Талая вода

трактор, вставлял в какую-то дырочку железяку и сильно ею крутил. Трактор

изредка рычал, сзади выпускал клубы дыма и опять замолкал. Лицо дяди Коли

то ли от мороза, то ли от натуги сильно покраснело.

– Мам, что-то у дяди Коли трактор долго не заводится.

– Мороз сильный, вот и не заводится. Дай-ка, дочка, взгляну в окошко.

– Николай-то трезвый сегодня, а раз трезвый, значит, заведёт он трактор.

Ему трезвому любая работа под силу.

Мне стало скучно смотреть на одного дядю Колю, я решила сделать себе ещё

один кружочек. Другой глаз у меня стал смотреть на избу-читальню. За

сугробами был еле виден верх наличников на её окошках. По соседству стоял

столб, от него шли провода в избу-читальню. И ещё я увидела один-

единственный глубокий след: Павел Иванович как-то умудрился пройти по

большому сугробу. Все сидят по домам, а он, несмотря на сильный мороз, как

добрый волшебник, сторожит теперь книги, поджидает читателей. Мне так

захотелось сходить в библиотеку, но мама не разрешила:

– По такому морозу нечего ходить. Будут ещё хорошие дни.

…Осенью, когда начинали лить скучные дожди, в избу-читальню бежали стар

и млад. Мы, ребятишки, за книгами. Я любила присесть в уголочке, притаиться

и читать сказки. Мне так хотелось быть принцессой!

Когда наступали сумерки, Павел Иванович зажигал лампу. От неё тянуло

керосином, я изредка глядела на фитилёк, который трепетал, как живой, когда

открывали дверь в коридор.

Мужики тоже любили ходить в избу-читальню: рассаживались на сколоченные

табуреты, скамьи. И начинались у них разговоры про жизнь. Часто вспоминали

войну. Рассказывали о своих ранениях. Дядя Митя Конкин однажды рассказал

мужикам такую историю:

– С боями мы дошли до Польши. Расквартировались в семьях. В доме

обнаружили винный погребок. Вина там оказалось разного много: в бутылях от

нежно-розового цвета до тёмно-бордового, – хвастался дядя Митя. Когда мы

увидели такое богатство, устоять не могли: сразу начали распечатывать

бутыли, пробовали на вкус. До чего ж было вкусное вино! Мы успокоились

только тогда, когда все запасы выпили.

Мужики улыбнулись, а дядя Леша Гуров после этого добавил:

– Эх, Митька, вино-вино… Хмельное да алое. А вот баб полячек ты видел

или нет?

Дядя Митя, замявшись, словно застали его врасплох, ответил скомканно как-

то:

– Лёнька, что ты, леший такой, какого разговора и коснись, всё на баб

переводишь? Ты бы маленько поаккуратней эти темы затрагивал. Ты что, не

видишь, что ребятишки здесь?

Я старательно читала книгу, чтобы не вытурили меня из избы-читальни.

Валька Банников тоже смекнул под лавкой, что надо вести себя как можно

тише.

Дядя Лёня не унимался:

– Ну, Митьк, ну как же без них-то? Мне вот пришлось одну горячую

потрогать, эту, полячку. Ой, скажу я тебе, приятное воспоминание осталось!

Мужики тоже добавили масла в огонь:

– Мить, что, слабо, что ли, было хоть потискать-то?

Чертыхнувшись, дядя Митя закурил свёрнутую в козью ногу махорку.

…Когда наступало время последних известий, мужики в избе-читальне

замирали: слушали. Были неравнодушны к тому, что происходит в мире. Часто

упоминали о каком-то дяденьке (то ли имя у него такое было, то ли фамилия)

– Рузвельт:

– Умный, – говорили про него мужики. Папа мой всегда почему-то при

упоминании о нём добавлял:

– Американцам повезло, что был у них такой президент.

Слово было для меня непонятное, но я его запомнила.

А однажды в зимнее воскресенье мужики собрались в избе-читальне, когда