Стеклянная степь

Она сама его выскоблила и трижды ошпарила, пока Илария раскладывала инструмент.

— Мавра, тебе не надо тут быть.

— Надо, — не приняла она. — Кипяток кто носить будет?

— Пим и принесёт кипяток.

— Пимке пятнадцать, — отрезала Мавра. — Он до утра простоит и не свалится, а потом три ночи спать не будет.

Она носила кипяток восемь раз за ночь и ни разу не посмотрела на стол.

* * *

Илария работала два часа сорок минут.

Правая кисть — четыре пальца. Она снимала их по одному, и после каждого просила Гуша переложить руку, и Гуш перекладывал так осторожно, что я всякий раз забывал, что он может переломить оглоблю.

Стопу она в ту ночь не тронула.

— Илария, вы говорили — стопу.

— Я говорила «не знаю», — уточнила она, не поднимая головы. — Тобиас, у него пульс сто двадцать. Если я сейчас возьмусь за стопу, он у меня умрёт на столе от того, что я слишком много захотела за один раз.

— А если она пойдёт дальше?

— Тогда я возьмусь за неё через три дня, — отозвалась Илария. — И у него будет три дня, чтобы набраться сил, а у меня — чтобы посмотреть, как идёт граница.

Она посмотрела на меня поверх повязки.

— Тобиас, это не осторожность. Это расчёт. Мёртвое никуда не денется, а живое можно потерять.

Стопу она сняла на пятый день. Треть, как и говорила.

* * *

Про то, как Тегиш это перенёс, я скажу коротко, потому что подробно не смогу.

Он не кричал.

Он молчал два часа сорок минут, и когда Илария закончила и отошла, он что-то произнёс, и Кеша, стоявший всё это время на подоконнике, перевёл, не дожидаясь просьбы.

Он благодарит, — доложил дракон. — И спрашивает, будет ли он мочь держать повод.

— Ксаверий, скажи: будет.

Ты уверен?

— Скажи, что будет, — повторил я. — Ксаверий, у него на левой все пальцы. Повод держат левой.

Дракон перевёл.

Тегиш закрыл глаза, и я подумал, что он потерял сознание, а Илария посмотрела и сказала, что он просто заснул.

* * *

Мавра в ту ночь легла в четыре и встала в шесть.

Я застал её на кухне, за отскабливанием стола, и стол был уже чистый.

— Мавра, иди спать.

— Мне тесто ставить.

— Мавра, ты вторые сутки на ногах.

— Мальчик мой, — не приняла она, не оборачиваясь. — Я этот стол сорок восемь лет знаю. Я на нём тесто мешу. Если я его сейчас не отскоблю до дерева, я на нём больше месить не смогу, и придётся новый покупать.

Она домыла и добавила:

— А новый стоит два золотых.

* * *

Тегиш пришёл в себя на вторые сутки и первым делом попытался встать.

Мавра усадила его обратно одним движением — тем самым, каким сажала Пима после обморока, после чего накрыла одеялом до подбородка.

— Лежи, — распорядилась она.

Он посмотрел на неё.

Потом что-то произнёс, коротко, и Кеша с печи перевёл, не дожидаясь просьбы.

Он спрашивает, сколько должен за постой.

— Ксаверий, скажи, что нисколько.

Реннел, я тебя предупреждал про это слово.

— Тогда скажи, что за постой платит Кайрак, — исправился я. — И что счёт будет предъявлен весной.

Дракон перевёл.

Тегиш выслушал, кивнул и закрыл глаза, и по тому, как разгладилось у него лицо, я понял, что впервые за пять суток он позволил себе немного отдохнуть.

* * *

Говорить он смог только на четвёртый день.

Я сел у лежанки, Кеша устроился на табурете рядом — с полу ему было плохо видно лица, и мы просидели три часа.

Складывалось скверно.

Первое. Мор начался у скота в конце сентября. Верблюды. У Кайрака их сорок с чем-то на всё кочевье, и это не мясо и не молоко, а тягло: соль от разливов до перевала возят только они.

Второе. К ноябрю пало девятнадцать. К декабрю — двадцать шесть.

Третье. В ноябре слегли первые люди.

— Ксаверий, спроси, как это выглядит у людей.

Кеша спросил. Тегиш ответил длинно, и дракон переводил кусками, останавливаясь и переспрашивая.

Жар, — перевёл он. — Слабость. Через несколько дней проходит. Потом возвращается. Потом снова проходит.

— Кто-нибудь умер?

Трое стариков.

Я записывал.

— Спроси, сколько дней от жара до жара.

Тегиш подумал очень долго и показал на пальцах.

Он говорит, у всех по-разному, — перевёл Кеша. — От пяти до девяти.

Я отложил перо.

* * *

— Илария, послушайте меня.

Она сидела в углу и слушала всё это, не вмешиваясь.

— Слушаю вас внимательно.

— Волнообразная лихорадка с интервалом от пяти до девяти суток, — доложил я. — Началось у скота, через полтора месяца перешло на людей. У людей течёт легче.

Илария выпрямилась.

— От скота к человеку, — уточнила она.

— От скота к человеку.

— Тобиас, я знаю такое у нас, — заговорила она медленно. — У коров бывает. Мы это зовём молочной трясцой. Она даёт выкидыш у стельных и волновой жар у доярок.

— И как оно лечится?

— Никак, — отозвалась Илария. — Она проходит сама у половины, и не проходит у половины.

— А как останавливается?

Она посмотрела на меня.

— Забоем, — выговорила она. — Тобиас, у нас это останавливают только забоем всего стада и выжиганием стойла.

* * *

Я сидел с этой фразой минут пять.

— У них сорок верблюдов, — заговорил я наконец. — Пало двадцать шесть. Осталось четырнадцать.

— И если это она, — договорила Илария. — Четырнадцать надо резать. Всех. Иначе через год не останется ни верблюдов, ни половины кочевья.

— Они не порежут.

— Я знаю, что не порежут, — согласилась она. — Я двенадцать лет уговариваю мужиков в Овеське зарезать одну корову из десяти, и это удаётся мне раз из трёх. А тут четырнадцать из четырнадцати, и это всё их тягло.

Кеша с табурета повернул башку.

Реннел, есть вопрос поважнее, — заметил он.

— Какой вопрос поважнее?

Как эта дрянь попала к ним, если сорок лет её у них не было?

* * *

Я задал этот вопрос Тегишу через Кешу и получил ответ, от которого у меня похолодело.

Он говорит, что в августе к ним пришли с другой стороны, — перевёл дракон. — Не через наш камень. Через второй перевал, тот, которым они ходили двадцать лет, пока наша тропа была закрыта.

— И кто именно к ним пришёл?

Торговцы. Не их народа. Пригнали скот на обмен.

— Какой скот они пригнали?

Коров, — перевёл Кеша. — Восемь коров.

Я закрыл глаза.

— Ксаверий, спроси: коровы были здоровые?

Дракон спросил.

Он говорит, коровы были прекрасные, — отозвался Кеша. — Он говорит, две были стельные, и это считалось особенно удачной сделкой.

* * *

Вечером я собрал всех и выложил на стол лист.

На листе было четыре строки.

«Август — восемь коров, две стельные, привезены торговцами не их народа через второй перевал».

«Конец сентября — верблюды начали болеть».

«Ноябрь — жар у людей. Первое сокращение ходок».

«Декабрь — ходок нет. Камень остывает».

— Кто-то завёз им заразу, — выговорил Бернат, дочитав.

— Возможно, — не согласился я. — А возможно, коровы были больные и никто этого не знал. Такое бывает чаще, чем злой умысел.

— Барон, а вы сами-то в это верите?

Я подумал.

— Нет, — признал я.

* * *

Илария взяла лист и перечитала.

— Тобиас, тут есть третья строка, которой вы не написали, — заметила она.

— Какая же третья строка?

— Кому выгодно, чтобы ваша тропа остыла.

В кухне стало тихо.

— Илария, это очень длинный прыжок, — возразил я.

— Длинный, — согласилась она. — Я его делаю не потому, что мне так думается, а потому, что больше некому. Вы не сделаете: вы весь год говорите, что не бывает злодеев. Мавра не сделает — она о людях и так плохого мнения и потому не удивляется. Так что делаю я.

Мавра у печи хмыкнула.

— А ведь верно говорит, — одобрила она, после чего продолжила заниматься тем, чем занималась.

* * *

Гуш пришёл ко мне на другой день после того разговора, с утра, и встал в дверях кабинета.

За год он заходил в кабинет дважды, оба раза по делу, и оба раза дело было плохое.

— Господин, я скажу одну вещь.

— Говори, что там у тебя.

— Я на каменоломне видел мор, — доложил Гуш. — Не такой. Другой. Но видел.

Я отложил перо.

— Садись и рассказывай по порядку.

Он не сел. Он вообще никогда не садился в кабинете, и я перестал предлагать.

— Двенадцать лет назад, — начал Гуш. — У нас на каменоломне держали волов. Двадцать шесть штук. Пали за зиму все.

— От чего они пали?

— Не знаю от чего. Знаю, что было.

Он помолчал, подбирая.

— Первые пали в ноябре. Хозяин сказал: корм плохой. Купили другой корм. В декабре пали ещё девять. Хозяин сказал: холод. Поставили жаровни.

— А что было в январе?

— В январе пали остальные, — отозвался Гуш. — И тогда приехал человек из города и велел жечь стойло. Всё. С полами.

— И что же, сожгли его?

— Сожгли до самой земли.

— И что было дальше?

— И на следующую зиму купили новых волов, и они не пали, — договорил Гуш.

* * *

Я сидел и смотрел на него.

— Гуш, а почему ты мне это рассказываешь?

— Потому что хозяин полгода искал причину, — отозвался он. — Корм. Холод. Вода. Сглаз. Даже звал бабку. Он всё искал, отчего они мрут.

— А человек из города?

— А человек из города не искал, — уточнил Гуш. — Он посмотрел и велел жечь.

Он переступил с ноги на ногу.

— Господин, я к тому, что вы туда поедете и будете искать отчего. Вы так делаете. Вы у пеплогрива корыто нашли.

— И там найду, не впервой.

— А если не найдёте?

Вот на этом вопросе я и застрял.

Потому что за год в Урочище я привык, что причину можно найти. Корыто переставили. Крыло болит. Подшёрсток выгорел на свету. Всё, что шло не так, делалось не так по понятной причине, и она всегда обнаруживалась, если смотреть достаточно долго.

А тут причина, скорее всего, известна с самого начала: восемь коров, две стельные, август.

И знание причины не даёт ровным счётом ничего.

— Гуш, ты прав, — признал я. — Я поеду искать, и это будет ошибка.

— Я не говорил про ошибку.

— Ты говорил именно про неё, — не согласился я. — И это правильно, что ты сказал сейчас, а не когда я вернусь ни с чем.

* * *

Провизию считали трижды, и последний счёт сделала Мавра, и он оказался единственным верным.

Мой был на сорок суток на четверых, из расчёта по два фунта в день на человека.

— Мальчик мой, ты дурак.

— Обоснуй, в чём я дурак.

— Ты считал на четверых, — уточнила она, водя пальцем по моему листу. — А идёте вы вчетвером туда. А обратно вас сколько пойдёт?

Я посмотрел на список.

— Обратно те же четверо.

— А если пятеро? — не приняла Мавра. — А если Тегиш оправится и пойдёт с вами? А если оттуда кого приведёте?

— Мавра, кого мы оттуда приведём?

— Не знаю кого, — отрезала она. — Ты в прошлый раз птицу привёл, я тоже не знала. Считай на шестерых.

Я пересчитал на шестерых.

И оказалось, что сделал это не зря.

***

Отчёт вышел четырёх страницах, и Крич бы им гордился второй раз.

Первое. Держатель уведомляет о частичном остывании коронного перехода номер двенадцать дробь восемь. Суточные записи с третьего декабря прилагаются, всего девятнадцать листов.

Второе. Держателем установлена причина: прекращение проходов вследствие эпизоотии на сопредельной стороне. Показания подданного сопредельной стороны, снятые через переводчика, прилагаются.

Третье. Держатель уведомляет о намерении совершить проход на сопредельную сторону сроком до сорока суток с целью устранения причины.

Четвёртое. В случае отказа держатель просит указать, каким иным способом надлежит устранить причину остывания коронного объекта, за содержание которого держатель несёт ответственность по уставу.

Вот четвёртый пункт я переписывал одиннадцать раз.

Потому что он был ловушкой, и её надо было поставить так, чтобы она не выглядела таковой.

* * *

Он тебе не ответит, — заметил Кеша, когда я дочитал вслух.

— Ответит, никуда не денется.

Реннел, он начальник отдела. Он молчит профессионально.

— Он не сможет промолчать, — не согласился я. — Ксаверий, посмотри на четвёртый пункт ещё раз. Я не спрашиваю разрешения. Я спрашиваю, как мне исполнить свою обязанность, если он мне запрещает единственный известный способ.

И?

— И если он промолчит, — ответил я. — То через полгода, когда камень остынет, отвечать буду не я, а он, ибо со своей стороны я сделал все что мог, но письменное уведомление мной получено не было. Как впрочем и указаний, что мне надлежит делать дальше.

Дракон какое-то время молчал.

Реннел, — выговорил он наконец. — Год назад ты не мог посчитать свечные огарки.

— Год назад у меня не было такого управляющего.

Не подлизывайся, — потребовал Ксаверий Аргентум Третий. — Отправляй, — произнес дракон и я увидел на его чешуйчатой морде довольную улыбку.

Лезть, как оказалось, хорошо справлялась и с драконами.

* * *

Ответ пришёл через одиннадцать дней, и я до сих пор считаю его самым коротким документом, который держал в руках.

«Проход на сопредельную сторону сроком до сорока суток разрешён.

Держателю надлежит вести реестр по установленной форме.

Э. Веккель».

Ни отказа. Ни условий. Ни единого лишнего слова.

Я перечитал трижды и понёс Кеше.

Плохо, — определил он.

— Он же разрешил, — не понял я дракона.

Он разрешил слишком быстро, — уточнил дракон. — Реннел, ты составил бумагу, которая ставит его в неудобное положение, и он должен был выкручиваться недели три. Он ответил на одиннадцатый день одной строкой.

— И что это значит?

Одно из двух, — отозвался Ксаверий Аргентум Третий. — Либо он не понял, что ты ему подложил. Либо он этого и ждал.

* * *

Собирались одиннадцать дней.

Список писала Мавра, и на этот раз я в него не лез вовсе, потому что научился полностью ей доверять в этих вопросах.

Провизия на сорок суток на шестерых. Сухари, крупа, солонина, жир, соль — два фунта, потому что у них соль есть, а вот сахару нет. И Мавра положила его отдельно, «для больных, а не для тебя».

Аптека Иларии. Два сундучка вместо одного. Она перебирала их четыре дня и на третий сказала фразу, которую я записал: «Я собираю то, что понадобится, и то, что не понадобится. Второго вдвое больше, и это правильно».

Инструмент. Скальпели, зажимы, пилы — да, пилы, потому что если стопу Тегиша пришлось снимать здесь, то там будет то же самое и не раз.

Меховой мешок. Сшила Мавра, по своей выкройке, изнутри овчина, снаружи кожа, с прорезью для морды и с ремнями через плечо.

Кеша осматривал его двадцать минут.

Приемлемо, — вынес он вердикт.

— Мавра три дня шила.

Я сказал «приемлемо», — не уступил дракон. — Реннел, я сто восемьдесят пять лет прожил, ни разу не будучи носимым. Дай мне сохранить хотя бы тон.

* * *

Кеша в те дни занимался вещью, о которой я узнал случайно, и узнал уже перед самым выходом.

Он учил словарь.

Тот самый, которым прадед подпирал дверь: кайракско-вирланский, составленный неизвестно кем и неизвестно когда, на восемьдесят страниц, с чернилами, выцветшими до бурого.

Я застал его за этим ночью: дракон лежал на столе в кабинете, придерживая лапой страницу, и смотрел в неё, не двигаясь.

— Ксаверий, ты же знаешь их язык.

Я знаю их язык двадцатилетней давности, — не согласился он, не поднимая головы. — Реннел, я последний раз говорил на нём в семьдесят девятом. Языки меняются.

— За двадцать лет?

За двадцать лет — не сильно, — уточнил Кеша. — Но я иду туда переводчиком, и если я ошибусь в одном слове при разговоре о море, ты потом будешь лечить не то и не тем.

Он перевернул страницу когтем.

И, Реннел, есть вторая причина, и она хуже.

— И какая же вторая?

Этот словарь составлял человек, который был там, — отозвался Ксаверий Аргентум Третий. — Смотри, как он устроен: сперва еда, потом скот, потом болезни, потом счёт и мера. Так составляют не учёные. Так составляет тот, кто там жил и торговал.

— И что это значит?

Что до нас туда ходили не только за солью, — уточнил дракон. — И что я двести лет держал этот словарь за подпорку.

* * *

Шли вчетвером: я, Гуш, Илария и Кеша в мешке.

Пим остался, и в этот раз без скандала.

Он пришёл ко мне накануне вечером с журналом и с очень взрослым лицом.

— Господин Тобиас, я всё понял.

— И что же ты понял?

— Что если уйдут все, кто разбирается в делах урочища, то не останется никого, кто бы мог за ним приглядывать, — доложил он. — Я даже это записал.

Я взял у него журнал и прочёл запись.

Она была на две строки и заканчивалась подписью: «Наблюдатель Пим».

— Пим, слушай распоряжение.

— Слушаю, господин Тобиас.

— Ты за сорок суток остаёшься за старшего по зверю, — произнес я. — Бернат за старшего по хозяйству, Мавра за старшего надо всеми, включая Берната. Ты понял разницу?

— Понял. Я по зверю.

— И если что-то пойдёт не так, — договорил я. — Ты пишешь Кричу. Не Мареку. Кричу.

— А почему именно Кричу?

— Потому что он единственный, кто ответит на письмо от четырнадцатилетнего.

* * *

Тегиша оставили.

Это было отдельным разговором, и он вышел тяжелее, чем я думал.

Он к тому времени встал — на костыле, который выстругал Бернат, и в первый же день попытался колоть дрова одной рукой. Мавра отобрала топор молча, а потом объяснила ему через дракона, и объяснение заняло минут пять.

— Ксаверий, спроси, чего он хочет.

Он хочет идти с вами.

— Ксаверий, он же не дойдёт.

Я ему это сказал. Он ответил, что дошёл сюда.

Я посмотрел на Тегиша.

Он стоял, опершись на костыль, и лицо у него было не упрямое, а виноватое, и вот это оказалось хуже упрямства.

— Ксаверий, спроси, что он скажет своим, если вернётся без нас.

Дракон спросил.

Тегиш ответил коротко и опустил голову.

Он говорит, что его не спросят, — перевёл Кеша. — Он говорит, что человека, который ушёл за помощью и вернулся ни с чем, у них не спрашивают ни о чём.

Я подумал.

— Тогда так, — распорядился я. — Скажи ему, что он не вернётся ни с чем. Он вернётся весной, вместе с нами, и приведёт нас обратно. И скажи, что до весны он у меня на службе, за жалованье, как все.

Кеша перевёл.

Тегиш поднял голову и что-то спросил.

Он спрашивает, какая работа.

— Учить нас говорить, — отозвался я. — Меня, Иларию и Пима. Каждый день, по два часа. Ксаверий не всегда будет рядом.

Дракон помолчал.

Реннел,— заметил он. — Это, между прочим, разумно и без всякой доброты.

— Одно другому не мешает.

Это, — определил Ксаверий Аргентум Третий. — Фраза твоей домоправительницы, и ты произнёс её с интонацией Мавры. Я начинаю беспокоиться.

* * *

Мавра провожала нас на прогалине.

Она стояла в шали поверх тулупа, в снегу, и держала в руках узелок, который сунула мне в последний момент.

— Мавра, у меня провизия.

— Это соль, — распорядилась она. — Не спорь.

— У них там соль. Это их соль.

— А это моя, — отрезала Мавра. — Пусть будет.

Я взял.

— И вот что, мальчик мой, — она подтянула меня за отворот тулупа, как год назад. — Ты в прошлый раз сказал «постараюсь».

— Так и сказал, помню.

— Скажи мне это ещё раз.

— Постараюсь, — выговорил я.

— Вот, — одобрила Мавра и выпустила отворот. — Иди.

* * *

За два дня до выхода Тегиш дал нам первый урок.

Он усадил меня, Иларию и Пима на лавку в кухне, взял со стола солонку и произнёс слово.

Потом посмотрел на нас и стал ждать.

— Ксаверий, что он сказал?

Ничего он не сказал, — отозвался Кеша с печи. — Он назвал соль. И он ждёт, чтобы вы повторили.

— Так пусть объяснит.

Он не может объяснить, Реннел. Он не знает вашего языка. В этом, если ты не заметил, вся суть затруднения.

Мы повторили.

Тегиш поморщился и произнёс слово ещё раз, медленнее.

Пим повторил третьим и попал.

Тегиш поставил солонку перед ним, кивнул и взял со стола нож.

К концу первого часа мы знали одиннадцать слов, и десять из них были названиями предметов на кухонном столе. Одиннадцатое Тегиш показал сам, без предмета: приложил ладонь к груди и сказал коротко.

Это «нет», — перевёл Кеша. — И запомните его лучше остальных, потому что оно вам понадобится чаще всего.

— Почему чаще всего?

Потому что вы едете к людям, которые будут вам всё предлагать, — отозвался дракон. — И половину предложенного вам придётся отклонять, а «нет» без слова у них означает согласие.

Илария записала это в свою книжечку и подчеркнула дважды.

* * *

Восьмой камень был холодный.

Не мёртвый — от него шло чуть-чуть, как от остывающей печи к утру. Рябь над ним стояла, но тонкая, и сквозь неё просвечивал снег с той стороны.

Гуш прошёл первым, потому что нёс больше всех.

Илария второй.

Я перехватил мешок с Кешей поудобнее и остановился перед рябью.

— Ксаверий, один вопрос напоследок.

Что.

— Если она закроется, пока мы там.

То мы там останемся, — отозвался он. — Реннел, мы это обсуждали в октябре прошлого года, и ты тогда тоже спросил на пороге. Иди.

Я шагнул.

И по ту сторону меня встретил ветер, какого я не чувствовал ни разу в жизни — ни в этом теле, ни в прежнем.