ДМБ: Дорогие мамы и будни

Глава 5. Синдром утюга

Неделя без мужчин подходила к концу. Пять дней, которые изменили всё. Или ничего. В зависимости от того, у кого спрашивать.

Люба

Утро пятницы началось как обычно: с голосового в чат. Люба уже освоилась с техникой и теперь говорила в телефон так же естественно, как в подушку.

Люба (08:15 голосовое): Девочки, доброе утро. Я сегодня ночью опять плохо спала. Думала о Витьке. Вроде написал он, что живой, а сердце всё равно не на месте. Встала в шесть, сварила кашу. Целую кастрюлю. А потом поняла – есть-то некому. Витька же её всегда лопал за обе щеки, я на него готовила. А теперь стою и думаю: куда эту кастрюлю девать? В холодильник поставила. Там уже три кастрюли стоит: борщ, суп, каша. Я как белка в колесе – варю и варю, а есть некому. Соседям раздала, так они уже шарахаются. Говорят, Люба, мы с голоду не умираем, хватит нас кормить. А я не могу остановиться. Руки сами тянутся. Вчера вечером начала котлеты лепить. Три противня налепила. А Витька любит котлеты. А Витьки нет. Сижу и реву.

Люба отправила сообщение и замерла над раковиной. В холодильнике действительно было тесно от еды. Она открыла дверцу и посмотрела на кастрюли. Борщ, суп, каша, компот, тушеная картошка, макароны по-флотски, жаркое, пельмени собственной лепки, голубцы.

– Господи, – прошептала Люба. – Я одна это месяц есть буду.

Она закрыла холодильник и вдруг замерла. А ведь есть и хорошая новость. Вернее, новость, о которой даже думать стыдно. Но она была.

Стирки стало меньше.

Люба отошла от холодильника и заглянула в ванную. Корзина для белья стояла полупустая. Третья неделя, а там только пара её футболок да полотенце. Раньше каждые три дня гора Витькиных шмоток вырастала до небес: носки, футболки, джинсы, толстовки, опять носки, бесконечные носки. А теперь…

– Тишина, – сказала Люба вслух. – Благодать.

И тут же испугалась собственных мыслей. Какая благодать? Сын в армии, неизвестно, как он там, а она тут радуется, что стирать меньше надо? Дура старая!

Она схватила полотенце, намочила его, намылила и начала тереть с такой силой, будто хотела наказать себя за крамольные мысли.

Инна

Инна проснулась в десять утра. В десять! Она не вставала так поздно лет пять, с тех пор как вышла замуж. Антон любил плотный завтрак: яичница с беконом, тосты, свежевыжатый сок, кофе обязательно свежемолотый. Каждое утро Инна вскакивала в семь, чтобы успеть всё приготовить, пока он бреется.

А сегодня – десять утра. Тишина. Солнце светит в окно. Кот Феликс дрыхнет на подоконнике. Никто не гремит кружкой, требуя добавки кофе. Никто не кричит из душа: «Инна, где мое полотенце?»

Инна лежала в кровати и улыбалась. Потом поймала себя на этой улыбке и испугалась.

– Я что, рада, что его нет? – прошептала она в подушку.

Нет, конечно, нет. Она скучает. Очень скучает. Но…

Она встала, прошлась по квартире. В гостиной было чисто. Абсолютно чисто. Потому что Антон любил «творческий беспорядок»: мог оставить носки на диване, кружку на подоконнике, газеты на полу, футболку на спинке стула. Инна каждый день собирала этот «творческий беспорядок» и раскладывала по местам.

А теперь – порядок. Идеальный порядок. И он держится уже пятый день.

Инна зашла на кухню. Холодильник был почти пуст. Только йогурт, сыр, овощи. Потому что готовить на одного – это не готовить вообще. Можно перекусить бутербродом, и никто не скажет: «А где горячее?»

Она налила себе кофе, села у окна и задумалась. Жизнь стала проще. Намного проще. И это было так… удобно. Так спокойно. Так…

– Предательски, – закончила она вслух.

В голове зазвучал голос совести: «Ты что, Инна? Ты жена офицера! Ты должна страдать! Должна ждать! Должна каждый день варить борщи и посылать их с оказией! А ты тут кофеек попиваешь и радуешься, что убираться не надо!»

Инна встала, решительно достала с полки кастрюлю и начала варить борщ. На целую армию. Пусть Антона нет, но борщ будет. Борщ – это символ. Борщ – это верность.

Тоня

Тоня сидела на кухне и смотрела на телефон. Свекровь уехала час назад, оставив после себя список указаний на три страницы. Тишина была оглушительной. Благословенной. Сладкой.

Тоня боялась пошевелиться, чтобы не спугнуть это чувство. Она просто сидела и пила чай. Холодный чай. Потому что могла себе позволить пить холодный чай. Потому что не надо никого кормить.

С Сережей они поженились недавно, и Тоня еще не привыкла к семейной жизни. Вернее, привыкла, но теперь, когда его не стало… она вдруг поняла, что успела устать. От его привычек. От его вещей, разбросанных по квартире. От его друзей, которые приходили без предупреждения. От его любви смотреть футбол ночью с пивом и орешками, от которых потом крошки по всему дивану.

А теперь – тишина. Чистота. Никаких орешков.

Тоня допила чай и пошла в душ. Долгий, горячий душ, когда никто не стучит в дверь с криком: «Тонь, ты скоро? Мне на работу!»

Стоя под струями воды, она поймала себя на мысли, которая заставила её застыть.

А хорошо мне без него.

Тоня выключила воду и прижалась лбом к прохладной плитке.

– Я чудовище, – прошептала она. – Я люблю его. Люблю. Но… как же хорошо, что никого нет.

Она вылезла из душа, завернулась в полотенце и схватила телефон. Надо было отвлечься. Надо было написать в чат. Надо было сделать что-то, что докажет – она хорошая жена, она ждет, она страдает.

Тоня (11:30): Девочки, как у вас дела? Я тут борщ варю. Для Сережи.

Пауза.

Инна (11:31): Ой, и я борщ варю! Для Антона.

Пауза.

Люба (11:32 голосовое): А я… я котлеты жарила. Для Витьки. Только что целую сковородку. А теперь стою и думаю – ну зачем? Он же их не съест. Но не могу остановиться. Руки сами.

Пауза. Долгая пауза.

Первым не выдержала Тоня. Она посмотрела на кастрюлю с борщом, который варила без всякой охоты, просто чтобы заглушить совесть. Потом набрала сообщение.

Тоня (11:35): Девочки. А давайте честно?

Инна (11:35): О чем?

Тоня (11:36): О том, что мы все сейчас думаем. Но боимся сказать.

Люба (11:36 голосовое): Тоня, ты чего? Мы ничего не думаем. Мы скучаем. Мы ждем. Мы переживаем.

Тоня (11:37): Люба, а вы правда скучаете по Витькиным носкам? По горам грязных носков каждую неделю?

Пауза.

Люба (11:38 голосовое – голос слегка дрожит): Ты… ты откуда знаешь про носки?

Тоня (11:38): Потому что у меня был Сережа с его футболками. Три футболки в день. Как ребёнок. И крошки от орешков на диване. И друзья, которые приходят без звонка. И…

Тоня задумалась, писать или нет. Потом решилась.

Тоня (11:39): И мне хорошо без него. Тишина. Чистота. Никто не орёт на телевизор ночью. Я могу есть что хочу и когда хочу. Я могу не готовить. И это так стыдно, что я сейчас разревусь.

Молчание. Минута. Две.

Инна (11:41): Тоня… ты не одна.

Люба (11:42 голосовое – шёпотом): Девочки, я тоже. Я вчера носки перебирала и вдруг поняла – их же стирать не надо. Вообще. Ни одного носка. Ни одной Витькиной футболки. Я полкорзины собираю неделю. Раньше за два дня гора была. И холодильник… он полный, но я не знаю, зачем я столько варю. Привычка. А так… я могу вообще не варить. Я вчера бутерброд съела на ужин и спать легла. Бутерброд! И никто не сказал: «Мам, а где горячее?»

Инна (11:43): А я сегодня в десять утра встала. В десять! Антон бы с ума сошёл. Он в семь завтрак требовал. Каждое утро. Яичница, тосты, сок. А я просто кофе выпила и сижу. Никто не гремит посудой. Никто не просит полотенце. Никто не оставляет носки на диване.

Тоня (11:44): А у меня свекровь уехала. И я поняла, что могу дышать. Что я не должна никому отчитываться. И это так… легко. Так неправильно легко.

Люба (11:45 голосовое – со всхлипом): Девочки, мы же их любим. Мы правда любим. Я Витьку своего люблю больше жизни. Он у меня один. Но… почему же так хорошо без них? Почему?

Инна (11:46): Потому что мы устали. Наверное, мы просто устали.

Тоня (11:47): А если они вернутся – и всё станет по-старому? Носки, футболки, крошки, друзья, готовка, уборка, бесконечная уборка? Мы же снова устанем. Мы же снова будем мечтать о тишине. А потом опять будет стыдно.

Долгая пауза. Три женщины в трёх концах города смотрят в экраны и не знают, что писать дальше.

Люба (11:50 голосовое): Я вот что думаю. Может, это нормально? Может, это просто… жизнь? Что мы их любим, но иногда хотим отдохнуть? Что мы по ним скучаем, но радуемся, что можно поспать? Что это не предательство, а… ну, не знаю… правда?

Инна (11:51): Правда, Люба. Это правда. Только стыдная.

Тоня (11:52): А может, не стыдная? Может, это просто по-человечески?

Люба (11:53 голосовое – уже бодрее): А давайте договоримся. Мы будем это признавать. Только друг другу. В этом чате. Что мы иногда радуемся, что их нет. Что мы иногда хотим тишины. Что мы иногда устаём от любви. А вслух – никому. Особенно им. Особенно свекровям. Особенно соседкам. А то заклюют.

Инна (11:54): Синдром утюга.

Тоня (11:54): Чего?

Инна (11:55): Ну, я когда Антона провожала, думала только об одном: выключила ли я утюг. Не о том, что он уезжает, а об утюге. А потом поняла: это не про утюг. Это про то, что мы всегда думаем о быте. О мелочах. О носках и утюгах. Потому что наша любовь – она в этом и есть. В утюгах, в носках, в борщах. А когда их нет – мы остаёмся без работы. И нам странно. И легко. И стыдно.

Люба (11:56 голосовое): Синдром утюга. Хорошее название. Прямо как болезнь. Только лечить нечем.

Тоня (11:57): Есть чем. Друг другом. Мы же теперь есть друг у друга. Чтобы говорить об этом. Чтобы не сойти с ума.

Инна (11:58): Согласна.

Люба (11:59 голосовое): И я. А теперь пойду выкину половину котлет. А то холодильник лопнет. И лягу спать. Днём! Просто так! Потому что могу!

В этот день в трёх квартирах города произошло маленькое чудо. Люба действительно выкинула половину котлет (оставив только самые красивые – для Витьки, когда вернётся) и легла спать в три часа дня. Просто так. Без причины. Впервые в жизни.

Инна выключила борщ, достала сыр и сделала себе бутерброд. Съела его с удовольствием, глядя в окно и никуда не спеша.

А Тоня… Тоня просто сидела на кухне и слушала тишину. Божественную, благословенную, сладкую тишину.

И никто из них не чувствовала себя предательницей.

Ну, почти никто.

Капелька стыда всё равно осталась. Но её можно было пережить. Особенно когда знаешь, что где-то там, в соседних квартирах, сидят такие же женщины и тоже наслаждаются этой странной, неправильной, но такой человеческой свободой.

А вечером Люба написала в чат:

Люба (20:15 голосовое): Девочки, я проснулась. Поспала два часа. Как в раю побывала. Спасибо вам. За то, что не дали мне с ума сойти от стыда.

Тоня (20:16): Спасибо вам. Я сегодня впервые за месяц выдохнула.

Инна (20:17): Девочки, я, кажется, поняла. Мы не перестали их любить. Мы просто вспомнили, что мы тоже люди. Спасибо, что вы есть.

Люба (20:18 голосовое): А теперь давайте плакать. Потому что я всё равно по нему скучаю. Дурацкий Витька. Приезжай уже.

Тоня (20:19): Скучаю.

Инна (20:20): Скучаю.

И они заплакали. Каждая в своей квартире. Потому что синдром утюга – это не про отсутствие любви. Это просто про усталость. А любовь – она никуда не делась. Она просто ждала своего часа.

В кастрюлях с борщом. В стопках носков. В тишине и в шуме.

Везде.

Глава 6. Шпионские страсти

Три недели без мужчин. Чат «За наших!» превратился в настоящий штаб. Утренние сводки, вечерние итоги, обмен новостями, совместные походы в магазин и даже один раз – коллективный просмотр сериала по видеосвязи, когда всем троим было особенно тоскливо.

Но сегодня случилось событие, которое всколыхнуло чат до самого дна.

Люба (09:15 голосовое): Девочки! У меня Витька написал! Целое письмо! Не в вотсапе, а настоящее, бумажное! Представляете? Он нашел конверт и отправил! Я сейчас читаю и ничего не понимаю! Там какие-то слова странные! Тоня, ты же у нас грамотная, ты ветеринар, ты с латынью дружишь, расшифруй!

Тоня (09:17): Люба, ветеринар – это про животных. Я не военный переводчик. Но давайте, скиньте, что там.

Люба (09:18): Я сфоткала. Сейчас кину.

Люба поделилась изображением.

На мятой тетрадной странице корявым почерком было выведено:

«Мам, привет. У нас тут нормально. Ходим в караул, были стрельбы. КМБ почти закончился. Скоро присяга. Потом, говорят, распределение. Может, в учебку отправят, а может, сразу в часть. Тут один пацан с ГОПа говорил, что можно контракт подписать, но я не хочу. Еще у нас суточный наряд был, я на тумбочке стоял, устал как собака. Кормят нормально, но сгущенки нет, как у Сереги. Привет всем. Целую, Витёк.»

Люба приложила к сообщению крупный план листка и дрожащий голосовой комментарий:

– Видите? Видите, сколько слов непонятных? Караул – это понятно, стрельбы – тоже, а остальное? КМБ? ГОП? Тумбочка? Он на тумбочке стоял! Это что за издевательства? Он что, карлик, чтобы на тумбочку залазить? Или его заставили стоять на маленькой табуретке, как в цирке? И распределение – это куда? В Сибирь? На границу? В горячие точки?

Инна (09:25): Люба, не паникуйте. Это просто армейский сленг. Антон мне тоже пишет что-то подобное. Я обычно пропускаю мимо ушей.

Люба (09:26 голосовое – возмущенно): Пропускаешь мимо ушей? Инна, это же шифр! Они не могут говорить прямо, вот и пишут кодом! А мы сидим и ничего не понимаем! Вдруг его в Сирию отправляют, а он пишет «учебка», а мы и рады!

Тоня (09:27): Люба, в Сирию срочников не отправляют. По-моему. Наверное. Честно говоря, я тоже не знаю.

Люба (09:28 голосовое): Вот! Тоня не знает! Никто не знает! А мы должны знать! Давай, Тоня, ты у нас самая образованная. У тебя диплом есть. Бери телефон, гугли, расшифровывай! Это дело государственной важности!

Тоня

Тоня вздохнула и отложила недочитанную книгу. Люба была права в одном: военные термины действительно звучали как загадочный шифр. И если Люба сейчас не получит расшифровку, она сойдет с ума и поедет в часть выручать Витька, даже если тот просто стоит в наряде и моет полы.

– Ладно, – сказала Тоня вслух. – Будем шпионами.

Она открыла браузер и начала вбивать слова из Витькиного письма.

Тоня (09:35): Так, Люба, по порядку. КМБ – это Курс молодого бойца. Первые недели службы, когда учат всему. Это нормально, это у всех.

Люба (09:36 голосовое): Курс молодого бойца? А почему не сказали сразу? «Молодого бойца» – это же про Витьку! Он у меня молодой! Значит, его учат! Хорошо, это понятно. Дальше!

Тоня (09:37): ГОП… Сейчас посмотрю… Ой.

Люба (09:37): Что «ой»? Что там? Тоня, не молчи!

Тоня (09:38): ГОП – это… Головной отдельный пост. Или гарнизонный сборный пункт. Но вообще в интернете пишут, что это может быть и… госпиталь. Или…

Тоня замолчала, потому что поисковик услужливо подсказал: «ГОП – также может означать…» И дальше пошли страшилки. Она начала читать форумы и через пять минут пожалела об этом.

Час спустя.

Чат «За наших!» напоминал оперативный штаб в условиях чрезвычайного положения. Тоня сидела с ноутбуком, Инна подключилась по видеосвязи, Люба присылала голосовые каждые две минуты.

Тоня (10:45): Девочки, я тут такое нашла…

Инна (10:46): Что? Говори!

Тоня (10:47): Есть версия, что «распределение» может означать отправку в горячие точки. Пишут, что некоторых срочников отправляют в Сирию. Официально нет, но…

Люба (10:48 голосовое – уже на грани истерики): Я так и знала! Сирия! Где эта Сирия вообще? Это далеко? Там война? Там жарко? А Витька без кефира! Он там вообще пропадет! Инна, ты чего молчишь?

Инна (10:49): Я… я просто читаю. Тут на одном форуме пишут, что «на тумбочке стоять» – это самое страшное. Это значит, что тебя поставили на пост у знамени или у штаба, и если ты заснешь – трибунал. Антон мне писал, что тоже стоял. Три раза. Я думала, это шутка.

Тоня (10:50): Инна, не пугай Любу еще больше. Люба, тумбочка – это просто тумбочка. Ну, такой высокий стул, на котором часовой стоит. Чтобы лучше видно было.

Люба (10:51 голосовое): Высокий стул? Его что, на стул поставили, как попугая? И он там стоит и смотрит? А если упадет? А если голова закружится? А вдруг у него давление? У него в детстве давление скакало!

Инна (10:52): Люба, не накручивайте. Это просто такая традиция. Тумбочка – это пост.