Наследство с когтями

Два камня светились. Очень слабо, тускло-тёплым, как остывающий уголь под пеплом.

Девять были мёртвыми.

Это тропы, — пояснил Кеша, обходя ближний камень кругом. — Урочище стоит на перекрёстке. Одиннадцать переходов в иные миры, все обозначены. Дед твоего прадеда получил грамоту не за красивые глаза, а за то, что перекрёсток обнаружили на его земле.

Я подошёл к ближайшему тёплому камню и положил ладонь. Теплый. Тепло было ровное, живое, как бок спящей собаки.

— Объясни мне, как они вообще работают, — попросил я дракона, так и не убрав руки с камня.

Тропа держится, пока в Урочище живёт хотя бы один вид оттуда, — принялся объяснять дракон, усаживаясь напротив. — Зверь это своего рода якорь. Есть якорь — тропа открыта, по ней ходят, за проход платят пошлину, и пошлину эту получает владелец земли. Нет якоря — тропа гаснет. Гаснет насовсем. Разжечь заново нельзя ничем, кроме как привести оттуда живое.

Я стоял с ладонью на камне и медленно переваривал услышанное.

Я обвёл взглядом прогалину.

— Значит, из одиннадцати камней девять уже погасли.

Восемь погасли при твоём прадеде и деде, — уточнил Кеша. — Один — четыре года назад.

— А этот последний который?

Я шагнул вдоль кольца.

Кеша повёл мордой в сторону крайнего левого камня.

Кисейницы там. Их было шесть. Осталась одна, она бесплодна, и тропа не считает её якорем, потому что вид, который не даёт потомства, для тропы уже мёртв.

Я вспомнил цифры. Пошлина рухнула вдвое, потом ещё вдвое, потом в ноль. Ровно в такт.

Я повернулся к нему.

— Ксаверий, у меня к тебе ещё один вопрос.

Слушаю тебя внимательно, — отозвался дракон.

— В книге восемь строк «внесено» без всякого пояснения. Триста золотых за сорок лет.

Я смотрел ему прямо в морду.

Дракон молчал долго.

Это совершенно неважно, — уронил он наконец и отвернулся.

— Это треть всех расходов на корма за тот же срок.

Это. Неважно.

Тон был такой, что я не стал спрашивать дальше.

Пока не стал…

* * *

Когда мы вернулись к дому, я сел на нижнюю ступеньку.

— Теперь рассказывай про Марвейнов.

Теперь про Марвейнов, — согласился Кеша и уселся на крыльцо, обвив хвостом лапы. — Скажи мне, Реннел, зачем купеческому консорциуму земля, которая не отчуждается по королевской грамоте, лежит в трёх днях пути от ближайшего приличного города и на четверть состоит из болота?

— Затем, что она перекрёсток, тут и думать нечего.

Хорошо, продолжай мысль, — подбодрил он.

— А дальше я не понимаю. Грамота запрещает продажу. Значит, купить они её не могут.

Совершенно верно, — подтвердил дракон.

Я поднял на него голову.

— Тогда они хотят убрать саму грамоту.

Тоже верно, и в извещении так и написано, ты не сделал открытия, — он зевнул, показав очень много зубов, и я подумал, что для существа, живущего на подаяние, он держится с редким нахальством. — Вопрос в другом. Грамота даётся под назначение. Назначение — содержание заповедного собрания. Собрание считается существующим, пока в нём наличествует… сколько видов, как ты думаешь?

— Одиннадцать, надо полагать?

Шесть, а не одиннадцать, — поправил Кеша и постучал когтем по доске крыльца. — Треть с округлением вверх плюс один. Формулировка отвратительная, я её наизусть помню, потому что она угробила три поколения твоей семьи. У тебя сейчас девять видов. Из них четыре — единичными особями. Особь без пары видом не считается.

Я посчитал.

Девять минус четыре — пять.

Пять — это меньше шести.

Я выпрямился.

— Погоди, я хочу это проговорить вслух. То есть по формальному счёту грамота уже недействительна?

Уже полтора года как, — подтвердил дракон и лениво повёл хвостом. — Просто никто не приезжал считать.

— А теперь, значит, приедут, — договорил я за него.

Приедет королевский аудитор. В извещении срок — три месяца. Значит, приедет через два с половиной, потому что аудиторы любят приезжать раньше.

— И насчитает наши пять.

Я растёр ладонью лоб.

И насчитает ровно пять, — подтвердил Кеша. — После чего грамота будет пересмотрена, земля перейдёт в свободный оборот, и её купит человек, который эти три месяца ждал с готовыми деньгами.

Мы посидели.

Я поднялся со ступеньки.

— Ксаверий, скажи мне одну вещь.

Спрашивай, пока я в настроении, — разрешил он.

— Что они будут делать с перекрёстком?

А вот это, — медленно произнёс дракон, вытянув шею. — Единственный вопрос, на который у меня нет ответа. И он мне не нравится больше всего остального.

* * *

Обедать я сел в кухне, потому что в столовой было холодно, а в кухне Мавра.

— Ешь давай, остынет, — велела Мавра, ставя передо мной миску.

— Я ем, между прочим.

В доказательство я зачерпнул ложкой.

— Не ешь ты, а ковыряешься, — не согласилась она и села напротив, подперев щёку. — Ну и чего ты там нашёл?

— С чего ты взяла, что я что-то нашёл?

— Ты с полудня ходишь такой, будто тебе на голову ведро надели, — пояснила Мавра, не сводя с меня глаз. — Значит, узнал чего-то. Рассказывай.

Я подумал, стоит ли. И понял, что скрывать бессмысленно: она в этом доме дольше меня раз в двадцать, и, судя по всему, узнаёт новости раньше, чем они случаются.

Я отложил ложку.

— Нас будут пересчитывать. Через два-три месяца приедет королевский аудитор и посчитает виды. Их должно быть шесть. У нас пять.

Мавра не охнула. Не всплеснула руками. Она аккуратно поправила солонку и спросила:

— А если их всё-таки шесть будет? — уточнила она, разглаживая скатерть ладонью.

— Тогда грамота остаётся в силе, и землю не тронут, — объяснил я.

— Значит, надо, чтоб было шесть, — заключила Мавра и хлопнула ладонью по столу.

— Мавра, шестой вид надо откуда-то взять.

— Ну так пойди и возьми, — распорядилась она, забирая у меня пустую миску.

Вот в этом вся Мавра. Ей семьдесят с чем-то, у неё на руках внук и хозяин с четырьмястами золотых долга, а она разговаривает так, будто речь о том, что кончилась соль.

Я отодвинул опустевшую миску.

— Да негде его взять, Мавра. Виды-то из других миров, идти надо туда.

— Так и иди туда, чего расселся, — распорядилась она.

— На это нужны деньги. У меня один золотой девяносто четыре.

— А, ну это да, это плохо, — признала Мавра и поджала губы.

Она встала, ушла к печи и загремела там чем-то.

— Ты вина в погребе не считал ещё? — поинтересовалась она оттуда очень будничным голосом, гремя заслонкой.

— Считал позавчера, вместе со всем прочим.

— И чего же ты там насчитал? — уточнила Мавра, не оборачиваясь.

— Одиннадцать бутылок насчитал.

Я смотрел ей в спину.

— Одиннадцать, ровно одиннадцать, как есть, — подтвердила она и переставила чугунок с места на место.

В описи, которую я делал позавчера, стояло четырнадцать.

Я открыл рот. Потом посмотрел на её спину — очень прямую, очень занятую печью спину — и закрыл.

— Одиннадцать, значит.

Я вычеркнул в описи прежнюю цифру.

— Вот и я про то же говорю, — одобрила Мавра и наконец обернулась.

* * *

Илария тен Овеск приехала в четвёртом часу, когда я был на третьем дворе и по локоть в мунликах.

Про мунликов надо сказать отдельно.

Это лисы. Вернее будет сказать, формально это лисы, да: та же стать, тот же хвост, та же наглая морда. Только шерсть у них по краю светится в темноте бледно-зелёным, а днём просто отливает, как будто по ней провели маслом. Их в Урочище одиннадцать штук, живут стаей во втором и третьем дворе, и главная их характеристика — они все таскают.

Всё блестящее. Всё. За три дня у меня пропали: ложка, вторая ложка, пряжка, две монеты из тех самых двухсот восьмидесяти шести, чернильница (пустая, слава богам) и почему-то куриное яйцо, которое не блестит вообще ничем.

Я как раз лез в нору под корнем вяза, куда, по данным Пима, всё это уносилось, когда за спиной раздался женский голос:

— Вы не туда лезете, там пусто.

Я обернулся. И треснулся затылком о корень.

Девушка стояла шагах в десяти, держа под уздцы очень грустную серую лошадь. Лет двадцати пяти. Дорожный плащ, заляпанный по подолу, волосы убраны в тугой хвостик на затылке, и через плечо сумка, из которой торчали ручки инструментов.

— Здравствуйте, я вас не заметил.

Затылок я придерживал ладонью.

— Вы не туда лезете, — повторила она и кивнула на вяз. — Это отнорок. Основная кладовая с той стороны, под камнем. Они всегда роют два входа: один для ходьбы, второй чтобы вы искали.

Я выбрался наружу.

— А вы, простите, кто такая будете?

— Илария тен Овеск, с соседнего надела, — представилась она и достала из сумки сложенный лист. — Ваш зверодоктор.

— В каком смысле мой?

Я принял бумагу.

— В самом прямом, уже восемь лет, — пояснила Илария и отпустила повод.

Я вылез, отряхнулся и взял лист.

Это был счёт.

Очень подробный счёт. С датами, наименованиями, суммами, с отдельной графой «расходные снадобья» и отдельной — «выезд». Итого внизу: девятнадцать золотых четырнадцать серебряков.

Я смотрел на этот счёт и думал только одно: господи, наконец-то хоть кто-то в этом хозяйстве умеет вести документы.

Я ткнул пальцем в строку.

— Вот тут у вас, за третье число. «Пеплогрив, промывание, повторно». Почему повторно?

Илария моргнула.

Она явно готовилась к другому. Судя по тому, как она держала спину и как заранее задрала подбородок, готовилась она к тому, что я буду выкручиваться.

— Потому что первое не помогло, — пояснила она, шагнув ближе. — Я пришла на другой день.

— Второй выезд в счёт у вас не поставлен.

— Не поставлен, вы верно смотрите, — подтвердила Илария.

— А почему не поставлен? — не отставал я.

— Потому что если первое не помогло, это моя работа, а не ваши деньги, — отрезала она и забрала у меня счёт обратно. — Барон дан Реннел, я приехала не обсуждать методику. Я приехала за деньгами.

— Денег у меня нет, ни медяка.

Илария кивнула. Не удивилась ни капли.

— Я примерно так и думала, — отозвалась она.

— Тогда зачем вы вообще приехали?

— Затем, что теперь могу честно сказать: предъявила счёт и получила отказ, — объяснила Илария и свернула повод на руке. — Всего вам доброго.

И пошла к лошади.

— Илария, погодите минуту.

Она не остановилась.

— Тен Овеск, у меня кисейница!

Я шагнул следом и на этих моих словах она остановилась.

* * *

Кисейница сидела в отдельном закутке пятого двора, и я в первый раз её увидел только утром, потому что закуток был за стеной и я его сначала принял за дровяник.

Размером с гуся. Тело как у стрижа, а крылья — то, из-за чего это птица получила такое название: тонкие, полупрозрачные, с рисунком, похожим на морозный узор. Только сложены они были неправильно. Правое прижато к телу нормально, левое отставлено и чуть провисало.

Она не летала. Она ходила по земле, переваливаясь, и было в этом что-то невыносимое.

— Ей девятнадцать лет, — начала Илария, присев на корточки у решётки. — Последняя. Остальные пять умерли за четыре года, одна за другой, и я не смогла понять почему. Скажу честно, потому что вы всё равно узнаете: я не смогла.

— А бесплодна она давно?

Взгляда от птицы я не отрывал.

— По записям выходит, что всегда, — отозвалась Илария. — Три кладки, все пустые. Ваш дед пробовал спарить её с самцом, самец умер через полгода после последней попытки.

Я смотрел на левое крыло.

Я присел рядом.

— Она давно его так держит?

— Держит как именно? — не поняла Илария.

— Отставленным, не прижимает к телу.

Я показал ладонью угол.

Илария посмотрела на птицу. Потом на меня. Потом снова на птицу, и я увидел, как у неё меняется лицо: она смотрела на это животное восемь лет и сейчас впервые смотрела на угол крыла.

— Не знаю, если честно, — выговорила она медленно. — Всегда, наверное.

Я взялся за створку.

— Пустите меня к ней внутрь.

— Она вас не подпустит, она никого не подпускает, кроме… — начала Илария и осеклась, ибо я уже был внутри.

И вот тут оно опять включилось.

Не так, как с пеплогривом, — там был обвал, огромный и тупой. Здесь было совершенно по-другому. Как игла под ноготь, ровная, привычная, такая, с которой живут годами и перестают замечать.

Сустав. Основание крыла. Не рана, не перелом — застарелое, наросшее, каждое движение с зацепом, и поэтому не двигаться, поэтому держать отставленным, поэтому не летать. Девятнадцать лет.

И под этим, глубже — не боль, а что-то, для чего у меня не было слова.

Я сел на землю в двух шагах от птицы. Не потому, что так надо. Ноги опять не удержали.

Кисейница подошла сама.

Она смотрела на меня чёрным круглым глазом, и я слышал — именно слышал, не думал, — как ей паршиво, и как она к этому притерпелась, и как в ней при этом всё ещё что-то ждёт. И это ожидание её и держало.

— Не двигайтесь, прошу вас, — выдохнула Илария очень тихо от решётки.

— Постараюсь не шевелиться.

Осторожно, двумя пальцами, я тронул основание левого крыла.

Птица дёрнулась. Но не ушла.

Под пером был бугор. Плотный, размером с фалангу, тёплый.

— Илария, это никакое не бесплодие.

— В каком смысле не бесплодие? — не поняла она и подалась к решётке.

— Три пустые кладки за девятнадцать лет. Самец умер. Крыло у неё не работает, — я осторожно убрал руку и отодвинулся. — Вопрос. Как эти птицы спариваются?

Она несколько секунд молчала, а потом произнесла:

— Они спариваются в полёте, — выговорила Илария и медленно опустилась на корточки.

— Вот именно поэтому.

Я убрал руку, а затем вышел из закутка, притворил решётку и сел на бревно, потому что стоять было пока рано. Нос опять начал кровить.

Илария смотрела на меня очень внимательно.

— У вас кровь идёт, — заметила она.

— Знаю, что идёт, не обращайте внимания.

Я вытер лицо рукавом.

— Барон дан Реннел, послушайте меня, — начала Илария.

Я поднялся с земли.

— Зовите меня Тобиасом. У нас впереди месяца три очень неприятной жизни, и я не выдержу три месяца «барона дан Реннела».

Девушка пропустила это мимо ушей. Она стояла и, было видно, пересчитывала в голове девятнадцать лет.

— А я работала с ней восемь лет, — выговорила она наконец, глядя мимо меня. — Я всё это время лечила ей желудок. Потому что она плохо ела. А она плохо ела, потому что…

— Потому что животному с хронической болью не до еды.

— Именно поэтому и плохо ела.

— Илария, это не упрёк вам.

— Я знаю, что не упрёк, — огрызнулась она и отвернулась. — От этого мне не легче.

* * *

Мы сидели на бревне до сумерек.

Она достала из сумки записи — свои, не хозяйские, и они были такие же аккуратные, как счёт: даты, вес, аппетит, стул, что давала, что помогло. Восемь лет наблюдений. Я сидел и читал их с тем же чувством, с каким читал приходную книгу.

В этом хозяйстве, оказывается, было двое, кто вёл документы. Дракон и соседка.

— Убрать нарост можно?

— Не знаю. Он старый. Если это сустав — там всё срослось. Резать придётся вслепую, я такого не делала.

— Я делал. Дважды. Один раз получилось.

— А второй?

— А второй умер у меня на столе.

Взгляда я не отвёл.

Илария посмотрела на меня.

— Вы это очень спокойно говорите.

— Я говорю спокойно, потому что иначе перестану оперировать вообще.

Я положил ладони на колени.

— А тогда умрут все, а не один.

Она помолчала.

— Тобиас, — повторила она, будто пробуя слово на зуб, и подобрала под себя ноги. — Даже если получится. Даже если она полетит. Самца нет. Вид всё равно кончится на ней.

— Я это прекрасно понимаю.

— Тогда зачем вы вообще за это беретесь?

Хороший вопрос. У меня на него не было красивого ответа, и я дал некрасивый:

— Затем, что у неё девятнадцать лет болит крыло.

Илария встала. Отряхнула плащ. Снова свернула повод на руке — я заметил, что она делает это, когда о чём-то задумывается.

— С вас девятнадцать золотых четырнадцать серебряков, — напомнила она, отряхивая плащ.

— У меня их нет.

— Я знаю, что у вас их нет, я вам это уже говорила, — девушка вздохнула. — Отсрочка. До зимы. Но я хочу договор, письменный, с долей: если Урочище начнёт зарабатывать, я получаю восьмую часть с алхимической поставки, пока долг не покроется вдвое.

— Почему именно вдвое?

— Именно вдвое, и не торгуйтесь, — отчеканила она невозмутимо. — Я восемь лет работала за «потом». «Потом» кончилось.

Я подумал.

Восьмая часть — это, по книге, четыре-пять золотых в год в лучшие времена. Долг покроется лет за восемь. Дороже банка. И при этом у меня в хозяйстве появляется единственный зверодоктор в трёх днях пути, привязанный к результату.

— Согласен на ваши условия. Составлю бумагу к завтрему.

Я протянул руку.

— Составите — я перечитаю. Внимательно.

— Не сомневаюсь.

Она уже взялась за седло. И вот тут, не оборачиваясь, обронила:

— Тобиас. Ко мне на той неделе приезжал человек.

— Какой человек?

— Вежливый, — она подтянула подпругу. — Спрашивал, много ли мне должны в Урочище. Я сказала — много. Он предложил выкупить у меня этот долг. Целиком. Прямо там, деньгами, из сумки.

Я встал с бревна.

— Вы не отдали.

— Не отдала, разумеется, — отозвалась Илария, затягивая подпругу. — Хотя, если совсем честно, минуты две думала.

— Почему не отдали?

Она вскочила в седло и посмотрела на меня сверху вниз — усталая, злая, в заляпанном плаще.

— Потому что тогда бы вас пересчитывали люди, которым всё равно, — объяснила она, разбирая поводья. — А мне ещё девятнадцать лет назад было не всё равно, и я, к сожалению, за это время не поумнела, — сказав это Илария тен Овеск уехала.

* * *

Кеша ждал меня на крыльце. Как выяснится позже — он всегда ждал на крыльце, потому что в дом его не пускала Мавра, у которой были свои принципиальные соображения насчёт когтей и полов.

Девятнадцать золотых, — обронил он вместо приветствия и спрыгнул со ступеньки. — Ты подписал восьмую долю на восемь лет.

— Подслушивал?

Я дракон. Я не подслушиваю, я присутствую, — он оценивающе повёл башкой. — Плохая сделка.

— Хорошая сделка.

Обоснуй.

— Марвейны предлагали ей наличные за долг. Она отказалась. Теперь у неё доля, а значит, ей выгодно, чтобы мы выжили. Мы только что купили её лояльность в рассрочку и без первого взноса.

Дракон долго молчал.

Твой дед, — заметил он наконец, укладывая хвост кольцом. — В этом месте продал бы пруд.

— Это комплимент?

Это констатация, — Кеша поднялся и пошёл в темноту, к оранжерее. И уже оттуда, из-за стены, добавил:

Реннел. Про восемь строк «внесено».

Я замер.

Не спрашивай меня о них при других, — предупредил дракон из темноты. — Спроси, когда никого не будет. Тогда я, может быть, отвечу.

И ушёл.

Я постоял на крыльце.

Пять видов. Нужно шесть. Три месяца. Один золотой девяносто четыре медяка, из которых, если считать по-честному, два медяка уже унесли мунлики.

И слепой пеплогрив, которому надо не переставлять корыто.

Я тяжело вздохнул и пошёл в дом составлять договор.