Я выбираю свет. Литературный цикл «Год света»
- -
- 100%
- +
Авторы: Бояринов Владимир, Алексеев Борис, Аникиенко Олег, Артюхов Эдуард, Бирюкова Лариса, Богив Татьяна, Весновей Галина, Виксниньш Ирина, Гамм Валерий, Гультяева-Огонькова Эрна, Евдонов Алексей, Жамбалон (Жамбалов) Арсалан Жамбалович, Исида Ольга, Каморина Елена, Корак Ольга, Нишкерица Наталья, Полещикова Елена, Саидгасанов Сажидин, Сорокин Владимир, Тазова Фатима, Тресков Василий, Цхведиани Юлия, Шепелев Григорий
ИД «Литературная Республика»
© Владимир Бояринов, 2026
© Борис Алексеев, 2026
© Олег Аникиенко, 2026
© Эдуард Артюхов, 2026
© Лариса Бирюкова, 2026
© Татьяна Богив, 2026
© Галина Весновей, 2026
© Ирина Виксниньш, 2026
© Валерий Гамм, 2026
© Эрна Гультяева-Огонькова, 2026
© Алексей Евдонов, 2026
© Арсалан Жамбалович Жамбалон (Жамбалов), 2026
© Ольга Исида, 2026
© Елена Каморина, 2026
© Ольга Корак, 2026
© Наталья Нишкерица, 2026
© Елена Полещикова, 2026
© Сажидин Саидгасанов, 2026
© Владимир Сорокин, 2026
© Фатима Тазова, 2026
© Василий Тресков, 2026
© Юлия Цхведиани, 2026
© Григорий Шепелев, 2026
ISBN 978-5-605-60880-6
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Владимир Бояринов
Москва
Русский писатель, переводчик художественной литературы, общественный деятель, основатель издательства и сообщества писателей «Литературная Республика». Автор более 50 книг, которые издавались в ведущих издательствах страны. Инициатор успешных российских и зарубежных литературных проектов. Более 20 лет, с 1995 года, Владимир Георгиевич занимал руководящие должности, а в последствии возглавил Московскую городскую организацию Союза писателей России. За литературную и общественную деятельность удостоен званий Заслуженный работник культуры Российской Федерации, Заслуженный работник культуры Чеченской Республики, Заслуженный работник культуры Республики Ингушетия. Награжден медалями ордена «За заслуги перед Отечеством» I и II степени.
В мире моих снегов
В мире, где вечераТонут в немой глуши,Только ещё вчераНе было ни души.Ночью светлым-светлоОт первобытных звёзд.Время вразвалку шлоНа заревой погост.В мире моих снеговВоздух студёный чист,Путаных нет следов,Дерзкий не слышен свист.Только откуда трельВышла на берега?И голосит капель:«Марья, зажги снега!»Вот, навалясь на тын,Время пошло на слом:«Хватит, медвежий сын,Спать беспробудным сном!»Я открываю дверьРезкому стуку вслед:«Что там ещё за зверь?Что там ещё за свет?»С птицами на плечах,С радостью на лицеВижу тебя в лучахНа золотом крыльце.Я выхожу во двор,Сонный оставив склеп……Это с тех самых порЯ от любви ослеп.Величальная
Господа мы называем на Ты,А записной образец срамоты:Вора в законе, гнилого вельможу,Властного пса и похмельную рожу —Кто перед Господом ниже травы —Мы величаем учтиво на Вы?..Внутренний голос
Если ты слышишь свой внутренний голос,Музыку невыразимых речей, —Дыбом встаёт обмороженный волосВ круговороте бессонных ночей.Вихрем возносится не изречённое,Из-под сознания не извлечённое,Неуловимое в сети людьми,Неодолимое в свете любви.Если достала тебя околесица,Друг мой, держись! И не вздумай повеситься.Благоразумие напрочь поправ,Внутренний голос окажется прав1Григорий Мелихов
Как лозняк чихвостил ГришкаБеляков и коммуняк.«Сабли наголо – и крышка!» —Приговаривал казак.А без куража и рискаРазве станешь казаком?Вот вопрос: каким бы ГришкаОказался стариком?Он, хлебнув с избытком лиха,Снова бы не задурил?Он сидел бы тихо-тихоИ махорочку курил?Стал похожим бы на зайцаС переливом в седину?Чтоб таким не оказаться,Он и сгинул на Дону.Дурочка
Бредёт на зорьке дурочкаПо сказочной Руси,Рябая, словно курочка,Вся по уши в грязи.Бредёт по свету дурочкаНаперекор молве —Из облака тужурочка,Гнездо на голове.«Куда спешишь, красавица?»Она полой метёт,И всё, чего касается,Ликует и цветёт!Цветут луга на западе,В подснежниках восток,А в журавлиной заводи —Предсвадебный восторг!Когда она откосамиПрошла речушку вброд,Омылась в травах росами, —Остолбенел народ!Очнуться и покаятьсяНастали времена.– Смотри – и впрямь красавица!Как звать тебя?– Весна.Заговор на потерянный крестик
Я написал в покаянной тетради:«Друг безызвестный, прости Бога ради,Если мой крестик нательный найдёшьИ по неведенью мне не вернёшь,То постарайся (насколько возможно)Жертвенный символ носить осторожно.Если пойдёшь босяком по Руси —Ради Христа ничего не проси.И не стучи кулачищами в двери —Сразу отвесят по мере и вере,Пристально глянут, поманят перстом:«Грех на тебе!» – и огреют пестом.Стал обвыкаться. На третьей неделеДвери в моей обывательской кельеСкрипнули вдруг! Поблазнилось: «Прости.Меры чужой не под силу нести.Кто пошатнулся по слабости – с темиПод руку ходят ненастные тени.Под руку водят и тянут во мглу…»Луч заревой просиял! И в углуЧто-то, гляжу, проблеснуло на солнце.Господи! – это мой крестик нашёлся.Звёздные беседы
На далёкой таёжной опушке,Где медведь охраняет межу,Я живу в захудалой избушкеИ душевные вирши пишу.Выбирая звериные тропы.За водою спускаюсь к реке;И горят надо мной гороскопы,И лучится фонарик в руке.Но звезда, что насквозь проницает,Прорицая, багрово горит —Лишь она непрестанно мерцает,Непрестанно со мной говорит.Зря об этом пророческом чуде,О признаньях, достигших Земли,Распознали несчастные людиИ толпою в избушку пришли.Зря мою истоптали опушку,Зря чужих возжелали чудес,Зря свою телескопную пушкуНавели на царицу небес.Рдяным цветом она замерцала,Разъярённым забила ключом,В пыль и прах искрошила зерцала,Обожгла преисподним лучом.…И остыла, добавив при этом:«Перестаньте, как дети, дурить.Не мешайте с великим поэтомПо ночам о любви говорить».Здесь и сейчас
Всё замуровано, всё шито-крыто,Время приставлено строго стеречьМесто в степи, где собака зарыта,Лобное место и местную речь.Пёс мой ощерился. Гиблое место —Место, где клад окаянный зарыт,Место, где плачет ночами невеста,Место, где кол в серцевину забит;Место, где ты на искус не поддался,Место, где кары небесной избег,Где не случайно на миг оказалсяИ очарован остался навек.Горькие слёзы утерла невеста,Клад расколдован, заклятый стократ.Господи, правый, храни это место,Райские кущи, черешневый сад!Местное время ударило в бубен,Звёзды пустились в отчаянный пляс.Здесь я от счастья хмелён и безуменВместе со звёздами. Здесь и сейчас.Мачеха
Хоронили девочку Анюту,Плакали подружки и родня.Не переставая на минуту,Плакал дождик посредине дня.Тучи беспросветные нависли,Гром прогрохотал в прощальный час.Мачеха оскалилась по лисьи,Ухмыльнулась уголками глаз.Mладенец русской славы
На поле Куликовом,За тридевять земель,На поясе шелковомВисела колыбель.Висела золотая,В колечки завитая,Меж небом и землёй,Меж снегом и золой.В четыре полотенцаРыдала ночью мать:– Храните сон младенца!Трещоток не замать!– О чём она судачит? —Задумалась родня…– Когда мой сын заплачет,Попомните меня!Горчат дымы Полтавы,Берлинский чад горчит,Младенец русской славыДо времени молчит.А вьюга всё крепчает,Плетёт свою кудель.Господь всю ночь качаетЗлатую колыбель…Музыка звёздной мистерии
Музыка звёздной мистерииНеуловима на слух.Плоть её – в тёмной материи,В тёмной материи дух.Мается сила бездомная,Бьётся как рыба об лёд,В чёрные дыры бездонныеНос любопытный суёт.От содрогания в воздухеТреснул небесный покров,Слуха касаются отзвукиВневременных катастроф.Это из бездны посланиеПреодолело барьер?Это предзнаменование,Благовест музыки сфер?Если попытка не разова,Если душа запоёт,Если для нашего разумаЭто космический взлёт —Завтра же двинемся с песнямиМлечные строить мосты.Да не покроются плесеньюЛики земной красоты!На крылечке магазина
На крылечке магазинаЗаполошно лает псина,Заводным волчком кружаИ серчая на бомжа.То потянет за штанину,То заегозит ползком.Бомж её пихает в спинуПолегоньку сапогом.Псина воет от обиды —Благодетель нем и глух —Не сработали кульбиты,Грёзы сладкие разбитыИ закат уже потух.Бомж сдаётся понемножку,Подаянные рублиВысыпает на ладошку:«Вот спасибо, помогли…»Пребывая в смутной дрёме,Не взирая на весы,Покупает в гастрономеПолбатона колбасы.Возвращается: «А ну-ка,Посмотри, что я принёс.Жри, обиженная сука» —И целует прямо в нос.Орган
Пока не поздно и не рано,И луч закатный не погас —Грудным стенаниям органаДух уподоблен всякий раз.Ещё не высекая искры,На ощупь осязая ночь,Многоголосые регистрыПризывно набирают мощь.То налетает в чистом поле,То затихает ураган.В простуженном насквозь костёлеМы слушаем живой орган.И вдруг на гребне крестной мукиБез жалобных и горьких словМальчишка зарыдал под звуки«Вестминстерских колоколов».Десятилетнее созданиеПронзил таинственный хорал —Мальчишка сглатывал рыданьяИ шапкой слёзы утирал.Повизгивал, как на морозеСкулят бездомные щенкиИ млечные поют полозьяПо свею Колыбель-реки.Из плоти сотканный и света,Весь нараспашку, явлен весь,Он не оставит без ответаНиспосланную свыше весть.Он подрастёт. Его Жар-птицаЛюбовью первой осенит.Он дара вещего лишится,Но Божью искру сохранит.И чтобы мама не рыдала,И чтобы папа не ругал,Под волхование органаОн превратится в ураган!Очарованный
…И вижу берег очарованный
И очарованную даль.
Александр Блок(«Незнакомка»)В одном я сравнялся с былинным Садко —Мы в шахматы с бесом сражались,В раздумье своё уходя глубоко,На самое дно погружались.Я отрок. Я воин. Оставьте меня!Увольте от сна и обеда.Я в жертву принёс и себя, и коня —И мне улыбнулась победа!Отчаялась мама: «Ты хрупче свечи!Ты разумом тронулся, Вовка!»В охапку сгребла и спалила в печиМоё виртуальное войско.Но из верноподданных я выбиралГвардейцев, не ждущих пощады;Со взрослым народом вслепую играл,Стяжая призы и награды.И вот узнаваемым стал за версту,Под стать тороватому предку.Я вырос. И затрепетал на ветруМой стяг в чёрно-белую клетку…И вдруг в очарованной дальней далиУвидел свою Незнакомку! —Мгновенно спалились мои корабли,Сдались ей на милость мои короли,Гвардейцы пред ней штабелями легли!А что оставалось у края землиБылинному делать потомку?Об этом не скажут ни царь и ни Бог,Ни старые русские сказки.Но Блок не преминул распутать клубок,Сорвав с искусителей маски.И всё же… Пусть слава моя не гремитИ хата под ёлками с краю —Я страшен, когда Королевский гамбитЗа белых играю!Паром
Гудит паром, скрипит паром,Трещит паром брусчатый.Храпит Харон, трубит Харон,Мертвецким сном объятый.И рёв, и стон со всех сторон,И ветер свищет в уши:«Проснись, Харон! Подай паром!Явись по наши души!»На заберег со всех сторонНарод стекает с улиц:«Настало время похорон!Проснись, проснись, безумец!»Завяз паром, застрял паром,Засел паром на мели.«Вы мне, – взревел старик Харон, —Смертельно надоели!Молите, пусть не грянет гром,Не оскудеет Волга.Не торопите свой паром —Живите долго-долго…»Плач
На рассвете раным-раноУгольком калёным жжётРваная под сердцем рана —Всё никак не заживёт.Не заточками кинжалаПригвоздили упыри —Это полымя пожараПолыхнуло изнутри.Прахом пепельным и перцемПрипорошило краяРаны рваной, где под сердцемУмерла любовь моя.Я один на белом светеЗа оградками утратВ этой безрассудной смертиБезысходно виноват.Я грызу кулак и вою:Как не плакать, как не выть,Как с открытою, живою,Злою раной дальше жить!..Под вечным льдом
Где-то за бугром —Гром.А над головой —Вой.А под вечным льдом —Дом.Это я живуЗдесь.Помню
Помню иву, помню ниву.На коня вскочил малец.«Сукин сын! Держись за гриву!» —Мне вослед кричит отец.Сердце бьётся: быть бы живу,Не расстраивать отца…Мертвой хваткой, как за гриву,Падая, вцепился в нивуИ не сдамся до конца!Последний раз
Пока клокочет жажда жизни,Пока надеюсь и терплю —Не говорите мне о тризне,Я этих штучек не люблю.Из грязи в князи вновь поднятьсяГотов, друзей развеселя:Взять крепость, разочароваться,В последний раз начать с нуля.На свете ничего победнейНе уготовано для нас,Чем этот сладкий шанс последний,Очередной последний раз.Пророк
Когда Господь меня отпуститВ непредсказуемый полёт —Крылатый аспид нос откуситАз грешному и два пришьёт.Взорлит и третий глаз водвинет,Чтоб не зевал и прозревал.Взъярится, душу с корнем вынетИ вставит плазменный кристалл.И повелит мне: «Жги глаголомСердец арктические льды!»И я метнусь фантомом голымСбирать вселенские меды.С любимой
Я не любим, и не люблю,Я утоплю тоску в стакане,Именье ближнее спалюИ поселюсь в Тмутаракани.А ты живи, как суждено,А ты забудь меня навеки.Меня на свете нет давно.Меня и не было на свете.Я задурю назло врагу,Как все мои чудные предки,Медведя в сани запрягу,Поеду свататься к соседке.И пусть откажет мне она —Я рад январскому затишью,Я гляну утром из окна —И до крыльца тропу расчищу.Зачем? – ещё не зная сам —Я пошепчусь в саду с рябиной.Я чувствую, как по лесамКо мне летит кортеж с любимой.Ты шубу скинешь на ходу,Влетишь в распахнутые сени:«Ты думал, дурень, не найду?»– И дурень рухнет на колени!Сиреневый день
Во времени не раннем и не позднем,Когда звенит апрельский небосвод,Идёт отец, идет зелёным полднем,Сиреневые саженцы несёт.Мы деревца под окнами посадим,Притопчем землю, бережно польёмИ рядом на завалинке присядем,Задумаемся каждый о своём.«Что, – прогудит, – славяне,загрустили? —В словах привычных плещется задор. —Там человека в космос запустили!» —Кричит сосед и лезет на забор.Его сынишка плачет от обиды:Ликует вся весенняя земля,Но даже с крыши не видать орбитыГагаринского в небе корабля.Пусть всё, как было, так и остается:Кричит сосед, звенит апрельский день,Мальчишка плачет, мой отец смеётся,Под солнцем приживается сирень!Скарабей
От пересудов, от скорбейОт злых насмешек не бегите.Блажен бесстрастный скарабей,Обожествляемый в Египте.Шар из навозного добраВ благословенную погодуСлепил и катит, словно РаЛучистый диск по небосводу.Докатит до укромных мест,Где будет некого бояться,Своё сокровище – и съест.А в свежий шар отложит яйца.И вылупятся из дерьмаЖучки, один другого краше…И это жизнь. И суть сама.И радости. И скорби наши.Тропарь
На полигоне ревущих страстей,Фосфоресцирующих скоростей,В клочья разорванных нервов и жил,Господи правый, разве я жил?Разве грибниц водородных извнеСчастье в грядущем не грезилось мне;Разве снаружи – из чёрной дырыНе приходили страдальцу дары;Разве я, неблагодарная тварь,Не унаследовал звёздный тропарь;Разве в обиде на скудость свою«Господи, слава тебе» – не пою?Щенок
Извёлся бедный, изнемог,Но заводным винтомКружит бессмысленно щенокВ погоне за хвостом.Да что щенок! Ты сам с утраСреди людской молвы,Как кочет из-под топора,Бежишь без головы.Когда усталость свалит с ног —С улыбкою в усахБог скажет: «Быть тебе, сынок,Щенком при небесах».Я подожду
Звезда сорвалась и разбилась в осколки,В крещенскую стужу алтайские волкиОтпели звезду.Промёрзли кристальные млечные воды,Свернули мережи кипучие годы,А я подожду.В глухой полынье утопилась удача,Терпенье моё захлебнулось от плачаУ всех на виду.А счастье в соседнем дурдоме хохочет,Всерьёз о кладбищенской доле хлопочет.Но я подожду.Любимая, если ты не заблудиласьИ сердце в осколки ещё не разбилось,Не смёрзлось во льду, —Ты вспомни, как мы в полынью угодили,Как медленно сани под лёд уходили, —Ты вспомни, ты вспомни,А я подожду.Уходит ли время, уходим ли сами,Как наши крылатые с песнями саниУшли на беду, —Никто на стенания не отзовётся,Сквозь наши бураны никто не пробьётся…Но я подожду.Борис Алексеев
Москва
Спираль счастья
Бросив машину на жёлтой разметке, запрещающей остановку, я вбежал через распахнутые ворота на территорию стройплощадки. «…Опоздал! Как же я опоздал…», – к горлу подкатил удушливый ком влаги.
Деловито, вздымая над строительным беспорядком многометровую пневматическую штангу, японский экскаватор «Като» отверстым ковшом, как разинутой пастью зверя, вгрызался в ветхую дранку старого двухэтажного здания. Сквозь вулканические протуберанцы пыли я видел, как падали на горы битого кирпича фрагменты стен, исковерканная деревянная мебель, повисали в воздухе оборванные хлысты электропроводки. «Что же это!» Я метнулся к кабине экскаватора, ухватился за подъёмные поручи, подтянулся и прокричал в поднятое до верха стекло:
– Стойте, да стойте же!
Экскаваторщик обернулся. Его лицо, забронзовевшее от пыли и напряжения, походило на круглый спартанский щит с рельефом льва или другого экзотического чудища.
– Чё-о? – беззвучно спросил он.
Грохот разрушения покрыл звук его голоса.
– Обождите ломать, пожалуйста. Мне надо в доме взять одну вещь! – крикнул я, прильнув губами к стеклу, спрыгнул с подножки и поспешил в подъезд полуразрушенного здания, зная, что добивать дом, пока в нём находится человек, не будут.
Экскаватор замер, щепа и бой штукатурки просыпались. Наступила странная прифронтовая тишина Я обернулся. В оседающем облаке пыли дверца кабины распахнулась, и огромный детина в комбинезоне цвета начищенной меди пробасил:
– Не понял!
Я махнул рукой, бросился в дом и по уцелевшим ступеням лестничного марша взлетел на второй этаж… Обвалившийся местами потолок, куски электропроводки, провисшие, как лианы над руслом тропической канавки, мусор, нечистоты и ни одной двери – вынесли всё! Защемило в груди – как светло было здесь прежде!
Я подошёл к четвёртому от лестницы проёму и по привычке вытянул руку, чтобы постучать в дверь, – рука провалилась в пустой прямоугольник. В смущении сердца я заступил в пространство, где жил и работал профессор кафедры общей биофизики Иван Гурьевич Хлопоткин…
Разбитые стеллажи, брошенные на пол книги. В овальном окне над рабочим столом («Мой батискаф!» – шутил профессор) завис ковш экскаватора. «Почему хозяин медлит?» – позвякивало стальное брюхо: «Прикажи, я разнесу всё в клочья!»
В верхнем ящике рабочего стола (слава богу, стол уцелел за ненадобностью) я обнаружил то, что заставило меня, рискуя жизнью, ворваться в ситуацию смерти – крохотная записка размером со сложенный вчетверо лист А4. Связь времён снова была в моих руках…
Иван Гурьевич Хлопоткин, гений биофизики и мой почтенный наставник. Два года и четырнадцать дней назад Иван Гурьевич почил. Умирая, он передал небольшое послание, ставшее его последним письменным распоряжением.
– Это текст о будущем, – шептал Иван Гурьевич, придыхая и собираясь с силами после каждого сказанного слова, говорить в голос он уже не мог. – Обещайте его сохранить. Тот, у кого листок окажется в руках, увидит будущее.
– Будущее увидят все! – возразил я, забыв, что нахожусь у постели умирающего и дискутировать с оппонентом, зрящим преддверие вечности – верх собственного несовершенства.
Хлопоткин усмехнулся глазами.
– Знайте, дружок, уверенность в каком-либо деле ставит под сомнение предмет уверенности.
Я не ответил. Мне показалось, что профессор тронулся умом. Объятья смерти – жёсткий хомут для иноходца. Однако Иван Гурьевич, как показало время, не бредил. Он говорил о человеке, наивно полагающем, что будущее неотвратимо, как утренний восход солнца, и нет нужды заботиться о его приближении и хотя бы мизинцем пошевелить навстречу.
Прошло время. За два года и четырнадцать дней я ни разу не обратился к словам учителя. И вдруг… опомнился! Даже восстановил в деталях день прощания. Хлопоткин вручил мне листок, затем, указав на рабочий стол, велел положить записку в верхний выдвижной ящик. Я исполнил. Когда же вернулся к изголовью умирающего, Иван Гурьевич коснулся моей руки и прошептал, с трудом расправляя лёгкие: «Пусть так. Вы придёте за ним, когда следует…» Это были его последние слова. Через несколько минут он впал в забытье и на третий день тихо преставился.
«Когда следует…» Почему слова учителя потревожили моё сознание только сейчас? Выходит, за два с лишним года я ни разу не вспомнил о будущем – спал, ел, работал, жил заботами дня и только… В памяти прозвучали слова митрополита Анастасия Грибановского: «Кто живёт в ногу со временем, тот и умрёт с ним в ногу».
Мысль о будущем, которое может не наступить, потому что я перестал о нём заботиться, взволновала меня. «Кто не нуждается в будущем, тот никогда не отличит его от настоящего и в назначенный час отправится в прошлое вместе с последним» – перефразировал я мысль митрополита.
Наскоро одевшись, я выбежал из дома, выкатил из гаража машину и поспешил к дому Хлопоткина…
Здание, в котором тридцать четыре последних года жизни обитал Иван Гурьевич, находилось под государственной охраной, и я надеялся увидеть пенаты великого человека в прежнем задумчивом состоянии. Надо было лишь отыскать смотрителя с ключами, впрочем, дубликаты ключей от подъезда и апартаментов Ивана Гурьевича у меня были свои. Но я здорово просчитался. Страшная картина разрушения уникального флигеля XIX века, открылась моим глазам. «Стойте!» – закричал я и бросился под взметнувшийся в небо ковш экскаватора…
Дальнейшее, читатель знает. Мне повезло – если слово «повезло» вообще употребимо в контексте случившегося – я обрёл заветный листок, изъял собственное будущее из кучи будущего строительного мусора, отвоевал у супротивных обстоятельств (главное – у личного беспамятства) реплику гения о правилах жизни, при соблюдении которых судьба человека не рушится, не прерывается в развитии, но переходит в будущее время и продолжается к общей пользе.
Сегодня я хочу открыть всем, кому дороги грядущие времена, содержание слов Хлопоткина. При жизни Иван Гурьевич отказался от публикации своих мыслей. Я не считаю такую позицию правильной и готов исправить ошибку гения. К этому меня понуждают совесть и любовь к людям.
Если содержание записки покажется кому-то слишком простым, не соответствующим количеству сказанных выше восторженных слов, знайте: текст устроен так, что его словесная вязь подобна тюлевой занавеске, которая дробит и приспосабливает под обыкновенный человеческий глаз прямо на вас льющийся мощный поток света.
Сказ о будущем
Чемпионат мира по футболу в далеком 2034* году – размалеванные лица болельщиков из Аргентины, Германии, России… Гляжу и завидую сердцем! Ни войн, ни недоверия друг к другу. Санкции и контрсанкции канули в прошлое, государства любят друг друга, независимо от того, чья команда выиграла спортивный матч. Игра в футбол – самый быстрый повод поздравить соперника с победой!
Я вижу это в силу своих необычайных способностей, но пересказать людям то, что наблюдает мой визуальный редактор не могу – меня тотчас поднимут на смех или попросту «забьют камнями», как гадкого утёнка, подавшего свой скрипучий голос вопреки общему хору. Поэтому я вынужден выбирать конкретного собеседника и говорить с ним один на один в отсутствие кровожадного эффекта толпы. Так проще. Я не растрачиваю силы на просвещение зевак, желающих одного: поскорее вздёрнуть очередного смутьяна на виселицу и вернуться домой к телевизору и хохотушке-жене.
Теперь главное. Очевидно, насельники будущих матричных долин умнее и благороднее нас, однако во всём остальном – такие же: радуются, плачут и любят. Вопрос: что мешает нам, глядя на парней из будущего, вспомнить о своём первородном, божественном (не дарвиновском!) благородстве, обняться и не расстреливать друг друга в случае победы?
Ответ напрашивается сам собой: мы разные в ощущении счастья. Счастье, которое во всех религиях говорит о присутствии Бога в человеке, несовместно со злодейством, всякое злодейство есть преступление перед Богом. Вывод один: чтобы исчезло на Земле зло, люди должны стать счастливыми! Возможно такое? Да, возможно. В далёком 2034 личное счастье станет социальной нормой. Я вижу это! Вектор будущей жизни направлен в сторону счастья, значит тот, кто сможет стать счастливым сегодня, уже принадлежит будущему!
Мы находимся на витке эволюционной спирали, помеченной Богом как «Путь счастья». Я не могу объявить об этом прилюдно. Если несчастливцы узнают, что Спираль счастья им недоступна, начнётся такое!.. Почему? Ответ прост. Несчастливец эгоистичен, завистлив и жесток по отношению к чужому счастью. На Спирали счастья он будет подобен голодному волку. Разве это допустимо?