал звучать между его пальцами. Ладонь Орена нашла точное место, где гасили звук, но он отдёрнул её.
Рина осталась у своей полки.
Орен медленно положил камертон на полку.
На нижней стороне доски пыль была смазана его пальцами. Под ней обнаружилась карандашная метка: две короткие линии и одна длинная между ними.
Он посмотрел на неё и закрыл глаза.
— Вы знаете эту отметку? — спросила Сена.
Орен молчал.
Карандаш писаря остановился над журналом.
— Орен, — сказала Мира.
Он открыл глаза. Посмотрел не на жену и не на Сену.
На Рину.
— До тебя несущим этого дома был я.
Орен разжал руку.
Камертон всё ещё звучал на деревянной полке.
Глава 5
— Не трогать.
Звук ещё не успел стихнуть, а Сена уже стояла рядом с Ореном.
Она не схватила его за руку. Только встала между ним и полкой.
— Камертон положен. Руки опустите. Ключ оставьте где лежит.
Орен смотрел на металл так, словно всё ещё чувствовал его между пальцами.
— Я положил.
— Я вижу.
Сена протянула ладонь замерщику.
— Футляр закрыть. Отдельная бирка на предмет, отдельная — на нарушение. Комнату освобождаем.
Писарь снова склонился над журналом. Карандаш пошёл быстро, с сухим шорохом. Он назвал время, затем повторил вслух: «Самовольное извлечение, настройка, два удара, предмет возвращён на полку» — и только после этого посмотрел на Орена.
— Признание тоже дословно? — спросил он.
— Дословно, — сказала Рина.
Сена повернула к ней голову.
Рина стояла у своей полки. Пустой прямоугольник никуда не исчез. Оборванный угол бумаги тоже. Всё осталось на месте, только комната вдруг стала меньше — от людей, от журнала, от одной фразы, которую уже нельзя было затолкать обратно в отцовский рот.
— «До тебя несущим этого дома был я», — повторила Рина. — Запишите.
Писарь записал.
Орен закрыл глаза на секунду.
— Рина.
— Потом.
Слово вышло ровным. Рина прижала руки к бокам и осталась у полки.
Замерщик накрыл камертон крышкой и стержнем застегнул ремешок футляра. На узел легла белая бумажная полоса с подписью Сены.
Тав всё ещё держал створку.
— У меня ремень сводит пальцы.
— Ещё двадцать секунд, — сказала Сена.
Она вывела людей в обратном порядке: сначала Миру и Орена, потом писаря, замерщика, Рину. Последней вышла сама. Тав убрал деревянный упор. Дверь закрылась без помощи, медленно, как обычная тяжёлая дверь, которую отпустили слишком осторожно.
Белая печать вокруг неё осталась целой.
Сена провела по стыку контрольной полосой. Полоса не изменила цвет.
— До отдельного распоряжения доступ Орена к объекту запрещён.
— Я и не собирался туда возвращаться, — сказал Орен.
— Хорошо. Значит, исполнить запрет будет несложно.
Тав фыркнул и сразу сделал вид, что кашлянул.
Сена поставила подпись на новой бирке и прикрепила её к дверной ручке.
Камертон за стеной больше не звучал, и тишина раздражала Рину сильнее прежнего звука.
Сена оставила Ивара у внешней линии — дождаться сменщика и передать диспетчеру время двух ударов.
— Теперь рассказывайте, — сказала Мира.
Орен сделал шаг к лестнице и остановился.
— Не здесь.
— А где? У тебя за дверью? — спросил Тав. — Очень подходящее место для семейной открытости.
— Тав, — сказала Мира.
— Что? Я сегодня уже узнал про комнату, которой нет, и отца, который был кем-то до Рины. Хочу хотя бы стул.
— Стул будет, — сказала Сена. — Разговор — после оформления первичных показаний.
— Это одно и то же.
— Нет.
Она сказала это так спокойно, что даже Тав не нашёл, чем продолжить.
В кухне пришлось развернуть стол. Красная стойка перекрывала привычный проход, поэтому Мира поставила чайник на край плиты, а бумаги перенесла с подоконника. Среди квитанций лежал сложенный лист с печатью мастерской и словами «защищённая доля». Мира слишком быстро задвинула его под стопку.
Тав снял с края стола синий конверт. На обратной стороне было напечатано: «Морской квартал». Он сложил конверт пополам, потом ещё раз и убрал в карман.
Рина заметила. Ничего не спросила.
Сена посадила Орена отдельно, ближе к окну. Писарь открыл чистую страницу.
— Сначала устанавливаем, что именно нам известно, — сказала она. — Признание не подтверждает способ передачи. Навык обращения с предметом не подтверждает договор. Семейная память не заменяет акт.
Орен усмехнулся без веселья.
— Вы всегда так разговариваете, когда человек только что сказал вам правду?
— Особенно тогда.
Рина придвинула к себе пустую чашку. На дне засохло кольцо от утреннего чая.
— Нужно три записи.
Карандаш Сены замер над строкой.
— Какие?
— То, что помню я. То, что помнит он. И первоначальный акт. Не выписка из реестра — сам акт и все изменения после него.
У окна скрипнул стул. Орен поднял голову.
— Ты думаешь, я вру?
— Ты одиннадцать лет молчал. После этого упрощённой проверки не будет.
Край стола впился Мире в ладонь.
Сена кивнула писарю.
— Запрос в районный архив. Оригинал, копии вкладок, журнал изменений по дому и все записи мощности за одиннадцать лет. Отдельно запросите основание каждой прибавки.
Писарь закрыл журнал и встал.
— Сейчас?
— Нет, после обеда, когда документы станут менее старыми.
Он убрал карандаш за ухо и вышел.
Тав проводил его взглядом.
— Кажется, она умеет шутить.
— Я не шутила, — сказала Сена.
— Так даже лучше.
Перед писарем оставалась чистая строка.
— Начинайте с последнего факта, в котором уверены.
Рабочую перчатку с неё сняли ещё у комнаты. На ладони осталась бледная полоса от грубой подкладки, и Рина провела по ней большим пальцем.
— Отец лежал на полу.
Орен дёрнулся.
— Где?
— В восточном коридоре. Перед детской. Там тогда ещё не было двери в мастерскую, только шкаф Миры и отметки на косяке.
— Мои отметки, — сказал Тав.
— И мои. Ты был ниже ручки.
Тав открыл рот, потом закрыл.
Рина продолжила:
— Было темно. Не совсем. Лампа мигала. Я помню доску у стены. Из неё торчала заноза, и я содрала ладонь, когда опустилась рядом. Помню его руку. Тяжёлую. Он не мог ею пошевелить.
— Я мог, — сказал Орен.
— Нет.
Он посмотрел на неё.
— Не мог, — повторила Рина. — Может, через минуту смог. В тот момент — нет.
Сена не вмешалась. Только подняла карандаш, показывая Орену, что его возражение тоже записано.
— Что вы сказали? — спросила она Рину.
— Не знаю.
— Он утверждает, что вы согласились взять всё.
— Я ещё не слышала, что он утверждает.
Ладонь Орена прошла по лицу и зацепилась за щетину.
— Ты кричала.
— Это я помню.
— Ты сказала: «Отдай мне».
Мира покачала головой.
— Не так.
Сена подняла руку.
— Ваша версия будет отдельно.
— Я была там.
— Поэтому отдельно.
Мира отодвинула от себя чашку.
Рина попыталась найти фразу внутри памяти. Там был пол. Отцовский воротник, расстёгнутый неправильно. Кровь на собственной ладони. Треск, от которого мелкая пыль падала на волосы. Ещё было ощущение, что если она не сделает что-то сразу, отец останется на полу навсегда.
Слова не вернулись.
— Я могла сказать что угодно, — сказала Рина. — Мне было семнадцать. Он лежал и не вставал.
— Возраст в акте есть, — ответила Сена. — Состояние нужно подтвердить.
— Подтвердите, — сказала Рина. — Но не дописывайте за меня точную фразу.
На полях появилась короткая отметка.
Орен смотрел на руки. Под ногтем большого пальца осталась тёмная полоска от ключа камертона. Он уже дважды тёр её о брюки.
— Я услышал дом за три года до этого, — сказал он. — Сначала только восточную стену. Потом основание под мастерской. После зимы — лестницу. Каждый раз можно было подождать. Найти людей. Поставить опору. Но так было дольше.
— И ты брал, — сказала Мира.
— Я отвечал.
— И для тебя это было одним и тем же?
Ответ не пришёл сразу. Орен поднял глаза на Рину.
— Тогда я думал, что одно.
Никто не сказал «ну конечно». Оно и без слов стояло на кухне, между чашками и красной стойкой.
— В ночь передачи? — спросила Сена.
— Просела детская. Я уже держал основание и лестницу. Попытался взять ещё. Ноги отказали. Потом руки.
Рина вспомнила вес его ладони.
— Я хотел сказать ей: «Не трогай стену».
— Хотел? — спросила Мира.
— Не знаю. Думал, что говорил.
И это легло в протокол.
— Дальше.
— Рина встала у шва. Положила руку. Дом перешёл на неё.
— Весь? — спросила Рина.
Орен молчал слишком долго.
— В тот момент стало тихо.
— Ты опять не ответил.
— Другого у меня нет.
— А утром?
— Ты ходила. Ела. Ругалась, что опоздаешь.
— Куда?
Он посмотрел на Миру.
— Не помню.
Рина едва не рассмеялась. Одиннадцать лет её жизни снова упёрлись в человека, который даже не помнил, куда она спешила утром после того, как помогла ему встать.
— Что было с тобой? — спросила она.
— Я поднялся.
— Кроме этого.
Тёмный след под ногтем не стирался. Орен всё равно тёр его большим пальцем.
— Перестал слышать дом целиком. Иногда — отдельные места. Восточную стену. Комнату Тава. Потом и это ушло.
— И тебя это устроило?
— Нет.
— Но меня ты не остановил.
— Я говорил тебе не лезть к швам.
Мира резко отодвинула стул.
— Ты говорил ей быть осторожнее, — сказала Мира. — Это ты называл попыткой?
Орен посмотрел на жену.
Она побледнела, но не отвела взгляд.
— Я знала, что в ту ночь что-то перешло, — сказала Мира. — Видела, что он встал, а у тебя на руке появилась первая линия. Я не знала про акт. Орен сказал: «Дом сам выбрал того, кто выдержит».
— Я тоже так думал.
— Очень удобная мысль, — сказала Рина.
Орен кивнул.
Он не спорил. Рина всё равно не отпустила пустую чашку.
— Тав? — спросила Сена.
Он всё это время сидел у плиты. Синий конверт торчал из кармана и упирался краем в столешницу.
— Мне было шесть. Я помню, что несколько дней спал у них в комнате, потому что в моей стояли подпорки. Потом подпорки убрали. Рина стала злиться, если я качался на стуле. Всё.
— О договоре?
— О каком именно? Которого никто не видел или который все считали вечным?
— О любом.
— Нет.
Сена поставила точку.
— Ваше незнание тоже показание.
— Наконец-то я полезен тем, что ничего не знаю.
Чайник закипел. Мира выключила огонь, но воду не налила. На столе стало тесно от пустых чашек.
Писарь вернулся через два часа с курьером и серой архивной папкой, перетянутой новой бечёвкой. Дождь успел начаться и закончиться; на крышке остались тёмные капли.
Сена сверила номер запроса и подпись выдавшего, затем разрезала бечёвку.
Первый лист был тонким, почти прозрачным по сгибам.
Орен узнал его сразу.
— Это он.
— Не касаться, — сказала Сена.
— Я помню бумагу.
— Бумага вас не забыла. Этого достаточно.
Она разложила акт на чистой доске. Писарь закрепил углы стеклянными грузиками.
Рина наклонилась ближе.
Вверху стояла дата той ночи. Ниже — адрес дома, имя Орена и её собственное. В графе «возраст» — семнадцать лет. В строке «основание»: «аварийный ответ при проседании восточного участка».
В строке «срок»: «до установки постоянных опор и повторного замера».
Рина прочитала строку дважды.
— Где «всё»?
Орен не ответил.
Сена перевернула следующий лист.
Через девять дней временный ответ признали устойчивым. В графе «мощность» появилась запись: «единственная доказанная в доме». Ещё через месяц — лестничный узел. Через год — основание мастерской. Потом водосток, северная стена, перекрытие над кухней.
Под некоторыми строками стояла подпись Орена. Под двумя — Миры. Под большинством — только номер инспектора и прямоугольный штамп.
Подписи Рины не было ни под одной.
— Почему я никогда этого не видела? — спросила она.
Орен смотрел на первую страницу.
— Нам говорили, это технические продления.
— Вам.
— Да.
Мира наклонилась над листом о мастерской и прочитала строку со своей подписью.
— Я подписывала доступ к фундаменту.
— Здесь записано согласование нагрузки, — сказала Сена.
— Я не знала.
— Это будет внесено в ваше показание.
Мира подняла глаза от своей подписи.
Рина не отвела глаз. Мира подождала, но Рина не стала заканчивать фразу за неё.
Тав подошёл к столу.
— То есть сначала она спасла его на одну ночь, а потом вы постепенно вписали весь дом?
— Не «вы», — сказала Сена. — Я в то время не работала в этом округе.
— Служба.
— Служба, владельцы и реестр. В разных строках — разные основания.
— Но тело одно.
Карандаш Сены на секунду перестал двигаться.
— Да.
Сена не стала защищаться. В новой записи писарь зачеркнул «служба» и развёл основания по трём строкам.
Рина перелистала выписку до конца.
— В журнал нужно внести всю последовательность.
— Он уже перед вами, — сказал писарь.
— Передо мной папка. В журнале дома до сих пор записан постоянный добровольный перенос.
Сена провела пальцем над строками, не касаясь бумаги.
— Подтверждён аварийный ответ. Позднее расширение — по реестровым основаниям. Авторство части поправок не установлено.
— Моего согласия на расширение здесь нет.
— Подписи нет.
— Тогда так и запишите.
Несколько секунд строка оставалась пустой.
— Вносите: «Новая запись согласия носителя на расширение объёма не обнаружена».
Карандаш прошёл по новой строке и остановился у точки.
— И нарушение Орена отдельно, — сказала Рина.
Орен поднял голову.
Она не посмотрела на него.
— Отдельно, — подтвердила Сена.
Писарь дочитал новую запись вслух. Рина ждала до последнего слова. Потом взяла карандаш и поставила короткую отметку об ознакомлении.
Сена начала складывать листы по порядку. На предпоследней странице остановилась.
— Не сходится.
— Что? — спросил Тав.
Она снова развернула выписку и положила рядом текущий замер дома.
Сена сложила значения один раз. Потом второй.
Писарь подвинул к ней журнал.
— Семейные участки заканчиваются здесь.
Сена указала на строку над итогом.
Ни кухни, ни лестницы, ни мастерской в ней не было. Только дата — ровно три года назад — и короткий код участка.
— Это не наш адрес, — сказал Орен.
— Я вижу.
Рина наклонилась над листом.
Расхождение в итоговой сумме точно совпадало с величиной этой строки.
— Кто живёт по этому коду? — спросила она.
Сена не ответила.
Глава 6
До полудня оставалось два часа и одиннадцать минут.
Рина написала это вверху листа и положила под строкой три бумаги.
На первой стоял штамп вокзальной кассы: «Поздний возврат билетов принимается до двенадцати». На второй — номер комнаты над мастерской и требование вернуть ключ до шести вечера. Третья была от управляющей из Лассы. Там просили подтвердить день выхода на работу.
Ответ ждали ещё вчера.
— Можно оплатить ещё неделю, — сказала Мира.
Она стояла у плиты и резала хлеб слишком тонко. Один кусок уже развалился под ножом, но она всё равно положила его к остальным.