Удивительные метаморфозы бытия Аркадия Серошейкина

Аркадий ел мясо, студент, по обыкновению полулежа, смотрел что-то на планшете. Серошейкину было непривычно не чувствовать вкус пищи, и он подумал, что человек неизбежно нуждается во вкусовом разнообразии лишь исходя из своей физиологии. Получается, что его пристрастие к вкусной пище есть процесс естественный и неизбежный лишь по своей анатомии вкусовых рецепторов, которые оказались травмированы.

Сытый желудок разморил тело. Аркадий отчего-то вспомнил поучения своего покойного деда о том, что есть надо ровно столько, чтобы остаться немного голодным, а сам часто ел по ночам. «Что скажешь, война оставляет странные привычки за собой».

Серошейкин не заметил, как мысли стали сливаться с образами и превратились в сон.

Сначала он услышал возню и бурчание голосов, потом почувствовал неприятно яркий свет, ощутимый через закрытые веки. Открыв глаза, Серошейкин с удивлением увидел благообразного старца, усаживаемого дородной санитаркой на соседнюю кровать. На некоторое время Аркадий потерял координаты своего пребывания, не разбирая, наяву ли происходит действие или нет. Поскольку внешность старика для современности была весьма необычна. Его голову обрамляли льняные волосы и борода, а глаза были как безоблачное небо, контрастно выделяющиеся на фоне багряной кожи лица. Аркадий отметил, что такой не помутнённый взгляд редко встретишь у пожилых людей. Одежда его тоже была необычна: белая косоворотка с вышитым низом и рукавами, поверх которой была надета безрукавка, тёмно-синие порты и кроссовки. Старик медленно мотал головой, причитая: «Родненькие, ну сколько можно?» В ответ женщина спокойно отвечала: «Успокойтесь. Ложитесь». Совсем скоро пришла медсестра, она измерила давление и сделала укол. Предупредив деда, что будут следить за его состоянием, обе вышли, погасив свет. Больной тяжело дышал, периодически издавая стонущие звуки, от которых в палате никто не спал, но все лежали тихо, будто ничего не происходит. Через какое-то время он успокоился, и ровное сопение вновь убаюкало больных.

Аркадий проснулся под шоркающее хождение в коридоре. Дверь в палату была непривычно открыта, и все, видимо, устремились на завтрак в столовую. Серошейкин поднялся с постели и пришёл в недоумение от увиденного. На соседней кровати спал другой человек, мужчина средних лет, с неказистым ёжиком русых волос, бледным и помятым лицом. Аркадий долго рассматривал его, не понимая, как могло случиться такое превращение, пока взор не наткнулся на маленькую коробочку, где плавали две голубые линзы. Серошейкин догадался, что этот человек был актёр. В этот момент Аркадий испытал сильное разочарование, будто его нарочно обманули, и вышел из палаты. Он направился в душевую комнату в конце коридора. В небольшом зеркале Серошейкин заметил, как некрасиво заросло его лицо, сделав вывод, что это ему совсем не идёт. Не хотелось представать в таком виде перед Лидой. Аркадий поплелся за бритвенными принадлежностями обратно. Серошейкин чувствовал сильное раздражение от того, что плохо спал, поздно проснулся, ничего не написал, а самое главное – от непонятного представления, которое он принял за правду.

Войдя в палату, Аркадий увидел ночного гостя сидящим на кровати и бодро разговаривающим со студентом. Серошейкина кольнула ревность, потому что молодой человек болтал также непринужденно-шутливо, как и с ним ранее. Все сложившиеся факты вызвали чувство сильной антипатии к новоприбывшему.

Увидев Серошейкина, незнакомец громко вскрикнул: «О, ещё один болящий!»

При этих словах лицо Аркадия сразу выдало плохо скрываемое презрение и злость. Он молча прошагал к своей койке. Но незнакомец не останавливался. Развернувшись к Аркадию лицом, продолжал: «Ну каково вчера-то было! Сам напугался, что помру не в своем теле. Пади никто не догадался, и похоронили бы как безызвестного дедулю. Вот оно, служение Мельпомене! Наградой мне гипертонический круиз! Я ведь по-другому не умею. Надо правдоподобно, вкусно играть. Вот и репетирую вечерами напролет перед зеркалом, я человек одинокий».

Аркадий бесстеснительно громко шуршал пакетами, стараясь не слушать его болтовни, но с одной мыслью согласился: «Всё, о чём ты хочешь рассказать, сначала испытай на своей шкуре». Отыскивав необходимые предметы, Серошейкин незамедлительно удалился. Вслед ему донеслось: «Подумаешь! Художника обидеть каждый может!» При этом актёр изобразил такую гримасу, в которой сложно было понять, жалок ли он был в эту минуту или надменен.

Приведя себя в человеческий вид, Аркадий с нетерпением ждал Лиду, прохаживаясь у окна в коридоре, зная, что она вот-вот появится. Интуиция его не обманула. Сквозь пыльные струйки, оставленные на стекле давнишним дождем, он увидел, как Лида идёт по завьюженному янтарной листвой двору, и казалось, что вокруг неё разливается тёплый медовый свет. Этот пейзаж распогодил мрачное настроение Серошейкина. Он почувствовал облегчение от груза раздражительности.

Как и прежде, он встретил Лиду с нескрываемой детской радостью, словно её приход всё должен был поставить на свои места. Действительно, в палате теперь царила привычная атмосфера спокойствия. Студент был с телефоном, другой прятался за газетой, а актёр лежал в умиротворенной позе покойника, уставившись в потолок. Оба сели на кровать. Лида принялась раскрывать вкусно пахнущие баночки. Обитатели палаты инстинктивно оживились, будто ждали этого сигнала, чтобы достать из своих закромов съестные припасы. У новенького провизии не оказалось. Заметив это, Лида радушно предложила угощение. Он не отказался. Аркадий лукаво взглянул на соседа, чувствуя превосходство, оказавшись как бы великодушнее него. Это ощущение тут же захлебнулось от любопытства, долгожданной разгадки облика кроссвордиста с тревожными глазами.

– И правда похож. Похож на кота. И усы, и эти неказистые тёмные волосы с проседью, – восторженно-удивленно шептал он Лиде.

В ответ она безнадежно покачала головой: «Ты как ребёнок, Серошейкин».

Мужчина ел оладьи со сметаной, оставляя белый след на кончиках щётки волос. В глазах Серошейкина это обстоятельство ещё больше добавляло натурализма кошачьему образу. Аркадий заворожённо видел перед собой огромного, потрёпанного бездомной жизнью кота, осмотрительно озирающегося по сторонам.

– Неприлично так пялиться на человека! – тихо произнесла Лида, наклоняясь к Серошейкину, стараясь отвлечь его.

– Ты что, сегодня в роли моей учительницы? – расплылся в улыбке Серошейкин.

Эта магическая улыбка не могла остаться без встречной реакции. Лида тоже улыбалась.

– Как ты себя чувствуешь?

– Отлично! Особенно с этими чудными таблетками, – Серошейкин показно-учтиво, словно представляя зрителям, указал рукой на прозрачный стаканчик, стоящий на тумбочке, в котором ежедневно обновлялась порция лекарства.

– Надеюсь, не они источник твоего хорошего расположения духа, – улыбаясь, произнесла Лида, поддержав шутливое настроение мужа.

– О, моё лекарство – это ты! Ты сама всё знаешь прекрасно! Давай прогуляемся.

Мужчина и женщина, держась за руки, медленно шли по иссохшему ковру листопада. Со стороны казалось, что они плывут по рыжей реке времени мимо прохожих. Так неспешно и отстранённо было их движение. Он рассказывал ей о своих впечатлениях от этого места, о будущих сюжетах. Она слушала, не перебивая, наслаждаясь его изящным повествованием. Аркадий ценил в Лиде слушателя и соратника. Её заинтересованное молчание и уместные вопросы помогали Серошейкину чувствовать себя значимым.

Весь день они провели вместе на воздухе, почти забыв о том, где находятся.

Серошейкин планировал провести вечер в душевной беседе со своим молескином, но глупая болтовня актёра сильно отвлекала его, и Аркадий искал уединения. Не найдя места лучше коридорного окна, Серошейкин примостился спиной к узкому подоконнику и открыл кремовые страницы записной книжки. Иногда его взгляд отвлекался от фраз, устремляясь в темнеющую полоску уличной перспективы. Он всматривался вдаль, сквозь пространство, догоняя мысли и возвращая их обратно заложниками чернил и бумаги. Но когда слова стали сливаться воедино, танцуя вереницей на листе, Аркадий понял, что пора идти спать.

Утро воскресенья начиналось как обычно: вялым движением больных по коридору, лязганьем столовских ложек, неприятным вкусом лекарств и назойливыми хождениями посетителей, среди которых оказался коренастый мужчина средних лет, пришедший к угрюмому соседу Серошейкина. За проведённое время в палате Аркадий ни разу не заставал у него посетителей. Похоже, что пациент и сам был удивлён визитом неожиданного гостя. Серошейкин это заметил, подумав, что, видимо, должен состояться важный разговор. Аркадий был заинтригован, оказавшись кстати в удобном положении для молчаливого участия в их диалоге. Серошейкин сидел на кровати, опершись на изголовье, согнув ноги в коленях, которые служили удобной опорой для письма. Но сейчас всё это служило прикрытием его интереса.

Было видно, что пришедший волновался и чувствовал себя неловко. В руках он держал кулёк с фруктами, который сразу неуклюже сунул в руки больного, как маленький ребёнок, которого попросили угостить взрослого. Некоторое время молчал, а потом задал самый очевидный вопрос: «Как здоровье?» Перед ответом кот сперва отвернулся на несколько секунд, словно набирая воздух, и выдавил: «Да всё также. Бывало и получше». Его голос издавал вибрирующие звуки расстроенного пианино, а веки прищурились, образуя лучики морщин. Возникла пауза, но он продолжил: «Не ожидал тебя увидеть. Спасибо, что пришел». Несмотря на это «спасибо» в интонации слышались ноты обиды. Опять возникла пауза.

– Извини, я пришёл с плохими вестями, – посетитель достал из кармана сложенную вдвое телеграмму и произнес на выдохе: «Короче, брат твой умер».

Глаза собеседника мгновенно сделались большими и будто стеклянными. В этом взгляде прочитывалась ненависть к пришедшему, словно он был виновником смерти дорогого человека. Кот с непониманием взял бумажку, приблизил к себе. Собеседник продолжал: «Не знаю, почему тебе не позвонили, я случайно вчера встретил почтальона».

Кот встал и подошёл к окну. Теперь он был доступен взгляду Серошейкина с ног до головы. Его грудная клетка была раздута неизвестной для Аркадия болезнью, и безобразность формы неизбежно приковывала взгляд. Лучи солнца ярко светили в лицо смотрящего, и Серошейкин видел блестящие мокрые полоски кожи. Кот молчал. Эти слёзы были красноречивее слов. Но вдруг его молчание прервалось содроганием. Он выпалил: «Не успел, не увидел! Ни родной сторонушки, ни братика любимого, единственного браточка!» Он закрыл худыми ладонями лицо и зарыдал, а тело некрасиво содрогалось от всхлипов.

В услышанных словах Аркадий почувствовал столько горечи, безвозвратной утраты, ушедшего времени, что ему самому захотелось плакать. Он был потрясён столь искренними и столь сильными страданиями человека, видимо, живущего давно на чужбине, вдалеке от родных, родного дома. Аркадий вдруг неожиданно осознал, что самые сильные эмоции рождаются в страдании, и ещё подумал, что время очень дорогое и важное существо, потому что время – это единственное, что держит человека в действительности.

Гость пробыл недолго. Но увиденная сцена произвела неизгладимое впечатление на Аркадия. Весь день он проходил сам не свой, заражённый новой идеей мученичества. Он даже позвонил Лиде и попросил не приходить сегодня, объяснив это тем, что нашёл искомое. Спал Серошейкин плохо: то срываясь в сонную пропасть, то просыпаясь в душной палате. В голове навязчиво крутилась одна и та же мысль о подвижничестве и неизбежных страданиях писателя как единственно правильном пути свершения своего предназначения. Эта теория поглотила его разум. А любая идея, проникнув в сознание человека, начинает неотвратимое развитие, пока не приобретёт форму действий или убеждения.

Аркадий словно впал в забытье. Ничто не могло отвлечь его. Он смутно понимал происходящее: выписку и как они с Лидой очутились дома.

В один из, казалось бы, непримечательных дней перекошенный почтовый ящик оповестил Аркадия о новом номере журнала, где строгими печатными буквами было издано его произведение с кратким, но лестным предисловием редактора. Смотря на знакомые строки, Серошейкин чувствовал, как радость и волнение ускоряют ритм его сердца. В голове взвились обрывки недописанных сюжетов и образов, а опубликованный текст кричал о необходимости немедленных действий. Именно в это мгновение на ум Аркадию пришла та странная мысль.

На следующее утро, по сложившейся традиции, Аркадий и Лида пили чай на порожках крылечка. Лида всегда наливала чай в большие кружки, чтобы хватало надолго. Теперь, после больницы, вместо чая она готовила Аркадию овсяный кисель. Постелив на порожки шерстяной плед, они наслаждались самым прекрасным временем суток – ранним утром. По-детски задрав голову, рассматривали светлеющее небо, которое каждый раз на рассвете окрашивалось в разные оттенки.

Ещё только-только начинало светать, и доносилось пение птиц, которых днём не будет слышно. В это время воздух необычайно лёгок и пахнет свежестью. Иногда Лида думала, что за ночь природа прибирает за человеком весь шум и грязь. Оттого такое чистое, девственное утро до тех пор, пока люди не проснутся и не побегут на работу, заправляя свои машины, дымя сигаретами и болтая по телефону, не подозревая, что на земле ещё существует эта непорочность. Лида замечала, что запах у каждого времени года свой. Осенний был всегда терпкий с горчинкой, а летний с тонким сладким ароматом, но ещё нежнее – весенний, в нём запах талой воды и первоцветов, сырой морозной земли. Зима пахла холодом. Это был самый простой, безыскусный запах. И он нравился ей меньше остальных. Аркадий и Лида сидели молча, грея ладони об расписные чашки. Лида смотрела ввысь на начало дня. Аркадий глядел в мутную жижу своего зелья и тихо произнёс: «Давай уедем». Лида улыбнулась, продолжая смотреть на восход: «Ты же знаешь, мои каникулы только летом».

– Нет, Лид, давай навсегда уедем, – Аркадий серьёзно посмотрел на неё.

– О чём ты говоришь? Ты что, бредишь? – Всё с той же улыбкой Лида шутливо коснулась лба Серошейкина. Но он мягко убрал руку.

– Тебе сейчас не понять, но я попробую объяснить, – Аркадий снова опустил взгляд в кружку, сильно сжимая её в руках, – помнишь, я говорил, что по-настоящему могу писать, только когда сам переживу написанное? Мой последний текст тому подтверждение. Но всё гораздо глубже. Он стал нервно водить головой, глядя в разные стороны, будто искал растерянные слова. – Знаешь, я понял одну важную вещь… Самые сильные эмоции – от страдания. Но они не столь важны, как сама суть писательской стези. Она заключается в неизбежности этого чувства. Иначе художник остаётся мёртвым, поэтому мои прежние тексты тоже были мертвы. Посмотри на русскую литературу – она зиждется на страдании. Пушкин, Толстой, Достоевский, Гоголь, Есенин – это всё о страдании! И пусть да, каждый понимал его по-своему, но путь их был один и тот же. И дело не столько во мне, сколько в самом предназначении. Аркадий поставил кружку на порог и взял горячими ладонями её лицо, вонзив холодный взгляд в беззащитные глаза Лиды.

– Пойми, мне нужно ощутить эту утрату по-настоящему. Для меня разрыв с местом, где я родился, каждый день ощущая его неотвратимое взросление вместе со мной. Местом, где сосредоточено всё то, что я люблю – моё сердце мира. Понимаешь, этот ущерб приведёт меня к неизбежному мучению. Надо продать дом и уехать.

Приятное тепло его рук обдало жаром после сказанных слов. Лида освободилась от них, мотая головой, как собака освобождается от ошейника.

– Продать? Продать наш дом? Я допускаю ещё нелепый переезд, но продавать дом, нет, не объясняй мне – это безрассудно!

Она тоже опустила кружку на холодный бетон и там же оставила свой взор, поднесла руку ко лбу и умолкла. Аркадий нежно обнял Лиду за плечи, спокойно продолжая:

– Ты не понимаешь, переезд – единственный выход, и всё указывает на это. Я много думал, но без тебя я не смогу.

Аркадий окунул своё лицо в цветочный аромат её распущенных волос, крепко зажмурив глаза и стиснув зубы так, что Лида кожей ощутила болезненное содрогание мышц.

Утро наполнялось красками, освещая тёплыми лучами застывшие фигуры мужчины и женщины. После долгого молчания Лида обречённо произнесла: «Серошейкин, ты как ребенок».

Конечно, она видела, что последние две недели Аркадий был особенно задумчив и серьёзен, словно чем-то болен. Лида думала, что он обдумывает очередной сюжет, и старалась не навязываться ему. Но всё оказалось гораздо значительнее.

Ещё долгое время Аркадий терроризировал Лиду отъездом и продажей дома. Это стало его навязчивой идеей и единственным, как ему казалось, путём к написанию своего заветного текста.

Они стали готовиться к отъезду. Первым делом Лида написала заявление на увольнение, что не просто удивило, а шокировало коллег. На множественные вопросы она растерянно давала невнятные ответы, что ещё больше вводило всех в недоумение. Дальше дело оставалось за деньгами, потому что Лида отстояла решение отсрочить продажу дома. Перед Лидой и Аркадием стояла задача раздобыть недостающую часть неизвестной суммы, чтобы купить жилье неизвестно где, но главным образом подальше от родного края. Порой ей казалось, что это просто дурной сон, а иногда – что она сошла с ума, ввязавшись в авантюрный бред. Оказалось, что занять денег не у кого, кроме её родителей. Лиде было неловко рассказывать им о такой глупости с переездом, тем более просить на это средства. Единственной зацепкой для оправдания была вера в гениальность Аркадия, которой нужен толчок, чтобы раскрыться. Этими мыслями она спасалась, веря в них с каждым днём всё больше. С таким убеждением Лида отправилась в гости к родителям, которые жили за сотню километров от единственной дочери. Серошейкина она преднамеренно оставила дома, потому что его бредовые рассуждения родители явно бы не одобрили. Как не понимала его собственная мать, с которой они общались редкими формальными звонками по большим праздникам. Их чужеродность стала обозначаться с малых лет мальчика в частых ссорах между родителями. Впрочем, Серошейкин не знал, кто был из них прав, а кто виноват, потому что папа ушёл из семьи до того, как Аркадий мог рассуждать на такие темы. Подрастая, он всё больше напоминал отца. Возможно, это сходство было только внешним, но его было достаточно для того, чтоб мать видела перед собой копию человека, ею ненавистного, и в душе не могла разорвать это отождествление с сыном. Может быть, поэтому у них складывались авторитарные отношения, а может, потому, что Ольга Павловна была строгой учительницей. Но мальчик ждал материнской ласки и сердцем тянулся к ней. Иногда он пытался рассказывать свои размышления, в которых проявлялась недетская смышленость, ожидая увидеть расположение в глазах мамы. Но вместо ответных чувств всегда срабатывала сухая схема: «хорошо – плохо», «можно – нельзя». Холодность и недовольство сыном постепенно убивало в Аркадии инстинктивную необходимость в матери и желание общаться с ней. Взрослея, Аркадий всё больше уходил в себя, в свои мысли, и там вёл свой диалог. Ольга Павловна методично муштровала сына, не замечая нарастающую неприязнь к ней. И если бы не боязнь перед общественным мнением, она бы не тратила столько сил на эту дрессировку. Но фраза «Что скажут люди?» была паразитом в самом мышлении Ольги Павловны.

Когда Аркадий поступил на филологический, она не удивилась очередной глупости сына, в душе не одобряя выбор. Но подумала, что это будет выглядеть лучшим доказательством её блестящего воспитания, если сын решил преемственно идти по стопам матери.

В середине своего обучения Серошейкин поставил Ольгу Павловну перед фактом скорой женитьбы. Эта новость стала неожиданной, но облегчала её существование, поскольку и этот поступок мог стать благовидным прикрытием для того, чтобы сложить тягостные родительские полномочия и отныне считать сына «отрезанным ломтём». Оставалось решить загвоздку с жильём, в котором должны поселиться молодые. Естественно, быть под одной крышей с новоиспечённой невесткой мать не собиралась, хотя бы потому, что устала от постоянных недомолвок с сыном, у которого, очевидно, теперь появился союзник. Но и у этого вопроса достаточно быстро нашлось решение. Старый дом требовал ухода и затрат, раздражая хозяйку своей ветхостью. Уже давно у Ольги Павловны возникала мысль переселиться в квартирку поновее, на что она старательно копила средства. Теперь же эта покупка стала очевидной необходимостью, потому что дом Ольга Павловна решила оставить новой ячейке общества. Этим подарком она откупилась от всех обременительных для себя обстоятельств, закрепляя за собой пожизненное звание благодетельницы в глазах Лиды.

Детство и юность Лиды складывались совершенно иным образом. Это было благословенное время жизни. Несмотря на кажущуюся суровость инженера-конструктора Ивана Петровича, отца Лиды, он много времени проводил с дочерью, и в её памяти яркими воспоминаниями остались походы на рыбалку, истории об удивительных явлениях природы, звёздах, загадочных числах Фибоначчи. Он учил Лиду видеть прекрасное и удивительное в простых явлениях природы, которые люди принимают как данность. Даже будучи взрослой, она продолжала видеть окружающий мир с восторженностью ребёнка. Мама Лиды работала медсестрой. Эта профессия была под стать характеру, отец в шутку называл её сестрой милосердия. Лида помнила, как мама поила её сладким лекарством, от которого всегда быстро шла на поправку. Помнила, как они вместе пекли печенье, старательно выдавливая железными формочками фигурки, и ещё много чего доброго и душевного осталось в памяти.

Когда Лида познакомила родителей с Серошейкиным, то они отнеслись к нему настороженно, главным образом не приветствуя род занятия, поскольку считали литературу не тем ремеслом, которым можно зарабатывать главе семейства. Все опасения незамедлительно были высказаны дочери. Но разве любовь задумывается о богатстве? Родителям оставалось надеяться, что амуры Аркадия со временем угаснут. Однако вышло иначе, и отец с матерью уступили любимой дочери, хотя Иван Петрович внутренне продолжал относиться к зятю с особым скептицизмом. Ожидая не безоблачного существования с Серошейкиным, родители предусмотрительно откладывали деньги, рано или поздно ожидая появления их в роли просителей. И этот день пришёл.

Лида застала родителей в обед, радостно огорошив своим неожиданным приездом. В домашней обстановке всё было привычно: отец хмуро комментировал новости, держа в руках пахнущую свежей краской толстушку. Мама мыла посуду после обеда и слушала сентенции мужа. Теперь все трое вновь сидели за круглым столом, накрытым белой скатертью, окаймлённой кружевом, пили чай. Родители были заинтригованы внезапным приездом дочери, подозревая, что этот визит сулит сообщение важных новостей. Отец с пристрастием расспрашивал дочь о делах. Она живо повествовала о последних событиях, но её глазам сложно было обманывать, в них прочитывалась тревожность. Мама слушала с недоумением на лице, отец – нахмурив брови.

– Вы что, серьёзно решили бросить всё и уехать? – строго спросил отец.

В ответ Лида начала щебетать о веской причине – творческом озарении, о фуроре последнего романа, о шорт-листе большой премии, о гениальности Аркадия и обязательном успехе будущих произведений, о том, что она должна быть рядом с ним, и ещё о многом, о чём додумывала по пути в автобусе.

Отец, не желая слушать эту ересь, с недовольным видом молча скрылся за большими листами газеты.

– Доченька, ты хоть понимаешь, что это незнакомое место, незнакомые люди? Здесь тебя все знают, ты всех знаешь. А там как? Где вы работать-то будете, подумали? Кстати, куда вы уезжаете?

Лиде было безумно неловко и даже стыдно признаваться в том, что они даже не знают, куда уедут. Наобум назвавши городок, Лида добавила, что, может, они ещё пересмотрят своё решение.

– А не могли бы вы пересмотреть его обратно? – недовольно ухмыльнулся отец. – Или хотя бы поселиться ближе к дому?

– Действительно, пожили бы у нас, – мягко продолжала мама, – или сняли бы вам квартиру, глядишь, и Аркаша успокоится.

Лида, до этой фразы ещё хоть как-то бодрившаяся, неожиданно сдалась, беспомощно сев на стул: «Не успокоится. Он так горит своей литературой, что готов на всё ради успешного сюжета. Может, он и сам не хочет уезжать. Ну вот такой он у меня!»

– А я говорил, что все эти писатели только дурью маются. Бубнил из-за газеты отец. Сопли, слёзы, любовь-морковь, нет у него вдохновения. Пошёл бы работать лучше, лоботряс!

Лида молчала. А потом с горечью, надрывно произнесла: «Ну что мне, бросить его из-за этого что ли?» – и разрыдалась.

Мама принялась успокаивать её, гладя по голове, как маленькую. Лида ревела в мамино мягкое велюровое плечо.

– Мам, я не хочу. Что мне делать?

– Да гнать его в шею! – громогласно заключил отец, резко опустив газету. – Вон нормальные о семье думают, детей рожают, а этот!