- -
- 100%
- +
— Конечно, она едет, — ответил за неё Чарльз, выходя из дома с последней сумкой. — Садись в машину, Оливия.
Натали посмотрела на дочь. Оливия пожала плечами — этот жест мог означать всё что угодно, от «ну и ладно» до «как хочешь» — и вышла на крыльцо.
Натали задержалась на секунду. Она стояла в прихожей, где пахло полиролью и лавандой, и смотрела на своё отражение в зеркале. Женщина в бежевом платье, с бледным лицом и пустыми глазами. Через минуту она сядет в машину. Поедет провожать дочь. Вернётся обратно. И что дальше?
— Натали! — голос Чарльза с улицы, нетерпеливый. — Ты идёшь?
— Иду.
Она вышла.
Солнце уже поднялось выше и теперь светило ярко, почти по-летнему, хотя на календаре был конец августа. Машина стояла у крыльца — чёрный внедорожник, который Чарльз купил в прошлом году, потому что «семье нужен надёжный автомобиль». Надёжный. Семье. Слова, за которыми ничего не стояло, кроме привычки.
Оливия уже сидела на заднем сиденье. Наушники висели на шее — она наденет их, как только машина тронется. Чарльз стоял у багажника, проверяя, хорошо ли закрыты чемоданы. Натали подошла к передней пассажирской двери и замерла на секунду, положив руку на ручку. Место справа. Всегда справа.
Она открыла дверь и села.
Салон пах кожей и освежителем воздуха — ёлочкой, которую Чарльз вешал на зеркало заднего вида, хотя терпеть не мог эти дешёвые ароматизаторы. Натали всегда думала, что это странно — вешать то, что не любишь. Но Чарльз делал так годами. Может быть, в этом был какой-то скрытый смысл. Может быть, никакого.
Чарльз сел за руль. Захлопнул дверь. Повернул ключ зажигания. Двигатель заурчал, и в ту же секунду Оливия надела наушники. Воткнула их в уши решительным движением, отгородилась от мира. От родителей. От прощания, которое уже состоялось вчера за ужином, но которое всё равно нужно было пережить.
Чарльз посмотрел в зеркало заднего вида. На секунду их взгляды встретились — Натали и мужа. В этом взгляде было всё. Двадцать лет молчания. Двадцать лет невысказанных обид. Двадцать лет, в течение которых она сидела справа от него за ужином и молчала, когда нужно было говорить. Двадцать лет, в течение которых он командовал, а она подчинялась. Двадцать лет брака, который давно стал просто привычкой.
Чарльз смотрел на неё, и Натали не могла прочесть его взгляд. Может быть, там было что-то похожее на вопрос. Может быть, облегчение. Может быть, ничего.
Он перевёл взгляд на дочь. Оливия сидела, уставившись в окно. Музыка уже унесла её далеко-далеко, туда, где не было этих утренних сборов, этих тяжёлых чемоданов, этого дома, который никогда не был домом.
Чарльз перевёл глаза на дорогу. Рука легла на рычаг коробки передач. Нога нажала на газ. Машина мягко тронулась с места.
Натали смотрела в боковое окно. Дом, в котором она прожила двадцать лет, медленно уплывал назад. Сначала исчезло крыльцо, потом окна гостиной, потом сад с розами, которыми так гордился садовник. Потом дом скрылся за поворотом. И осталась только дорога.
Они ехали молча. Это было привычное молчание, наработанное годами. То, которое не тяготит, потому что уже не замечаешь. Как шум холодильника или тиканье часов. Оно просто есть.
Чарльз вёл машину уверенно, спокойно, не нарушая скоростной режим. Натали сидела, глядя перед собой, но ничего не видя. Мысли путались, разбегались, возвращались. Она думала об Оливии. О том, как дочь выросла. О том, как мало она её знает на самом деле. Какая музыка у неё в наушниках? О чём она мечтает? Кого любит? Боится ли она начинать новую жизнь или, наоборот, ждёт не дождётся, когда останется одна?
Наверное, ждёт. Натали в её возрасте тоже ждала. Ждала свободы, любви, счастья. Дождалась.
Она покосилась на Чарльза. Профиль у него был красивый — чёткий, волевой, с лёгкой сединой на висках. Таким мужчинам женщины оборачиваются вслед. Таким доверяют. Таким отдают свои жизни.
Она отдала. И теперь не знала, что с этой жизнью делать.
— Не молчи, — вдруг сказал Чарльз, не глядя на неё.
Натали вздрогнула.
— Что?
— Скажи что-нибудь. Атмосфера в машине как в морге.
Она чуть не рассмеялась. Он хотел, чтобы она разряжала обстановку. Как всегда. Чтобы она была клоуном, аниматором, тем, кто заполняет тишину, потому что ему самому нечего сказать.
— О чём? — спросила она ровно.
— О чём угодно. О погоде. О том, как доедем. Об Оливии.
При упоминании дочери Натали обернулась назад. Оливия сидела, откинувшись на спинку сиденья, и смотрела в окно. В наушниках что-то играло — ритмичное, тяжёлое, Натали слышала приглушённые басы. Дочь была в своём мире. В мире, куда родителям входа нет.
— Оливия, — позвала Натали.
Дочь не отреагировала.
— Оливия! — громче.
Оливия вздрогнула, вытащила один наушник.
— Чего?
— Ты как? Волнуешься?
Оливия посмотрела на неё так, будто мать спросила что-то невероятно глупое.
— Нормально, — сказала она. — Не волнуюсь.
— А что ты чувствуешь?
— Мам, — в голосе дочери появилось знакомое раздражение. — Я просто еду в колледж. Все едут. Что я должна чувствовать?
Натали открыла рот, чтобы ответить, но Чарльз её опередил.
— Мама хочет как лучше, — сказал он тоном, который означал «не груби». — Могла бы и ответить нормально.
Оливия закатила глаза. Надела наушник обратно. Отвернулась к окну. Разговор был окончен.
Натали отвернулась и тоже уставилась в лобовое стекло. Дорога
тянулась бесконечной серой лентой. Справа мелькали деревья, слева — поля, впереди — горизонт, который всё время ускользал.
— Спасибо, — тихо сказала Натали.
Чарльз удивлённо посмотрел на неё.
— За что?
— За то, что вступился.
Он хмыкнул.
— Это моя дочь. Я имею право.
«Наша дочь», — хотела поправить Натали. «Наша. Не только твоя». Но она промолчала.
Дорога до колледжа заняла три часа. Три часа молчания, прерываемого только редкими фразами Чарльза о дорожных знаках и пробках. Три часа, за которые Натали успела прокрутить в голове всю свою жизнь. От первой встречи с Чарльзом до сегодняшнего утра.
Она вспомнила, как они познакомились. Ей было двадцать, она работала в маленьком кафе, мечтала о море и о том, чтобы однажды сесть в поезд и уехать куда глаза глядят. Он пришёл с деловым партнёром, заказал кофе и посмотрел на неё так, будто увидел что-то, чего никто не видел. Через месяц они поженились. Через год родилась Оливия.
И жизнь потекла. Река, которая сначала была быстрой и чистой, а потом вдруг стала стоячим болотом.
Натали часто думала: где та девочка, которая хотела увидеть море? Которая мечтала писать картины, путешествовать, любить до потери пульса? Куда она делась?
Ответ был прост: она осталась там, в том кафе. А замуж вышла другая
женщина. Та, которая умела молчать. Та, которая не спорила. Та, которая сидела справа.
— Приехали, — сказал Чарльз.
Натали очнулась.
Они стояли перед большим кирпичным зданием с колоннами. Вокруг сновали студенты с рюкзаками, родители с коробками, люди в форме охраны. Оливия вытащила наушники и уставилась по сторонам.
— Ничего себе, — сказала она тихо.
В голосе впервые за утро появилось что-то живое. Не раздражение, не защита. Удивление. И может быть, чуть-чуть волнения. Натали обернулась к ней.
— Красиво, да?
— Ага.
Чарльз уже вышел из машины и открывал багажник. Натали и Оливия остались в салоне одни.
— Мам, — вдруг сказала Оливия.
Натали повернулась.
— Что?
— Я… — Оливия запнулась, подбирая слова. — Я не хотела грубить.
Натали улыбнулась. Впервые за сегодня.
— Я знаю, милая. Всё хорошо.
— Ты будешь звонить?
— Если ты захочешь.
— Захочу.
Они смотрели друг на друга несколько секунд. В этом взгляде было больше, чем в любых словах. Прощание. Любовь. Надежда.
Потом Оливия открыла дверь и вышла. Натали вышла следом.
Чарльз уже тащил чемодан к крыльцу.
— Давай быстрее, — бросил он через плечо. — Нам ещё регистрироваться, получать ключи, показывать ей комнату.
Оливия посмотрела на мать с выражением «ну вот, начинается».
— Пап, я сама могу. Мне не нужно, чтобы вы заходили в комнату.
— Мы зайдём, — отрезал Чарльз. — Я хочу видеть, где будет жить моя дочь.
Оливия закатила глаза, но спорить не стала. Бесполезно.
Они вошли в здание. Внутри пахло свежей краской, кофе и молодостью. Стены были увешаны объявлениями, расписаниями, флажками. Студенты сновали туда-сюда, громко разговаривали, смеялись.
Натали почувствовала себя старой. Очень старой и очень чужой.
Они подошли к стойке регистрации, получили ключ, бумаги, карту кампуса. Чарльз изучал документы с видом генерального директора, проверяющего годовой отчёт.
— Четвёртый этаж, комната 412, — сказал он. — Лифт справа.
Лифт был маленький, тесный. Они втиснулись втроём с чемоданом, и Натали оказалась прижатой к стене. Чарльз пах одеколоном, Оливия — яблочным шампунем. Два знакомых запаха. Два мира, которые скоро разойдутся навсегда.
Четвёртый этаж. Длинный коридор с зелёными дверями. Номер 412 — в самом конце. Чарльз открыл дверь. Комната оказалась маленькой, но чистой. Две кровати, два стола, два шкафа. Окно выходило во внутренний дворик, где студенты уже играли в фрисби. На одной из кроватей сидела девушка с рыжими волосами и ноутбуком на коленях.
— Привет, — сказала она, вставая. — Ты Оливия? Я Мэдисон, твоя соседка.
Оливия улыбнулась — искренне, открыто.
— Привет. Классно.
Девушки пожали руки. Чарльз прочистил горло.
— Я отец Оливии, — сказал он тоном, которым представлялся на деловых встречах. — Чарльз Вуд. А это моя жена, Натали.
Хлоя вежливо кивнула.
— Очень приятно. Не волнуйтесь, я хорошая соседка. Не храплю, не курю, учусь на отлично.
Оливия фыркнула.
— Ты прямо идеальная.
— Стараюсь, — подмигнула Хлоя.
Натали смотрела на эту сцену и чувствовала, как напряжение последних дней понемногу отпускает. Мэдисон была хорошая. Живая. Настоящая. Рядом с такой дочери будет легче.
— Ну что, — Чарльз поставил чемодан посреди комнаты. — Давайте распаковывать. Нам ещё ехать обратно.
— Пап, — Оливия посмотрела на него умоляюще. — Можно я сама? Пожалуйста.
Чарльз нахмурился.
— Я хочу убедиться, что всё в порядке.
— Всё в порядке, — вмешалась Натали тихо. — Правда, Чарльз.
Девочки сами разберутся.
Он посмотрел на неё долгим взглядом. Натали выдержала его. Не отвела глаз. Впервые за долгое время.
— Хорошо, — сказал он наконец. — Но мы будем на связи. Если что-то понадобится — сразу звони.
— Обязательно, — Оливия подошла к отцу и, к его удивлению, обняла его. — Спасибо, пап.
Чарльз замер на секунду, потом неловко похлопал её по спине.
— Ладно, ладно. Веди себя хорошо. Учись.
— Постараюсь.
Он отпустил её и повернулся к выходу.
— Натали, идём.
Натали не двинулась с места.
— Я через минуту, — сказала она. — Хочу попрощаться.
Чарльз посмотрел на неё, хотел что-то сказать, но передумал. Вышел в коридор. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком.
Они остались вдвоём.
— Мам, — Оливия подошла к ней. — Ты как?
— Я? — Натали улыбнулась, хотя глаза защипало. — Я нормально. Я за тебя рада.
— Ты плачешь?
— Нет. Просто… пыльно.
Оливия усмехнулась. И обняла мать. Крепко, по-настоящему. Так, как не обнимала уже много лет.
— Я буду скучать, — прошептала она.
— Я тоже, — ответила Натали в её волосы. — Но это правильно. Ты должна жить свою жизнь.
— А ты?
Натали замерла.
— Что — я?
— Ты будешь жить свою?
Оливия отстранилась и посмотрела матери в глаза. Взгляд был взрослый, серьёзный. Не тот, каким дочь смотрела вчера за ужином.
— Я не знаю, — честно ответила Натали. — Но попробую.
Оливия кивнула.
— Попробуй. Ты заслужила.
Они стояли в маленькой комнате общежития, и Натали вдруг поняла, что это не просто прощание. Это передача эстафеты. Оливия начинала свою жизнь. А Натали… Натали наконец-то начинала свою.
— Я позвоню вечером, — сказала Оливия.
— Я буду ждать.
Ещё одно объятие. Короткое, но наполненное до краёв. Потом Натали разжала руки, повернулась и вышла в коридор.
Чарльз стоял у лифта, нетерпеливо постукивая ключами по ладони.
— Наконец-то, — сказал он. — Поехали.
Они спустились вниз, вышли на улицу. Солнце всё так же ярко светило, студенты всё так же бегали с коробками. Жизнь продолжалась.
Натали села в машину на своё обычное место. Справа.
Чарльз завёл двигатель и вырулил с парковки.
— Ну вот и всё, — сказал он, когда колледж скрылся за поворотом. — Вырастили.
— Да, — ответила Натали. — Вырастили.
Она смотрела в окно на проносящиеся мимо деревья и думала о том, что внутри неё что-то изменилось. Что-то маленькое, почти незаметное, но важное.
Она не знала, что это было. Но она чувствовала — это начало.
Глава 3
Ночь прошла в тягучем, поверхностном сне, полном обрывков снов, которые растворялись при первой попытке за них уцепиться. Натали просыпалась несколько раз — в два, в четыре, в половине шестого — и каждый раз ей казалось, что она слышит шаги Оливии на лестнице. Но лестница молчала. Дом молчал. Даже Чарльз, обычно похрапывающий во сне, этой ночью дышал тихо, будто тоже прислушивался к пустоте.
В семь утра Натали сдалась. Она аккуратно выбралась из постели, стараясь не разбудить мужа, накинула халат и босиком спустилась вниз. Кухня встретила её утренним полумраком. Натали открыла шторы, и серый свет утра залил помещение. Август заканчивался, и небо за окном было тяжёлым, низким, обещающим дождь.
Она включила кофемашину — Чарльз не признавал турку, говорил, что это для хипстеров и бездельников, — и достала из холодильника яйца, бекон, овощи для салата. Завтрак был ритуалом. Чарльз любил ритуалы. Они создавали иллюзию порядка в мире, который на самом деле был хаосом.
Натали готовила механически. Руки сами резали помидоры, взбивали яйца, жарили бекон до хрустящей корочки, которую любил муж. Мысли были где-то далеко. Вчерашний день прокручивался в голове снова и снова, как заезженная пластинка.
Общежитие. Хлоя. Прощание. Взгляд Оливии.
«А ты будешь жить свою жизнь?»
Натали замерла с ножом в руке, глядя на нарезанные помидоры, которые уже начали пускать сок. Буду ли?
— Чарльз, завтрак готов! — крикнула она в пустоту, хотя знала, что он уже спускается.
Она слышала его шаги на лестнице — уверенные, тяжёлые, каждый
день одинаковые. Чарльз не менялся. Ни в привычках, ни в расписании, ни в отношении к ней. Двадцать лет он спускался по этой лестнице в одно и то же время, садился на одно и то же место, разворачивал салфетку одним и тем же движением.
Он вошёл на кухню — идеально выбритый, в свежей рубашке, с уже собранным портфелем, который поставил у двери, чтобы не забыть.
— Доброе утро, — сказал он, усаживаясь за стол.
— Доброе.
Натали поставила перед ним тарелку с яичницей и беконом, салат в отдельной миске, тосты в плетёной корзинке. Чарльз одобрительно кивнул и взял вилку. Она села напротив со своей чашкой кофе. Есть не хотелось. Вообще ничего не хотелось.
— Сегодня встреча с инвесторами, — начал Чарльз, разрезая яйцо так, что желток растёкся ровной лужицей. — Если всё пойдёт по плану, к концу года запустим новый проект. Тот, про который я тебе говорил. С недвижимостью.
Натали кивнула, хотя не помнила никакого проекта. Она давно перестала слушать его рассказы о работе. Они были как шум дождя — монотонные, бесконечные, не требующие ответа.
— Джонсон опять тянет с подписанием, — продолжал Чарльз, жуя бекон. — Говорит, нужно проверить документы. Я ему доверяю, но такие задержки… — Он покачал головой. — В бизнесе время — деньги.
Натали смотрела в окно. Там, на ветке старого клёна, сидела ворона и чистила перья. Обычное дело. Обычное утро. Обычная жизнь.
— А ты что думаешь? — спросил Чарльз.
— Что?
— Я спрашиваю, что ты думаешь по поводу Джонсона.
Натали перевела взгляд с вороны на мужа. Он смотрел на неё с лёгким нетерпением, ожидая ответа. Как будто её мнение имело значение. Как будто она вообще когда-либо влияла на его решения.
— Я думаю… — начала она и вдруг остановилась. Слова застряли в горле. Не потому, что она не знала, что сказать о Джонсоне. А потому, что внутри неё вдруг поднялась волна чего-то давно забытого. Злости? Отчаяния? Желания?
— Что? — переспросил Чарльз, отвлекаясь от еды.
Натали посмотрела на него. На его идеально выбритые щёки. На дорогой галстук, который она же ему и подарила на прошлое Рождество. На руки, уверенно держащие вилку. На человека, с которым она прожила двадцать лет. И вдруг, неожиданно даже для самой себя, она сказала:
— Может, нам развестись?
Вилка замерла на полпути ко рту.
Чарльз застыл. Абсолютно неподвижно, будто кто-то нажал паузу в фильме. Только желток медленно стекал с вилки обратно на тарелку.
Натали смотрела на него и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле. Она не планировала этого говорить. Слова вырвались сами, как птица, которая слишком долго сидела в клетке и наконец нашла открытую дверцу.
Чарльз медленно опустил вилку на тарелку. Звякнул металл о фарфор. Он поправил галстук — механическое движение, которое делал всегда, когда нервничал или когда не знал, что сказать. Прочистил горло. Открыл рот. Ничего.
Он смотрел на неё, и в его глазах Натали увидела то, чего никогда не видела раньше. Растерянность. Чарльз Вуд, который всегда знал, что правильно, а что нет, который всегда имел ответ на любой вопрос, который управлял компанией с сотнями подчинённых, — он не знал, что сказать собственной жене.
Чарльз резко встал, задел стул, который с грохотом отъехал назад. Схватил портфель, стоявший у двери. И вышел. Щёлкнул замок входной двери. Шум машины, заводящейся на подъездной дорожке. И тишина.
Натали осталась одна за столом. Она сидела неподвижно, глядя на недоеденный завтрак Чарльза. На яичницу, которая уже начала остывать. На салат, который он даже не тронул. На пустой стул напротив.
Она машинально допила остывший кофе, помыла посуду, убрала еду в холодильник. Тело двигалось само, по привычке, выработанной годами. А мысли… мыслей не было. Только пустота и лёгкое головокружение, будто она слишком быстро встала.
Офис находился в центре города, в двадцати минутах езды на машине. Натали работала здесь уже десять лет — ведущим специалистом отдела по работе с клиентами в крупной страховой компании. Работа была скучной, предсказуемой, но стабильной. Как и всё в её жизни.
Она припарковалась на своём обычном месте, прошла через турникет, поздоровалась с охранником, который знал её в лицо, и поднялась на четвёртый этаж. Лифт открылся, и её сразу накрыло привычным офисным гулом. Звонки телефонов, стук клавиатур, приглушённые разговоры. Запах кофе и бумаги. Десять лет. Десять лет она приходила сюда каждый день, садилась за свой стол, отвечала на письма, обзванивала клиентов, улыбалась коллегам.
Мысль ударила неожиданно, когда она проходила мимо окна в коридоре. Натали остановилась и посмотрела на серое небо за стеклом. За десять лет она ни разу не уезжала отдыхать. Ни разу не просыпалась позже восьми в будний день. Ни разу не сказала «я устала, мне нужно отдохнуть».
Она была женой. Матерью. Хорошим работником. Но когда она была женщиной?
— Натали! Привет!
Голос Виктории вырвал её из задумчивости. Подруга и коллега — единственный человек в этом офисе, с которым можно было поговорить по-настоящему, — быстро шла по коридору, цокая каблучками. Вики была ровесницей Натали, но выглядела моложе — короткая стрижка, яркая помада, вечно горящие глаза.
— Привет, — Натали попыталась улыбнуться.
— Ну как? — Вики подхватила её под руку и повела к их кабинету. — Как Оливия? Уехала?
— Уехала, — кивнула Натали. — Вчера отвезли. Комната красивая, соседка хорошая. Вроде всё нормально.
— А ты как?
— Я?
— Ты выглядишь… — Вики запнулась, подбирая слово. — Уставшей. Сильно уставшей.
Они зашли в кабинет, который делили вдвоём. Небольшое помещение с двумя столами, шкафом для документов и большим окном во всю стену. Вики закрыла дверь и повернулась к подруге.
— Сядь, — сказала она.
— Я в порядке, — машинально ответила Натали, но села.
— Ты не в порядке. Ты выглядишь так, будто не спала неделю. Мешки под глазами, кожа серая… Натали, когда ты в последний раз была в отпуске?
Натали открыла рот и закрыла.
— Вот именно, — Вики села на свой стул и придвинулась ближе. — За десять лет, что ты здесь работаешь, ты не брала отпуск ни разу. Я помню. Ты всегда говорила «потом», «когда Оливия подрастёт», «когда закончится проект». Оливия выросла. Проекты никогда не заканчиваются. Когда?
Натали смотрела в окно. За стеклом побежали первые капли дождя. Серое небо, серый город, серая жизнь.
— Я хочу развестись с Чарльзом, — сказала она.
Вики замерла.
Натали почувствовала её взгляд, но не обернулась. Продолжала смотреть на дождь. На капли, которые стекали по стеклу, встречались, расходились, исчезали.
— Что? — тихо спросила Вики.
— Я сегодня сказала ему за завтраком. Спросила, может, нам развестись.
— И что он?
— Ничего. Встал и ушёл.
Тишина. Такая же густая, как в пустом доме утром.
— Ты серьёзно? — голос Вики звучал осторожно, будто она боялась спугнуть эту внезапную откровенность.
— Не знаю, — честно ответила Натали. — Наверное, серьёзно. Я не думала об этом раньше. Никогда не думала. А сегодня утром вдруг сказала. Сама не поняла, как.
Она наконец повернулась к подруге. Вики смотрела на неё с выражением, которое трудно было расшифровать. Удивление? Восхищение? Страх?
— И давно ты это носишь в себе?
— Я не носила, — Натали покачала головой. — Оно само вылезло. Как сорняк. Или как… не знаю. Может, я просто устала.
— Ты устала, — твёрдо сказала подруга. — Ты устала так, как устают люди, которые десять лет не брали отпуск. Которые двадцать лет были женой и матерью и ни разу не спросили себя, чего хотят сами.
Натали молчала.
— Ты помнишь, чего ты хотела? — спросила она тихо. — До Чарльза, до Оливии, до этой работы? Ты помнишь?
Натали закрыла глаза. Море. Она хотела моря. Она хотела стоять на берегу, слушать волны, чувствовать солёные брызги на лице. Она хотела путешествовать, смотреть на закаты в разных концах света. Она хотела любить — не по обязанности, не по привычке, а так, чтобы сердце замирало.
— Помню, — сказала она, открывая глаза. — Море.
Вики улыбнулась.
— Отличный выбор. Море — это хорошо.
Они помолчали. Дождь за окном усилился, барабанил по стеклу, смывал пыль с города.
— Что ты будешь делать? — спросила Вики.
— Работать, — Натали посмотрела на свой стол, заваленный бумагами. — Пока не знаю. Но сегодня — работать.
Она встала, подошла к своему месту, включила компьютер. Десять лет она включала этот компьютер каждое утро. Сегодня почему-то кнопка показалась тяжелее.
Вики смотрела на неё из-за своего стола.
— Натали, — сказала она. — Если что — я рядом. Ты знаешь.
— Знаю, — Натали обернулась и улыбнулась — впервые за день по-настоящему. — Спасибо.
— Иди уже работай, — махнула она рукой. — Клиенты ждут.
Натали села за компьютер, открыла почту, начала просматривать письма. Пальцы двигались по клавиатуре привычно, быстро, почти автоматически. Но мысли были далеко.