Жизнь, смерть, любовь и немая сцена

В ту ночь – я думал о нем в первый и последний раз, хлеща по морскому мелководью длинным и узким хвостом, похожим на хлыст, и оставляя на влажном прибрежном песке отпечатки своих тяжелых когтистых лап.

…Эй, путешественник! Слышал ли ты о косматом драконе из Края Можжевельников? Если нет, – ты явно в наших местах недавно. Иначе не стал бы вздрагивать, заслышав в воздухе далекий гром его крыльев.

Нет, не дрожи, не пугайся – он не преследует людей и вообще держится подальше от человеческих поселений, а особенно – от того дома, где молчаливая черноглазая женщина растит сына, отец которого исчез в самую ночь его рождения. От этой летающей громады – крупному лесному зверю не уйти живому: сила дракона – в длинном хвосте, мощном, как ременный кнут; один его удар – и самый могучий медведь в лесу повалится мертвым. А дракон, говорят, не брезгует и такой добычей.

Но главная его цель, главная его жертва – другие драконы, которые рассекают небо над Можжевеловым Краем. Это для них он – самый первый враг и преследователь, хотя и не наделен огненным дыханием. Что? Ты думаешь, огонь из пасти обычного дракона в один миг опалит бурый мех на драконе с гремящими крыльями?.. Да не успеет она открыться, эта пасть. Длинный узкий хвост мигом оплетется вокруг шеи противника…

Иди, иди своей дорогой, чужестранец. Битва драконов в воздухе – это зрелище, достойное созерцания. А дракон, пожирающий дракона, – на это лучше не смотреть никому. Ступай в ближайшее селение – может, там тебе расскажут, если еще помнят, о славном воине из Края Можжевельников, в одиночку ходившем на другое мохнатое чудище. Но не верь, если скажут тебе, что он сгинул бесследно: не мог сгинуть тот, кого ты только что видел.

И дракон, и тот воин – это всё я.

Только второго во мне – с каждым годом, с каждым глотком драконьей крови – всё меньше. Скоро, наверное, придет день, когда я совсем об этом забуду – о том, кто этот второй во мне.

… Кто сосчитал бы их – годы моего драконьего существования? Но они привели меня на край жизни быстрее, чем я думал. Поглощая жизни других драконов, – я не продлевал, а укорачивал свою.

Незаметно клыки мои расшатались, когтистые лапы ослабли, гремящие крылья отяжелели, и неподъемным стал страшный драконий хвост, от которого никому не было спасения. Умирающий дракон, – дракон, которого одолела старческая слабость, – да такого огнедышащие собратья мигом доконают… особенно если вспомнят его прежние подвиги.

В последний раз я взмахнул ослабевшими крыльями – и направился в сторону серых скал. Если верно, что дракону положено умирать там, откуда он явился, – то туда мне была самая дорога. Ведь это возле серых скал я драконом стал.

Там для меня и пещера нашлась, в которой я теперь и обитаю. Редко-редко выползаю я из нее – в надежде, что какая-нибудь крупная рыбина опрометчиво подплывет к берегу. Но по большей части – если боль мои клыки не сверлит и если холод не донимает – я почти всё время сплю… вернее, не сплю, а впадаю в старческое забытье, похожее на сон… тогда ко мне приходят, то и дело сменяя друг друга, путаные видения, в которых перемешались обе мои жизни – драконья и человечья.

…Однажды мне приснилась прибрежная полоса… глухой шелест моря… и камень, поросший темно-бурыми пятнами мха. На нем сидел старик и тихонько пел. Язык этой песни не был знаком тому, кто вырос в Краю Можжевельников, – но я, как ни странно, все в ней понимал. Старик пел о молодом охотнике из этого края, который ни разу не видел своего отца – но которого почему-то прозвали Сыном дракона.

Старец окончил свою песню и посмотрел – из моего сна – прямо на меня. Он как будто хотел мне снова что-то сказать, – но внезапно моя дрема рассеялась, точно разбитая каким-то звуком.

Может, это рыба плеснула? Или камешек оторвался от скалы и с глухим стуком упал на песок? Да нет, – этого звука я прежде здесь не слышал… А если это какой-нибудь зверь, который только рад воспользоваться моей немощью?.. Нееет, надо выползти из пещеры… надо видеть своими глазами, что вокруг нее происходит…

Туман, висевший над серыми скалами несколько дней подряд, почти рассеялся – от него осталась только легкая дымка, пронизанная лучами утреннего солнца. Кажется, день обещает быть теплым. И то хорошо – хоть погреюсь немного…

... Около серых скал снова послышался звук человечьих шагов.

Колокольчик прокаженного

… Никто не знал, откуда взялся этот обычай – казалось, он существовал с тех пор, как в городе появился первый прокаженный. Уж такая болезнь проказа – где первый, будет и второй, а там и до третьего недалеко… Как и везде, зараженные поселялись (вернее, их насильно селили) за городской чертой, в старых лачугах, готовых вот-вот развалиться, но которые, понятное дело, никто и не думал чинить. Каждый из прокаженных обязан был носить на шее колокольчик, предупреждающий горожан о случайном приближении заболевшего. Никто не знал, откуда взялся этот обычай. Но соблюдался он свято.

Ромалия и ее родители жили в городе недавно – с тех пор, как отец девушки получил здесь должность судьи. Пользуясь свободой нравов, царящей в этих местах, Ромалия часто бродила по улицам, любовалась старинными домами, кормила птиц на площади, коротала время у фонтанов – иногда в сопровождении служанки, а иногда и одна: одежда выдавала в ней богатую горожанку, которой многое позволено, – да и кто бы посмел обидеть дочь самого судьи? За Ромалию во время этих одиноких прогулок не беспокоились ни ее родители, ни она сама. Оживленный город, по сравнению с жизнью в загородном имении, где Ромалия воспитывалась и взрослела, гораздо больше подходил для ее наблюдательного, пытливого ума.

Несколько раз, бродя по улицам, Ромалия видела женщин (чаще почему-то женщин), которые несли горшки с едой и сосуды с питьем, направляясь в сторону городской окраины. Она бы не обратила на них внимания (мало ли горожан снует туда-сюда с какой-нибудь ношей), если бы не внешний вид этих женщин. Несмотря на жару, они кутались в белую ткань наподобие плаща, их лица были закрыты платком чуть ли не до самых глаз, а руки – вернее, их открытая часть – замотаны тряпками. Женщины словно опасались даже капельки воздуха или лучика солнца.

Что означало это странное одеяние? Расспрашивать самих женщин Ромалия не могла: слишком уж быстро они всегда проходили мимо. Девушка решила поинтересоваться у пожилой соседки, когда та зашла однажды вечером в гости.

– Это несут еду прокаженным, – ответила соседка.

– А где они живут? В развалюхах за городом? – догадалась Ромалия. – Как же они узнают, что к ним пришли?

– Да никак, – вздохнула соседка. – Они знают условное место, куда им приносят пищу, да иногда одежду. Туда и приходит один из них, забирает.

– А откуда горожане знают, что этим людям нужно? Кто-нибудь разговаривает с ними? – допытывалась девушка.

– Что ты! Что ты! – замахала руками соседка. – Приносят, ставят и тут же уходят. Особенно если колокольчик услышат, который прокаженные себе на грудь вешают. И ты, барышня, запомни: если этот звон где раздастся – беги оттуда без оглядки, сейчас же беги! Значит, кто-то из заразных случайно в городе оказался или еще одного в те хибары выселяют…

Ромалия задумалась. Характер у нее был решительный, а сердце доброе. Единственная дочь любящих, но разумных родителей, щедро одаренная жизнью, но при этом не избалованная, Ромалия не могла не сочувствовать любому, кто оказался в беде, тем более в такой. Может, и ее помощь пригодится? Главное, чтобы только ей позволили… С кем бы посоветоваться? Что, если пойти к лекарю, который живет на главной площади? В городе его уважают…

Лекарь принял Ромалию без особого удивления и даже с радостью: его жена тоже помогала обитателям зараженных лачуг, и спутница была ей только кстати. Родители девушки не возражали; только мать Ромалии несколько раз напомнила дочери, чтобы та соблюдала все предосторожности.

– И лучше сжигай тряпки, которыми будешь оборачивать лицо и руки. Так оно безопаснее.

… Спустя два дня, рано утром, Ромалия с женой лекаря вышли из города и зашагали по направлению к небольшому пригорку, поросшему кустами ежевики. С этого места хибары прокаженных уже можно было разглядеть.

– Здесь все оставим, в тени, – сказала жена лекаря. Затем быстрым глазом окинула принесенное, присела, отобрала несколько хлебцев и бутыль с вином и указала кивком головы:

– А теперь пойдем еще в одно место.

Ромалия слегка удивилась, но любопытствовать не стала: решила, что в свое время все выяснится.

Они отошли в сторону на довольно приличное расстояние, и тут Ромалия едва не наступила в небольшой ручей: она не сразу заметила его посреди выжженной солнцем травы.

– Положи эти хлебцы вон там, возле валуна, – велела жена лекаря. – Лучше, если это сделаешь ты. У тебя руки молодые и добрые.

Ромалия послушалась.

– Почему мы пришли сюда? Здесь тоже кто-то живет?

– Да.

– Тоже прокаженные?

Жена лекаря ответила не сразу.

– Говорят, что да.

– Но где? Я не вижу никаких построек…

– А вон ту пещеру – видишь? Слева от валунов, за ручьем?

Ромалия кивнула. Вид невысоких каменистых гор был ей уже привычен.

– Там живет один из выселенных… из тех, что с колокольчиком ходят. Отдельно от остальных.

– Один? Совершенно один?

– Как будто так.

– А почему? Кто он такой?

– Говорят всякое… да мало ли кто что говорит. Слухи – вредная пища, и кормиться ими незачем. Но человека возле той пещеры видели точно. На вид вроде молодой… а там кто его разберет.

Больше Ромалия вопросов не задавала, но тайна этого места и еще больше – этого человека не давала ей покоя. Может, он и не прокаженный вовсе, а убийца или вор, скрывающийся от наказания?.. Впрочем, эта мысль надолго не задержалась в голове Ромалии: преступник просто сбежал бы в другой город, где его никто не знает, и дело с концом. А тут…

Почему этот прокаженный, и без того отделенный от нормальных, здоровых людей, сторонится даже товарищей по несчастью? Мудрые люди говорят, что общая беда сплачивает – неужели нет?..

Ромалия ни с кем не делилась своими раздумьями, но через неделю, собрав сверток с едой, завернувшись в полотняный плащ и обмотав лицо и руки старой чистой тканью, направилась к валуну у ручья.

Положив сверток на землю, она отошла чуть в сторону и присела. Роса уже высохла, но солнце еще не начало печь в полную силу. Странный наряд Ромалии немного ей мешал, но она настроилась на долгое ожидание и теперь напряженно вслушивалась – не раздастся ли звон колокольчика, внушавший всем горожанам такой ужас.

Прошел час или, может, два… и этот звук действительно послышался! Ромалия даже вздрогнула: уж не померещилось ли ей?

Но нет, позвякивание доносилось на самом деле. К ручью приближался юноша: действительно очень молодой, как и говорила жена лекаря – на вид лет двадцати, не больше, но хорошего роста. Правда, шел он, втянув голову в плечи, слегка подгибая при ходьбе колени и глядя в землю, словно вынюхивая невидимую опасность.

Немудрено, что он сразу не заметил Ромалию, сидящую чуть поодаль.

Но едва сверток с едой был поднят, девушка кашлянула, чтобы прилечь к себе внимание, и, поднявшись, сказала чуть смущенно:

– Доброе утро…

Юноша резко обернулся: он меньше всего ожидал увидеть перед собой человека. Казалось, он был готов убежать сию же минуту. Ромалия это подметила и не стала двигаться с места – только стояла и старалась смотреть как можно приветливее: ведь одни лишь ее глаза и можно было разглядеть. Юноша перешагнул через ручей, словно через границу, но остановился и повернулся к Ромалии лицом.

– Не беспокойся, это я принесла, – заговорила она. – Ты живешь в той пещере, верно?

Он оглянулся.

– Тебе туда нельзя.

– Я знаю, – спокойно ответила Ромалия. – Я только хотела спросить: не нужно ли тебе чего-нибудь?

Юноша не сразу нашелся с ответом – он был не столько тронут, сколько испуган этой неожиданной заботой.

– Н-нет, благодарю.

– А другим?

– Н-не знаю. Я живу один.

Ромалии почудилось, что он опять норовит удрать.

– Как твое имя?

– Теофем.

Имя было необычное, но красивое – Ромалии оно сразу понравилось.

– Почему тебя так назвали?

Теофем слабо улыбнулся.

– Родители выбрали…

– Они у тебя живы?

Юноша съежился – вернее, просто пожал плечами:

– Не знаю…

Видимо, Теофему был не по душе этот разговор, и Ромалия перевела его в другое русло:

– А меня зовут Ромалия. Я дочь главного судьи из города.

– Не слыхал о тебе… Я уже давно не был в городе.

– Мы здесь живем не так долго. Кстати, я уже один раз приходила сюда, на твое… на это место. Неделю назад. – Она помолчала, Теофем тоже ничего не отвечал. – Хочешь, я снова приду?

– Дело твое, – еле слышно выдавил он, не глядя на Ромалию.

– А я приду! – горячо заверила она. – Наверное, еще через неделю.

По пути домой облик нового знакомого всё стоял перед глазами Ромалии – так подробно отпечатались в ее памяти черты Теофема. Он был худ, болезненно худ, на его лице в нескольких местах были заметны какие-то маленькие темно-красные рубцы – но не такие страшные, как представлялось Ромалии. Она вообще испытала гораздо меньше гадливости, чем ожидала от встречи с прокаженным. Даже глаза Теофема – карие, чистые, чуть печальные – не гноились, как это обычно бывает у пораженных болезнью. Впрочем, Ромалия знала о ее коварстве и о том, что эта зараза может добивать людей годами.

Свое слово Ромалия сдержала – и через неделю, и через две… Ромалия приходила к ручью, дожидалась, пока появится Теофем, и они разговаривали, стоя или сидя на траве – все так же, на расстоянии, по разные стороны ручья. Начинала и поддерживала беседу обычно Ромалия – Теофем почти ни о чем сам не спрашивал, хотя на вопросы девушки отвечать не отказывался. Даже покинув свою пещеру, он все равно как будто оставался в ней. Но постепенно его внутренние тиски немного ослабели, и юноша тоже начал интересоваться жизнью Ромалии. Сам он по-прежнему оставался не слишком словоохотливым, но слушать умел прекрасно – даже в его молчании чувствовались искренность и внимание.

Однажды Ромалия набралась храбрости и спросила:

– Почему ты живешь в этой пещере, совсем один? Ведь если с тобой что случится, никто даже не узнает…

– И пусть не узнает, – судорожно тряхнул Теофем темно-русой головой. – Со мной уже ничего не случится больше того, что случилось. Да и те, которые в лачугах, – мало отличаются от тех, кто в городе…

И постепенно, слово за словом, крупица за крупицей, Ромалия узнала историю Теофема – как он сделался одиноким жителем одинокого убежища в пещере.

Несколько лет назад Теофему вдруг стало худо; родители пригласили двух лекарей, те долго осматривали больного, затем вышли за перегородку и там еще дольше о чем-то говорили – сначала вдвоем, потом к ним присоединились негромкие голоса родителей. По обрывкам разговора Теофем догадался (он взял на себя смелость подслушать), что врачи подозревают у него тот страшный недуг, который навсегда отделяет зараженного от здоровых. Проводив лекарей и уложив детей, родители полночи совещались, спорили, никак не могли решить – как им быть, если подозрения врачей подтвердятся. Что тогда будет с самим Теофемом и младшими детьми? Разве можно подвергать их опасности? Нет, скорей, скорей…

Теофем снова рискнул подслушать – и что «скорей», понял сразу, хотя и немного по-своему. Люди видели в нем опасность – и оттого сами становились не менее опасны. И Теофем решил не ждать и сделать самому то, что не сегодня-завтра совершат другие. Он собственноручно надел на шею заклятый колокольчик – мол, не приближайтесь ко мне, не трогайте меня – и покинул дом.

В хибары прокаженных Теофем не пошел – видеть таких же несчастных ему хотелось еще меньше, да и кому он там нужен? Так он отыскал себе пристанище в пещере. Первое время питался тем, что находил поблизости, иногда по два-три дня его обедом была лишь вода из ручья. Потом о его существовании как-то узнали и стали приносить ему пищу. Наверное, решили, что он особенно заразен.

– И ты с тех пор ни разу не видел свою семью? И ничего не знаешь о ней?

Теофем мотнул головой.

– Думаю, и они обо мне мало что знают. Я даже не уверен, живут ли они еще в этом городе. Ни один из них сюда не приходил.

– Откуда тебе известно? Ты что, видишь на расстоянии?

– Догадался бы.

Он о чем-то подумал и добавил:

– И никто не приходил. Ты первая вот так пришла и заговорила со мной.

Ромалия улыбнулась.

– А что в этом такого?

– Ты не боишься.

– Чего бояться, когда ты здесь, а я тут? Да к тому же… – Она приподняла руки, обвязанные полосками ткани.

– Все равно… не стой слишком близко…

– Да мне и так уже домой пора. До свиданья, Теофем!

– До свиданья…

Возвращаясь, Ромалия все думала и думала об услышанном от Теофема. Странный он все-таки… смешным бы его назвала, если бы все не вышло для него так печально… Откуда столько боязни? Даже с ней? Или… в нем говорит обида – на тех, кто остался в городе, кто вытолкнул его в такую жизнь, да и вообще на всех подряд?

Если оно так – плохи его дела… Но Ромалия все же надеялась смягчить его одиночество и вернуть Теофему веру в людей. Для этого нужны только ласка, настойчивость… и время, время, время. Страшно было даже предположить сколько. Но Ромалия почему-то была уверена, что боль, причиненная Теофему, когда-нибудь заживет. Не те у него глаза, какие у злопамятных людей бывают. Даже когда Теофем мрачнеет или начинает упрямиться, его взгляд остается каким-то удивительно чистым…

Ромалия даже замедлила шаг.

Чистым! Она ведь еще в первый раз заметила, что глаза Теофема, да и весь его вид – как-то не соответствуют страшным описаниям прокаженных, которые она слышала столько раз. Так может быть… может быть, у Теофема была какая-то другая болезнь? Может, врачи тогда ошиблись? Может, он и не заразен вовсе?

Эта мысль так поразила Ромалию, что побудила действовать немедленно. Она на ходу срывала с лица платок и с рук – тряпочные бинты: все это она оставила на свалке у городских ворот. Умывшись в струях фонтана на главной площади, Ромалия бросилась к дому лекаря.

Девушке здорово повезло: он как раз вернулся домой за полчаса до ее прихода.

– Господин лекарь! – выпалила Ромалия прямо с порога той комнаты, куда ее проводили. – Господин лекарь, скажите, вам что-нибудь известно о прокаженном из пещеры? – И коротко изложила лекарю все, что знала о Теофеме. – Мне кажется, у него вовсе не проказа. По-моему, он так же здоров, как мы с вами…

Лекарь задумался и снова подробно расспросил Ромалию о том, как выглядит ее отшельник.

– Наверное, ты права, Ромалия… Но подтвердить это едва ли возможно.

Ромалия была само недоумение. Лекарь поспешил объясниться:

– Сама посуди. Если увидят, что кто-то с колокольчиком на шее заходит в мой дом или в чей-то еще – его же просто убьют на месте. А меня в свою пещеру он и подавно не пустит.

– Почему? Вы что-то знаете о нем? Или о его родных?

Лекарь опустил глаза.

– О Теофеме я кое-что слышал. Но его семью я никогда не пользовал. Даже не знаю, кто его родители и где их дом. – Лекарь вздохнул и прибавил: – У тебя горячее сердце, но мало опыта, Ромалия, – тебе трудно будет понять… Когда человек сам вешает себе на шею колокольчик прокаженного – тут врачи не помогут.

Ромалия ушла от него озадаченной, но все же утешенной. Скорее всего, у страха глаза велики, и Теофем действительно здоров, только сам не решается в это поверить. А лекарь – человек пожилой и просто, наверное, не хочет рисковать. Ну что же… тогда рискнет она.

Ромалия знала, что от прокаженных обычно исходит ужасный запах. Возможно, она его просто не чувствует – ведь лицо у нее самой закрыто. Придется один разочек расстаться с этой броней. Если Теофем сможет потом вернуться к людям – оно того стоит.

Страха Ромалия по-прежнему не испытывала. Ей вспомнился рассказ об одном праведнике, который даже обнимать прокаженных не боялся. Нет, Ромалия вовсе не собиралась этого делать и уж тем более не причисляла себя к праведницам, – но ведь тот человек был слабого здоровья, и зараза его не тронула. Значит, ей и подавно нечего опасаться.

Войдя в дом, Ромалия столкнулась с одной из служанок.

– Что с тобой, госпожа? У тебя лицо так и горит!

– Ничего… Просто на улице жара, а я шла очень быстро. Принеси мне свежей воды в комнату, – попросила она и поспешила к себе – обдумать всё без помех.

В следующий раз Ромалия отправилась к ручью в обычном виде для таких выходов, чтобы не вызвать лишних подозрений у домашних. Но сама она немного волновалась – при мысли, что сегодня Теофем впервые увидит ее лицо.

Дождавшись юноши, Ромалия попыталась вернуться к их последнему разговору и принялась осторожно расспрашивать о его давней болезни.

Теофем отвечал скупо, неохотно – Ромалии показалось, что он сейчас «уйдет в молчанку», как она это про себя называла. Девушка заговорила о другом:

– А как зовут твоих родителей, Теофем? Где они живут? Вернее, жили раньше, вместе с тобой?

– Зачем? – помрачнел Теофем. – Искать их хочешь? Это все равно что иголку в сене…

– Или этот ручей в траве. – Ромалия указала на струйку воды под ногами. – Я его сначала и не заметила.

Теофем слабо усмехнулся.

– Тебе не хотелось пить...

– Неважные границы у твоих владений, – улыбнулась Ромалия. – Тебе бы дозор поставить… Хоп! – и она легко перескочила через ручей, оказавшись с Теофемом лицом к лицу.

Теофем отступил на шаг назад.

– Ты что?..

– Ничего, – невозмутимо отозвалась Ромалия, освобождая руки от повязок. – Дозор-то не выставлен. Кто запретит? – С этими словами она сдернула с лица платок.

– Ты что?.. – повторил Теофем, ошеломленный еще больше.

– Мне жарко, – с нарочитым задором сказала Ромалия. Пускай считает ее этакой сумасбродной девицей – ей оно сейчас на руку.

– Но ты… но ведь я…

– Лекари иногда ошибаются. – Ромалия не прятала улыбку: никакого зловония не было и в помине – ее догадка подтверждалась.

– Какие лекари? – насторожился Теофем.

– Ну хотя бы те, что к тебе тогда приходили. Кто-то ошибся: или они, или ты…

Лицо Теофема стало напряженным.

– Что ты такое говоришь?

– Что ты, возможно, и не болен вовсе.

Юноша мотнул головой. Он не верил – или верить не хотел.

– А это? – он показал на свое лицо.

– Что-то другое… Но не проказа!

Теофем снова мотнул головой, однако промолчал. А Ромалия продолжала:

– Если это так, ты сможешь вернуться обратно…

– Меня не пустят, – перебил Теофем, сжав рукой веревку с колокольчиком отверженного.

– Негодная побрякушка! Можешь выбросить ее на свалку – там ей самое место!

– Меня могут узнать и без нее. Больше никто не думает так, как думаешь ты.

– Да ты совсем не похож на прокаженного! – в нетерпении воскликнула Ромалия. – Хотя бы моим-то глазам поверь! Сколько лет ты уже в этой пещере? Ну? Если за все это время лицо у тебя не распухло и кожа не покрылась струпьями – значит, врачи приняли одно за другое, и ты здоров, Теофем! Понимаешь? Здоров!

Теофем слегка сжался и сделал еще один шаг назад.

– Постой, Теофем… подожди… Подними рубашку. Пожалуйста…

– Нет… нет, – дважды повторил он, не столько с упрямством, сколько с каким-то отчаянием. Его словно страшила возможная правота Ромалии.

– Подними рубашку! – властно прикрикнула она. – Немедленно подними!

Ромалия не была вспыльчивой и никогда не помыкала даже слугами (родители бы ей просто не позволили), но в такие минуты ее волевой характер давал себя знать. Видимо, было в ее лице и голосе нечто такое, что заставило Теофема подчиниться.

Под истрепанной холщовой тканью виднелась белая кожа, совсем не тронутая – ни солнцем, ни ранами, которые проказа оставляет на теле человека. Лишь несколько темно-розовых, заживающих рубчиков портили эту нежную, молочную белизну.

Ромалия едва не задохнулась, а затем едва не заплясала от радости.

– Теофем! – выдохнула она. – У тебя не проказа! Лекари и впрямь ошиблись! Тебе здесь больше нечего делать, слышишь? Ты – не прокаженный, Теофем! Что с тобой, Теофем?..

В припадке восторга Ромалия не заметила, что юноша вдруг стал бледнее обычного. Его била мелкая дрожь.

– Нет.

– Хочешь и дальше оставаться тут?

– Да.

Ромалия едва не бросила: «Ну что за глупости!» – но, увидев потемневшие глаза Теофема, заговорила иначе:

– Теофем, милый… Идем со мной вместе! Если ты думаешь, что тебе некуда вернуться, если ты боишься, что твои тебя не признают – живи в нашем доме, мои родители примут тебя как родного, у них любви на десятерых хватит – уж я-то знаю! Ну же, Теофем? – Она протянула к нему руки. – Идем!