- -
- 100%
- +
– О, а я тебя жду, – от тумбы рекламной раздался мальчишеский голос, замерзший и отчаянный. – Мне возвращаться скоро, а ты все не идешь!..
Звонок переливчато полетел по квартире. Ника крикнула:
– Мама, я открою!
Открыла дверь. Русые волосы, серые глаза в черных длиннющих ресницах. Черная толстовка, черные кеды…
Девчонка пожала плечами. Незнакомый парень в травянисто-зеленой куртке и мальчишка лет десяти стояли на площадке. Они переглянулись.
– Живая. Только челка на месте, – улыбнулся тот, что в зеленой куртке.
– Ага, – рассмеялся пацан.
– Привет, – сказала Ника. – Вы, наверное, ошиблись.
И закрыла дверь.
Шульгин с Василием переглянулись.
Васька криво усмехнулся.
– Да нет… – возмутился Шульгин и позвонил опять.
Открыла пожилая женщина, сказала, что она их не знает, что не надо хулиганить…
Техподдержку застать дома все не удавалось. Или не открывал? Придя в очередной раз, Шульгин набрал номер квартиры. Еще раз. Уже собрался уходить, когда наконец домофон ожил и вздохнул. Послышался звук открываемой двери.
Четырнадцатый этаж, дверь направо. Открыто.
Михаил Сергеевич восхищенно протянул из темноты коридора:
– Вот настырный! Ну, проходи.
Развернулся и скрылся в кухне, оттуда скомандовал следовать за ним. Щелкнул чайником. Шульгин вошел. Хозяин уставился на него, остановившись напротив, скрестив руки на груди.
Техподдержка оказался мужиком не старым. Аккуратная борода с проседью, потертые джинсы, клетчатая рубашка. На лбу торчала линза с подсветкой. Цепкие серьезные глаза сверлили, кажется, насквозь. Наконец он сказал:
– Я тебя узнал, в памяти Никиной видел. Кто же мой адрес-то дал, а? Да садись ты, коль пришел, что с тобой делать!
– Не давали, – рассмеялся Шульгин, осторожно присаживаясь на шаткий табурет, стоявший возле входа, оглядываясь, насколько удобно оглядеться, когда заявился непрошено. Кухня светлая, небольшая, все функционально – руку протяни, никаких штор, тряпочек, прихваточек, картинок. Пластик оливковый с серым, блестящие поверхности, по столу к хозяину прошагал робот-нарезчик. Шульгин усмехнулся, рассеянно добавил: – Я им документ предъявил.
– Да какой же такой документ? Не положено, и все тут! – Видно было, что Михаил Сергеевич вроде бы и рад, но в то же время заметно злился.
– Ну так получилось, разрешили увидеть вас, проконсультироваться, – дернулся Шульгин раздраженно. Но зла не было, было ощущение пустоты и ненужности слов. Просто он дал слово Василию, что найдет Техподдержку. Нашел, и что? Глухая стена, как тогда в Техцентре. И Шульгин сказал, покривившись, будто зная наверняка, что говорит никому не нужное, ну разве что Ваське да ему самому: – Понимаете, Михаил Сергеич, вот Васька Луков ходит ко мне в группу кукольных мастеров, теперь ходит. Ника у него отмечена в единственных родственниках, и он хотел ее увидеть. Как объяснить пацану, что Ника его больше не узнает, подскажите? А может, можно как-то… восстановить… что-нибудь?
Михаил Сергеевич озадаченно вытянулся лицом.
– О как. Что-нибудь восстановить, значит. Будто ухо это, например, или палец!
Щелкнул в тишине чайник, отключившись.
Михаил Сергеевич набрал доставку, заказал сливочное масло, свежий хлеб, сыр. Засыпал и заварил кипятком ароматный рассыпной чай. Действовал он с расстановкой, молча.
– Доставка минут через пять-десять будет, – буркнул он, посмотрел, будто изучающе, на гостя. – Они тут у меня под боком, в соседнем доме обитают. О! Уже…
Звонок в домофон сорвал хозяина с места…
Вскоре он шуршал, разворачивал свертки.
– Значит, говоришь, Васька Луков к тебе ходит… – задумчиво сказал он. – Сейчас будем чай пить! Настоящий, без заменителя вкуса. Чай крепкий, сладкий, хлеб с маслом, настоящим! Сыр. Лимон по вкусу. Отец научил. Говорил, если чувствуешь себя плохо, голова болит – завари чай крепкий, сахару три ложки на стакан. Меньше нельзя, не поможет. Это он говорил, – объяснял Михаил Сергеич. Налил заваренный чай, добавил кипяток в кружки и все посматривал исподлобья. Улыбнулся вдруг: – Честно говоря, рад я тебе, ведь мои обычные гости – искины. Хорошие они люди, выслушают, подскажут, душевные, в общем, а чаю не пьют! Ну, угощайся!
Робот-нарезчик уже настрогал лесенкой лимон, покрывшийся каплями сока, сыр в мелких дырочках, черный хлеб с семечками, плотный, весь в муке. Михаил Сергеич подумал и с криком «О!» откуда-то из-за спины, с подоконника, выудил вазочку с шоколадными конфетами.
Шульгин хмыкнул. Он сидел на табурете, стянутом металлическими полосами, и боялся пошевелиться, чтобы тот не развалился под ним. Сегодня он отстоял смену в магазине, потом ушел в театр, потом бродил по улицам, устал как черт. Но хождения по улицам приносили порой больше, чем неделя работы в магазине. Его Гоша-фонарщик получился удачным и шел с ним рядом, ставил свой фонарь, зажигал его. Все не получалось, чтобы Гоша шел и шел, особенно в дождь или в мокрый снег, вечно он от сырости тормозить начинал и останавливался. Но Гошу полюбили и ждали в магазинах и у кинотеатра. Деньги капали не в шапку, конечно, а на счет, сайт Шульгина уже многие знали. Теперь с Васькой деньги нужны будут, это не то, что раньше – «пришел домой, есть нечего, а и ладно». Васька часто заходил к нему.
– Срок Василия закончился, и он опять в детдоме, – сказал Шульгин, слопав пару бутербродов с маслом, запив горячим ароматным чаем. – Он меня возле Краеведческого как-то нашел. Раньше там меня видел и узнал, когда с Никой к нему приезжали. Спросил, где Ника. Ну я его взял на выходной, мы ее и отыскали. А она не узнала. Васька расплакался у подъезда, хоть, казалось, и крепился, пока перед дверью стояли.
– Не узнала, говоришь, – смотрел, не отрываясь, Михаил Сергеич, жуя, подсовывая гостю то масло, то сыр, то булочки с ветчиной. – Откуда же ты и тот адрес взял? Ушлый ты парень.
– Она успела… до того… Смеялась, что ее новая семья живет совсем близко от театра, вот и сказала.
– Понятно, – сказал Техподдержка. Побрякал ложкой, переставил кружку. Пристукнул легонько кулаком по столу и вдруг будто решился, принялся рассказывать: – Ника перестала проходить техобслуживание, как узнала про брата. Она стала бояться, что тогда забудет Ваську. А больше у Васьки никого нет. Есть папаша, но наркоман… Н-да… Ника – крутой, конечно, искин пятого поколения. Они вечные, но их возможностей не хватает на все жизни, это нормально, это и не предполагалось. Людям на одну-то не хватает. Этим и занимается техобслуживание, отбрасывает ненужные привязанности. Люди некоторые и сами с этим неплохо справляются, а искин не может. Не суть. Нашли ее тогда в таком состоянии, что узнать нельзя. Правда, больше поверхностные повреждения. Мышь показывает, что Ника успела, ушла с рельс, но зацепило, тащило за поездом вплоть до сортировочной. В общем, заказчик очень просил, и Нику восстановили… Очень она им понравилась на собеседовании. А может, спасти ее захотели. Да Нику все любили. – Михаил Сергеевич посмотрел, как парень встал и ушел к окну. Сказал ему в спину: – Ты не дергайся, я не все сказал.
Шульгин повернулся. Взгляд тяжелый.
– Она перед самым тем днем у меня была и попросила снять копию. Собиралась на ТО, боялась.
Шульгин шагнул к столу. Не сказал, выдохнул:
– И что?
– «Что, что»! Подводишь ты меня под монастырь, вот что. Если я Нику восстановлю… В общем, это не в интересах фирмы. Да я и сам не хочу! Лучше ей без прошлого, на черта оно ей?! Васька этот. Мамаша вторая родила, бросила в детдоме, Нику в техцентр назад сдала, а Ника будет тащить все это… У нее другая задача, помогать. Сейчас она прежняя, веселая, ты ее не видел, какая она была…
– Это ей решать.
– Почему? Кто сказал? – вскинулся Михаил Сергеевич. – Захочу, и я решу! Ей так лучше.
– Кто вы такой, что решаете?! – рявкнул Шульгин и сунул руки в карманы. – Она решила, что ей это нужно.
– Она искин.
– У нее есть брат.
– Он ей не брат.
Шульгин отвернулся. Некоторое время стоял, уставившись в стол, в кружок лимона. Схватил и съел лимон. Еще один. Скривился. Повернулся и сказал ровно, будто не кричал только что:
– Восстановите ее. Что, у вас мало искинов, обычных? А она… другая, она в колонию к Ваське ездила, много у вас таких?
Михаил Сергеевич вздохнул.
– Нет, она одна. Почему так вышло, кто его знает? Может, все как у людей. Чем сложнее жизнь, тем и они сложнее становятся, опора. В них ведь много людского заложено, а как иначе, люди придумали. Потому и жаль ее. Васька этот, паршивец! А ну как по наклонной пойдет, в тюрьму сядет? Она будет его всю жизнь вытаскивать, сопли вытирать…
– Вот и нужна ему Ника, чтобы не пойти. Хороший пацан, только отчаянный, жуть берет. Ему надо, чтобы его любил кто-то, – сказал Шульгин. И тихо добавил: – А Нике он нужен. Не видели вы ее с ним. Она счастливая была, что видит его.
– Да видел я все, – отрезал Михаил Сергеич. – Уволят меня с вами! То хоть какую-то работенку подбрасывали.
Шульгин растерянно рассмеялся, почуяв слабину в обороне Техподдержки, и сказал:
– А к нам в театр пойдемте.
Михаил Сергеич укоризненно покачал головой:
– Э-эх, в театр, я искинов пятого поколения делал! А теперь что? Шторы эти, кулисы задергивать?! Да и вообще… Ты вот ее видел? Она спокойная, веселая. Людям хорошо с ней. Это ее работа. Путь, если хочешь. Ты ведь не боишься красивых слов. Ну так это они. Она нужна людям…
– Василий не человек, получается, – буркнул Шульгин, потеряв надежду.
– А-а! Опять за свое. Василий – это Василий. Искин – это искин. Люди могут сорваться, оступиться, искин не должен, он опора… Люди попросили о помощи, она с ними.
– Нам с Васькой нечем оплатить эту помощь, он бы ее позвал. Мне копить и копить, цены у вас в техцентре космические, – сказал Шульгин, развернулся и пошел.
– Иди, иди, ишь! – Михаил Сергеич привстал, но рухнул, прижатый столом. Договорил тихо, в стол: – Ваське оплатить нечем, а и те люди – чем виноваты? Им как быть?!
Хлопнула дверь. Шульгин сбежал по лестнице. Вспомнил, что этаж четырнадцатый, стукнул по кнопке лифта…
Долго шел по улице. Поздно было уже, но на улицах многолюдно, тепло и как-то весенне: зеленой листвой пахнет, под ногами сережки опавшие, будто мохнатые гусеницы. Завтра на работу рано утром… а вечером – стояние на углу. Фонарщика купили. Теперь надо попробовать доделать свистуна. Свистун бил в литавры, а при ударе вместо боя тарелок раздавалась птичья трель, короткая и смешная. Свистун втягивал голову в плечи, сконфуженно оглядывался и бил опять. Что-то заедало, когда раздавалась трель…
Птичья трель по-прежнему заедала. Шульгин рассмеялся и огляделся. Хорошо, хоть зрителей в этот утренний час, в перерыв между спектаклями, было особенно мало. Трое.
Нет, четверо.
Девчонка остановилась прямо напротив Шульгина, посреди тротуара, сунув руки в карманы. Склонив голову, она смотрела на него. Серые большие глаза, черная толстовка, черные кроссовки.
– Здравствуй, Ника, – улыбнулся Шульгин, радость дурацкая подкатила комом.
– Здравствуй, Шульгин, – сказала Ника и пошла.
Шульгин сунул свистуна в рюкзак, догнал ее. Они некоторое время шли молча.
– Значит, ты нас не забыла, – сказал Шульгин.
– Когда вы пришли, я подумала, что вы не обознались, и решила поискать в памяти. Прослушала Мышу и Кубок.
– Мышу и кубок… прослушала… понятно, что тут непонятного, – повторил Шульгин задумчиво.
Ника рассмеялась. Этот смех он у нее любил особенно. Очень тихий. Ему даже казалось, что она так смеялась только с ним. Ника остановилась и достала из рюкзака механическую мышку, Пьеро и обычный кубок. Шульгин вздрогнул, когда Мышь проворчала голосом суховатым и вежливым:
– Ну вот, карты раскрываем, значит.
– На людей надежды мало, расскажет, – возгласил сварливо Кубок.
Пьеро молчал.
– Но Техподдержка… получается, про них знает, – вскинул глаза на Нику Шульгин. И подумал, что ворчит, как этот старый медный Кубок.
– Техподдержка свой человек, – ответила Ника. – Он эту память мне оставляет каждый раз, хоть и ругается. Теперь я к Васе.
Шульгин кивнул. Ясно, значит, на станцию, что тут неясного.
Спустились в переход. Ника шла, вцепившись в лямки рюкзака. Машинально отвечала. Иногда поворачивалась к нему. Слушала. Опять отворачивалась. «Вспомнит и придет… как сегодня пришла, и много лет так будет идти, ну просто не будет меня, а может, и не вспомнит, да и черт с ним», – думал Шульгин, покупая Ваське шоколад и пирожки с яблоком, тот просил «те, которые у перехода продаются, такие, узелком». Оглянулся быстро. Ушла, не догонишь… И рассмеялся. Ника стояла в толпе, глядя на него.
Род Велич
Гуманизация
– Дед, деда!
– Терраформирование – это как сделать из непригодной для жизни планеты Cкажи, а что такое гуманизация? – Маленькая Маринка скачет по гладким каменным плитам, словно играя в классики.
Мы спускаемся от дома на горе вниз по мощеной дороге. Интересно, где она услышала это слово?
– Хороший вопрос. Многие путают «гуманизацию» и «терраформирование», – говорю я, подражая тону лектора из видеоуроковпригодную. А гуманизация – это подготовка уже пригодной планеты для безопасной и удобной жизни земных колонистов. Это как из дикого леса сделать уютный сад, понятно?
Я вдыхаю смолянистый запах кипарисов и саговников, зеленеющих вдоль дороги. Хорошо прижились на здешних камнях. Из зарослей доносятся трели цикад. Райское спокойствие курортного мира.
– Понятно. – Маринка поправляет панамку и тут же перескакивает к новому вопросу: – А что труднее?
– Терраформирование однозначно сложнее и дороже. Уйдет много-много лет работы, прежде чем на новой планете вырастут цветы и люди смогут гулять без скафандров. Пригодные для жизни миры – огромная редкость в нашей галактике!
Дорога изгибается вдоль склона и ныряет в прорезанную в скале террасу. Воздух уже заметно прогрелся с утра, но в тени еще царит приятная прохлада.
– А наша Тейя сразу была пригодная? – не унимается Маринка.
– Да, мир Кесслер-1А был уже обитаем, когда мы прилетели сюда. Я сам участвовал в его гуманизации.
Внучка серьезно смотрит мне в глаза.
– И как, страшно было?
Я морщу лоб, припоминая те далекие времена. Было ли мне тогда страшно?
– Пошел! Пошел! Пошел! – орет над ухом сержант.
Десятки кованых ботинок гремят по железному трапу. Над головой тяжелые лопасти конвертоплана молотят горячий воздух. Высадив космодесантников на жаркий песок, винтокрылые машины снова взмывают в небо.
– Первое отделение – северный вход! Второе отделение – южный! – голос комбата шипит из наушника. – Третье – охраняете периметр и внешние стены. И чтоб ни один таракан не ушел!
Хорошо ему там командовать, наблюдая с безопасного расстояния.
Надо мной нависает черная громада улья. Гора из угрюмых глыб вздымается посреди пустыни, словно гигантский муравейник. И какому дураку пришло в голову прозвать их ульями?
Солдаты первого отделения грузной трусцой движутся в обход. Мы идем прямо, где на возвышении, меж камней чернеет зев прохода внутрь горы.
В первых рядах – уже нюхавшие порох ветераны, они живо карабкаются по голым камням с оружием наперевес и, не сбавляя хода, ныряют в темный провал. «Желторотики» вроде меня, кто только из учебки, стремятся не отстать.
Я невольно замираю над зияющей дырой. В лицо бьет горячий воздух и запах гари.
Сержант Ульман сочувственно косится на меня.
– Первый вылет?
Несмотря на немецкую фамилию, внешностью он больше напоминает мексиканца и говорит на общеземном с заметным арабским акцентом.
– Да не дрожи ты так! – ухмыляется он, щелкая предохранителем своего пулемета. – Там всех тараканов с воздуха напалмом выжгли. Наше дело – убедиться, что все чисто, и отработать раненых. Чтоб не мучились.
Мы спускаемся внутрь последними. Под землей не так уж и темно, извилистые проходы ветвятся во все стороны, местами пропуская свет снаружи. Дыма тут заметно больше, но дышать можно – ветер гоняет по улью воздух с поверхности.
– Тренировки свои помнишь? – пытаясь ободрить, сержант хлопает по баллонам за моей спиной. – Задачи огнеметчика на поле боя?
Я вытягиваюсь в струнку, как на плацу, и заученные слова сами отскакивают от зубов:
– Выявлять противника в скрытых и малодоступных местах! Уничтожать кладки яиц и запасы…
– Ладно-ладно! Молодец! – смеясь, обрывает он. – Смотри, только своих не поджарь. Увидишь кого из недобитых – ты знаешь, что делать. Главное, чтобы они не страдали – мы ж не звери какие-то!
Мы ступаем по черным отполированным камням. Сколько же поколений шлифовали их своими лапами? Под ногами хрустят черепки, пепел, обгорелые железки и дымящиеся куски мяса.
Я застываю, впервые так близко разглядывая тело туземца. У них мало общего с нами – две ноги, две передние лапы с клешнями, похожие на клюв массивные челюсти. Тело сильно обожжено, даже костяные щитки на спине оплавились.
По мрачным тоннелям носится эхо одиночных выстрелов. Наверное, ветераны убеждаются, что живых не осталось. Завяжись ближний бой, уже строчили бы длинными очередями.
Внезапно мой взгляд падает на боковой тоннель. Его что, еще не проверили? По стенам тянутся то ли орнаменты, то ли крючковатые письмена.
За поворотом открывается обширная камера. В стенах чернеют гладкие плиты, гравированные плотными рядами символов. У дальней стены – похожий на кол ритуальный тотем, а под ним – пирамида из яиц.
Я осторожно приближаюсь к находке. Крайние яйца спеклись, но те, что дальше, еще дышат. Я зачарованно рассматриваю, как внутри кожистой оболочки подрагивают полупрозрачные эмбрионы. Затем, опомнившись, тянусь к гашетке. Задачи огнеметчика…
Визг! Нечеловеческий визг раздирает барабанные перепонки. Я успеваю отскочить, зажав уши, и вижу, как между мной и кладкой вырастает массивная фигура.
Существо корчится на четвереньках, заслоняя собой яйца, – то ли ранено, то ли готовится к прыжку. Оружия в клешнях не видно, но разинутый клюв с острыми зубами наводит ужас. Обожженная напалмом кожа свисает лоскутами, существо жутко таращится на меня уцелевшим глазом, вместо другого – месиво зеленой сукровицы.
Этот взгляд меня словно парализует. Я понимаю, что вот-вот погибну, но руки, словно клещи, сжимают ствол огнемета, не в силах дотянуться до гашетки. Это мгновение кажется бесконечным. Но тут по ушам бьет грохот очереди.
Ручной пулемет сержанта строчит у меня за спиной. Я вижу, как трассирующие пули впиваются в тело существа и вылетают с обратной стороны вместе с брызгами зеленой крови. Через несколько секунд все стихает.
– Совсем очумел?! – Сержант отвешивает мне тяжелую оплеуху. – Сразу стрелять надо было или на помощь звать! Это ж самка – они самые опасные! Особенно возле кладки!
Пытаясь загладить оплошность, я поспешно вжимаю гашетку и смотрю, как струя пламени пожирает распростертое тело и гору яиц.
– Эй, ты заснул? – Маринка тащит меня за палец. – Пошли! Ты же обещал показать мне пещеру чудовищ! Как их там? Ква… ква?..
– Их называли квагги или квагары, – поправляю я. – Примитивные существа вроде рептилий. Но от них осталось много интересного. Вот, смотри!
Я приседаю и указываю на одну из каменных плит, которыми вымощена дорога. Ее поверхность испещрена рядами неровных знаков, похожих на куриные следы.
– Это их письмена. Здесь много таких.
Маринка водит пальчиком по выгравированным в камне бороздам.
– А что еще осталось?
– Названия, например. Многие до сих пор хранят следы их языка: город Кварс, долина Кварам, хребет Тор-Кван. Правда, почти все поселения уже переименовали на наш лад – Веселое, Золотое, Солнечное.
– А еще?
– Еще остались древние святилища в пещерах. Там квагары первыми научились выращивать деревья-осьминоги.
Маринка боязно замирает.
– А там, куда мы идем, будут деревья? Они страшные! У них корни такие загребущие! – Она делает пугающий жест ручками и корчит рожицу.
– Нет, не будет, – улыбаюсь я. – По правде сказать, они не совсем деревья. И совсем не страшные, как осьминоги. Хотя ты ведь и настоящих земных осьминогов не видела никогда.
– А правда, что они лечат от всех болезней и ран?
– Ну почти. Разве что кроме душевных. Маленькой ты много болела, и мы тебя тоже лечили соком деревьев-осьминогов.
Дорога змеится все ниже. Там, внизу, где скалы словно в воду ныряют в бескрайнее море песка, виднеется причал для спидеров на воздушной подушке. Но я смотрю в другую сторону. Я знаю, что где-то на этом склоне, среди поросших можжевельником камней и мачт концентраторов влаги таится вход в древнюю пещеру. Вот только туда еще карабкаться и карабкаться.
Горячий ветер из пустыни на мгновение затихает, и в неожиданной тишине мне чудится эхо далекой канонады.
– А может, не пойдем сегодня? – поворачиваюсь я к Маринке. – Мама будет ругаться, если узнает, что я тебя туда водил.
– Пойдем, пойдем! Ты же обещал!
– Ну ладно, – вздыхаю я. – Только маме ни слова, хорошо? Пусть это будет наша с тобой военная тайна.
– Слушаюсь, командир!
Маринка прикладывает руку к панамке, и мы начинаем взбираться по склону. Из-за горы все ярче пробиваются красноватые лучи.
Раскаленное светило немилосердно жарит бетон на плацу. Хорошо еще, в небе только красноватый Кесслер-1; когда взойдет белый Кесслер-2, без солнцезащитной маски лучше и носа из казармы не высовывать.
Жаркие лучи распекают два десятка железных контейнеров на посадочной площадке. Грузовые жестянки, прозванные у солдат консервами, сторожат несколько часовых.
– Что там у вас? – я обращаюсь к рядовому, что скучает в тени контейнера, и как бы невзначай протираю новенькие лычки капрала.
– Пленные тараканы на депортацию, – лениво отвечает он. – Транспорт еще утром должен был забрать. И где его черти носят? А то эти на жаре дохнут как мухи. Уже четвертого выносим.
Рядовой кивает на двух товарищей, которые выволакивают из контейнера безжизненное тело.
Я заглядываю внутрь. Весь контейнер забит кваггами. Они лежат вповалку на железном полу – раненые, обессилевшие от жажды и голода, в основном самки и подростки. Клешни у многих раздавлены или разбиты кувалдой – чтобы больше не смогли держать оружие.
– Слушай, может, из пожарного рукава по крышам плеснуть? – говорю я рядовому. – Железяки бы не так грелись.
– Делать мне нечего! Может, им еще колы со льдом? – Он сплевывает на горячий бетон. – На базе и так воды в обрез.
– А куда их везут?
– На астероиды.
Я понимающе киваю и направляюсь к зданию штаба, где уже топчется Ульман.
– Ну где ты телишься? Старший уже рвет и мечет! – торопит он меня в кабинет комбата.
Внутри обволакивает приятная прохлада кондиционированного воздуха. Густые жалюзи приглушают свет в окне, под которым зеленеет в кадке привезенная с Земли пальма.
– Вольно! – отмахивается комбат от нашего приветствия. – У меня для вас срочное задание. В целях минимизации рисков для будущей колонии штаб приказал выселить всех кваггов в радиусе тысячи километров. Обычно этим отряд Ермака занимается, но дел сейчас невпроворот, а времени в обрез, так что бросаем в поле всех, кто в наличии.
Капитан Ермак с позывным «Сорокопут» считался на базе живой легендой. Самую тяжелую и грязную работу он и его отряд выполняли безотказно, со рвением, за что и получили прозвище «миссионеры».
Командир выводит карту на большой экран и продолжает.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «ЛитРес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.