- -
- 100%
- +
Голова раскалывается. Я тру виски, давя на боль, будто могу вправить ею мозги на место.
Дверь приоткрывается. Мария. Сейчас еще ее не хватало! В руках – поднос с чашкой кофе. Она входит бесшумно, ставит чашку на край стола. И тут же, рядом с блюдцем, кладет две белые таблетки. Обычный аспирин. Потом так же бесшумно разворачивается и выходит, не сказав ни слова.
Я смотрю на таблетки. Потом – на захлопнувшуюся дверь.
Это не забота. Не сочувствие. Это – наблюдательность. И такт. Чистейший, беспримесный профессионализм. Она увидела симптом – начальник в ярости, трёт виски. Диагностировала – головная боль от напряжения. Назначила лечение – анальгетик. Минимальными средствами. Не задавая вопросов. Не пытаясь заглянуть в душу, куда я никого не пускаю.
И это… это вызывает во мне не раздражение, а дикое, почти незнакомое чувство уважения. Она не пытается утешить. Она просто решает мелкую практическую проблему, чтобы я мог продолжать делать своё дело. Она относится ко мне не как к монстру, а как к… коллеге, у которого случился сбой. И это чертовски ценно. Потому что любое «сочувствие» сейчас было бы фальшью, которую я бы с наслаждением размазал по стене.
Я глотаю таблетки, запиваю кофе. Горечь прогоняет часть тумана в голове.
Выйдя через пару часов размять ноги, я вижу её. Вернее, вижу сначала ребёнка. Маленькую девочку, сидящую на стуле у стола Марии. Кучерявые светлые волосы, огромные, не по-детски серьёзные голубые глаза. Прямо как у… Её рисунки разложены повсюду.
И что-то сжимается у меня внутри. Грубо, болезненно. Моя Алиса была примерно такой же, когда её увезли семь лет назад. Такие же большие глаза. Только карие. Мои.
Я стою и смотрю, как девочка что-то увлечённо рисует, а Мария, не отрываясь от монитора, одной рукой поправляет ей прядь волос. Простой, автоматический жест. Материнский.
Ноги сами несут меня к ним. Я не выдерживаю.
Мария поднимает на меня взгляд – настороженный, готовый к защите. Я игнорирую его, опускаюсь на корточки перед девочкой, чтобы быть с ней на одном уровне.
– Привет, – говорю я непривычно хрипло. – Как тебя зовут?
Она изучает меня своими голубыми прожекторами.
– Настя. А ты кто?
– Я Саша. Работаю тут.
– Моего брата тоже Саша зовут, - произносит это милое создание. – А ты умеешь рисовать? – она показывает на свои каракули. Дом, солнце, какое-то четырёхногое существо, возможно, кошка.
– Не очень, – говорю я. Но рука уже тянется к карандашу, валяющемуся на столе. Я беру чистый лист. И веду линии. Не думая. Просто рука помнит. Чёткие, угловатые контуры. Длинный капот, низкая посадка, агрессивная линия крыши. Схематичный, но узнаваемый силуэт гиперкара. За минуту на бумаге возникает чертёж скорости и мощности.
Настя замирает, открыв рот. Потом смотрит на меня с таким чистым, неподдельным восхищением, от которого что-то ёкает в груди.
– Ух ты! – выдыхает она. – А ты… художник?
Я фыркаю, отдавая ей рисунок.
– Нет. Я тот, кто их продаёт.
В этом – весь я. Не создатель. Не творец. Добытчик. Завоеватель. Человек, который превращает красоту и скорость в деньги.
Это всё, что я умею. И всё, что у меня осталось.
Я поднимаюсь и встречаю взгляд Марии. В её глазах нет благодарности. Есть сложная смесь удивления, оценки и… какой-то глубинной печали. Она видела, как я смотрел на её дочь. И, кажется, поняла что-то. Что-то важное.
Я сухо киваю ей и ухожу обратно в свой кабинет. К своим цифрам. К своей ярости. К своему бессилию.
В памяти – яркий, как вспышка, образ: голубые детские глаза, полные восхищения не перед «художником», а перед тем, «кто их продаёт». И понимание, что в чужой, пахнущей детством дочери, я на секунду увидел отблеск своей, потерянной. И это больно.
Гораздо больнее, чем любая головная боль.
Глава 15. Мария
Я вижу, как к моему кабинету направляется Горностаев. Сейчас устроит разнос, как обычно – с громом и молнией – за то, что в священных стенах «Apex Grand» находится ребёнок. Готовлюсь к битве. Внутри всё сжимается в тугой, стальной комок. Моя рука лежит на спинке стула Насти, готовая в любой момент стать щитом.
Но он входит… тихо. Не то чтобы осторожно – его шаги всё равно тяжелы и уверенны. Но нет той разрушительной энергии, что обычно предваряет его появление. Он выглядит… разбитым. Да, именно так. Его лицо, обычно являющее собой образец холодной, высеченной из камня уверенности, сейчас серое и уставшее. И в глазах – пустота, в которой плавает какая-то тёмная, знакомая мне боль.
Та боль, что бывает от собственного бессилия.
Он игнорирует меня. Совершенно. Его взгляд упирается в Настю, и в нём что-то происходит. Что-то такое глубокое и личное, что я инстинктивно прижимаю дочку к себе.
Он опускается перед Настей на корточки. Этот человек, перед которым трепещет весь офис, присел, чтобы быть на одном уровне с шестилетней девочкой. Моё сердце ухает куда-то вниз.
Я смотрю, затаив дыхание. Смотрю, как его рука – большая, с чёткими венами, привыкшая сжимать руль дорогой машины или размашисто подписывать приказы, – берет карандаш. Он берет его не так, как беру я или Настя. Он берет его осторожно, почти нежно, кончиками пальцев, как будто боится сломать хрупкий грифель или испугать ребёнка.
Контраст настолько невероятный, что я не верю своим глазам. Хищник… и человек. Не просто человек – отец. В его простом жесте читается память тела. Знание, как держать что-то маленькое и хрупкое.
И я вдруг с абсолютной ясностью понимаю – у него есть ребёнок. И он его любит. Любит безумно, отчаянно и, судя по боли в его глазах, как-то безнадёжно.
Он не рисует солнышко или котика. Он снова, как недавно на другом детском рисунке, набрасывает на листе стремительные, резкие линии. И на бумаге возникает схема. Дух скорости, заключённый в угловатые формы.
Настя смотрит, заворожённая. Она чувствует в этих линиях силу, и её детская душа, как и любая, тянется к ней.
«А ты художник?» – спрашивает она с чистым восхищением.
«Нет. Я тот, кто их продаёт.»
В его ответе нет ожидаемой гордости. Только какая-то горькая, исчерпывающая констатация факта. Вот кто я. Не творец. Не отец, который может быть рядом. Продавец. Добытчик из другого измерения. И это всё.
Он уходит так же тихо, как и пришёл, оставив после себя не привычный ледяной сквозняк, а тяжёлую, почти осязаемую тишину. Тишину, полную недоумения.
Настя, вернувшись к своим фломастерам, через некоторое время отвлекается. Она подходит к огромному панорамному окну, за которым как на ладони лежит город. Прижимается лбом к прохладному стеклу и молчит. Потом оборачивается, и её голубые глаза задумчиво серьёзны.
– Мама, а мы здесь как в аквариуме? Все смотрят?
Мудрость не по годам сжимает мне сердце. Она уловила самую суть этого места. Мы – за стеклом. Нас наблюдают. Оценивают. И мы наблюдаем сами, пытаясь понять правила этой новой, странной среды.
– Немного так, – честно отвечаю я, подходя к ней. – Но мы тут ненадолго. Вечером пойдём домой.
– А тот дядя… он тоже в аквариуме? – спрашивает Настя, кивая в сторону кабинета Александра.
Я смотрю на матовое стекло его двери. За ним скрывается неистовый ураган в дорогом костюме, который только что нарисовал машину моей дочке с такой осторожностью, как будто держал в руках не фломастер, а хрустальную волшебную палочку.
– Думаю, да, солнышко, – тихо говорю я. – Только его аквариум… самый большой. И, наверное, самый пустой.
Она кивает, удовлетворившись ответом, и бежит обратно к своим рисункам. А я остаюсь стоять у окна, глядя на отражение офиса в тёмном стекле.
Всё перевернулось. Монстр обрёл человеческое лицо. Оказалось, что под слоями цинизма, высокомерия и ярости бьётся чьё-то разбитое сердце. И этот кто-то любит своего ребёнка. И, возможно, именно эта любовь и невозможность её реализовать сделали его таким – колючим, опасным и невыносимым.
Мне вдруг стало неловко за свой страх. За свои колкости. За то, что я видела в нём только угрозу. Теперь я видела рану.
И это было в тысячу раз опаснее.
Потому что раненый зверь – самый непредсказуемый. И самое ужасное – что мне вдруг, против всей воли, захотелось… не исцелить. Нет, это слишком пафосно и нереально. Но захотелось понять. Увидеть, что ещё скрывается за этим гранитным фасадом.
Я отворачиваюсь от окна. Нет, Мария. Не надо. Это скользкая дорожка. У него своя война. У тебя – своя. Ваши миры не должны пересекаться дальше рабочих перепалок и детских рисунков.
Но семя было брошено. И оно уже дает первые, тревожные ростки.
Я смотрю на дверь его кабинета и впервые думаю не со страхом, а с острым, запретным любопытством.
Кто ты на самом деле, Александр Горностаев? И почему твоя боль отзывается такой странной, щемящей нотой во мне?
Глава 16. Мария
Пятница. До новогоднего корпоратива два дня, а я стою перед зеркалом в примерочной дорогого бутика в полной прострации. Люся*, мой личный стилист от бога и по совместительству лучшая подруга, смотрит на меня как на безнадёжного пациента.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.