Моя придуманная жизнь

Глава 4

– Лариса, о чем написала бабушка? – мы сидели на кухне, я не сводила глаз с тети.

– Ты о чем? О документах, что ли?

– Нет, я спрашиваю о том, что бабушка имела в виду, когда писала: «Лариска, ты все знаешь».

– Катюша, а я сама не поняла. Клянусь тебе чем хочешь, – она перекрестилась, как это делала бабушка.

Но я почему-то не верила тете. Во-первых, меня смутило обращение к ней – «Лариска». Так ей бабушка говорила, только если была с ней строга или хотела сконцентрировать на чем-то ее внимание. Во-вторых, я хорошо знала Лару и буквально кожей чувствовала, когда она что-то недоговаривала или врала. То же самое про меня могла сказать и она. Мы всю жизнь прожили с человеком, который за нас принимал решения, не интересуясь нашим мнением. И я, и Лара не всегда были согласны с тем, как бабушка распоряжалась моей и её жизнями. Она никогда не обсуждала с нами ничего, имела привычку ставить перед фактом, а не спрашивать, чего бы это ни касалось. В такие моменты мы с Ларой перекидывались мимолетными взглядами и за эти доли секунды успевали обменяться всей необходимой информацией.

Как-то раз бабушка решила завести корову. Как обычно, нам она об этом сообщила как о свершившемся факте. Молоко мы в то время покупали у семейной пары в конце улицы, каждые два дня кто-то из них приносил нам трехлитровую банку. Стоило оно недорого, и наш бюджет от этого не страдал. Но однажды хозяева коровы сообщили нам, что переезжают в село за тридцать километров, где решили развести большое хозяйство. Тут-то бабушка забеспокоилась, что мы остаемся без молока. Магазинное она не признавала, а значит, решение было только одно – купить их корову.

– Она дает много молока, титьки у нее слабые, будем доить ее по очереди, – в тот момент Лара метнула в меня взгляд, полный боли и ужаса.

Мы, пусть и условно, но считались городскими жителями. Район наш когда-то был деревней, которую от соседнего города отделяло лишь поле. Но затем его застроили трехэтажками, граница стерлась, и деревня Гордеево стала частью города. Это было сомнительное преимущество. В нашей школе учились дети из соседних сел, и все мы делились на деревенских и городских. Последние считали себя умнее и привилегированнее, что, конечно же, было не так. Корова, во-первых, отбрасывала нас назад в нашем с Ларой развитии. Так сказать, превращала обратно в деревенщин. Во-вторых, несла с собой такое количество работы, к которому ни я, ни тетя готовы не были.

– У нас разве есть деньги на корову? – спросила Лара и посмотрела на меня, ища поддержки.

– Да, ба. Разве корова не дорогая? – мы не возражали, а аккуратно пытались поставить под сомнение бабушкино решение.

– Да, дорогая, но они сказали, что готовы продать в рассрочку. Будем потихонечку отдавать, за год и расплатимся.

В то время мы все жили в долг: это была наша уникальная финансово-кредитная система отношений. Кто-то занимал у бабушки на покупку цыплят, а осенью отдавал взрослыми курами. У кого-то брала в долг бабушка, например, на уголь, на который у нас вечно не хватало денег, и отдавала потом частями. Одалживали еду, стройматериалы, оставшиеся после ремонта, зерно. Отдавали долги ведрами, яблоками, мясом или даже спиртом. И, конечно же, всей улицей мы должны были единственному магазину в нашем районе. Тетя Наташа, как бы ее ни ругал владелец «Березки», на которого она работала много лет, отпускала товары в долг всем, кого знала в лицо, и потом раз в месяц собирала деньги. В те времена, когда пенсию и детские пособия разносил почтальон, она запирала магазин и с долговой тетрадкой под мышкой шла с ним по домам. Люди получали деньги, расписывались за них и тут же отдавали тете Наташе, которая красным фломастером вычеркивала долг. Иногда случались скандалы, должники не хотели возвращать, но с тётей Наташей шутки были плохи. Попасть в черный список – означало в тяжёлые времена умереть с голоду. Мы с бабушкой редко брали в долг, а если брали, то отдавали вовремя. Продавец нас любила. В отличие от большинства, выклянчивать продукты не приходилось. Нам давали всё, что мы хотели. Наша кредитная история была безупречной.

От покупки коровы нас тогда спасло только то, что её владелица так к ней привязалась, что в назначенный день не смогла расстаться с буренкой. Обливалась слезами, извинялась, говорила, что корова ей как дочь, и продать ее она не может. Бабушка страшно разозлилась тогда и потребовала, чтобы владельцы коровы выкупили у нее три тюка сена, которые она уже успела взять в долг в соседней деревне. Так они и поступили. Добрососедские отношения были, пусть и формально, но сохранены, корова уехала на новое место жительства. Бабушка еще много лет потом вспоминала ту неудавшуюся сделку. Помню, что в то утро, когда хозяйка коровы пришла сообщить нам, что передумала, мы с Ларой обменялись короткими взглядами, выдающими облегчение. Мы снова горожанки.

И так было почти ежедневно. Дошло до того, что мы уже и без взглядов научились обмениваться информацией, чувствовать настроение друг друга. И сейчас, глядя на тетю, я понимала, что она что-то не договаривает.

– Мне почему-то кажется, что ты что-то знаешь и не хочешь говорить.

Ларисе этот разговор страшно не нравился, она ерзала на стуле, одергивала рукава, поправляла сережку в ухе. Вся эта мелкая моторика была признаком того, что она врет.

– Господи, ну она же тебе написала: «Не ищи мать и отца». Что тебе непонятно? А я, видимо, должна проконтролировать, чтобы ты этого не делала.

Я молча анализировала ее слова. Возможно, она и права. Никаких намеков на то, что эта фраза о чем-то другом, там не было. Значит, и подозревать Лару не в чем. Бабушка написала так, как написала.

– Ну хорошо, тогда расскажи мне, что ты знаешь про мою мать.

Тетя скривилась, тема была больной и трудной. Много лет она была под запретом, а теперь вдруг всплыла.

– Ну что тебе рассказать? Я кроме того, что ты знаешь, ничего нового не сообщу.

– Расскажи еще раз, я послушаю.

– Котенок, – Лара с бабушкой часто меня так называли, – ну ты правда считаешь, что сейчас время?

– Правда. Я хочу знать хоть что-то.

Тетя сложила руки на груди, поджала губы и как будто начала вспоминать.

– Ну, смотри. Вот как было. Надя поступила в институт, встретила там твоего отца, он много пил, если я правильно помню, потом и она с ним начала. Когда она забеременела, то долго скрывала это. Потом ты родилась. Бабушка ездила к вам в общагу с сумками еды, потому что отец твой нигде не работал, – она замолчала, глаза ее бегали туда-сюда, словно выискивали в памяти дополнительную информацию. – Потом, тебе тогда, наверное, был год, твои родители поругались. Надя вернулась домой. Ты была маленькой, худенькой и очень грязной. Бабушка тогда страшно ругалась на сестру.

– И что было дальше? – впервые в жизни я слышала хоть что-то о своих родителях не урывками.

– Отец твой вернулся, стал уговаривать Надю уехать с ним. Она была против, но он не переставал приезжать. И вот однажды они помирились. Мать была в бешенстве. Скандал был ужасный. Они чуть не подрались.

– И она их выгнала?

– Надя сообщила, что уходит к нему, тогда мамка схватила тебя и сказала, что не отдаст. Мол, вы идите губите свои жизни, как хотите, а Котенок останется с нами.

– И они ушли?

– Да.

– И всё?

Моя история была такой короткой и такой банальной, что я даже немного разочаровалась. Никакой страшной тайны, никаких увлекательных поворотов. Зачем из этой бытовухи надо было делать скелет в шкафу?

– Ты расстроена? – Лариса подошла ко мне и обняла за плечи.

– Нет, просто надо было вам раньше все сказать: я же чего только за эти годы не напридумывала.

– Ну, ты же знаешь свою бабушку, она так решила – и точка.

– А родители больше в доме не появлялись? Никогда? – мне не верилось, что люди могли вот так бросить родного ребенка и ни разу не поинтересоваться моей жизнью.

– Может, и появлялись, но я не видела. Мать ведь со мной на эти темы тоже не говорила, а когда я спрашивала, затыкала меня в ту же минуту.

– И моя мама с тобой вообще никогда не выходила на связь? Вы не дружили? – я все никак не могла успокоиться и поверить, что человек может просто взять и уйти, оборвав все корни.

– Нет, ни разу. Я по ней скучала, она ведь все мое детство со мной была. Но с того дня она мне не писала и не звонила. Так что вот так, Котенок.

– Спасибо хоть на этом.

Я села на стул. Мысли были разные, но в основном я испытывала разочарование. До того, как правда открылась, я воображала себе всякое о матери. Она в плену и не может вырваться ко мне, она шпионка, и ее начальство запрещает ей со мной общаться, потому что секретное дело будет провалено. И еще масса других версий за все эти годы всплывали в моей голове. Все оказалось простым и понятным. Выбирая между мной и пьющим отцом, мать выбрала его. Я решила, что это, наверное, хороший повод не любить ее и не вспоминать.

– Катюш, ты не против, если я сегодня к себе ночевать пойду?

Со дня смерти бабушки Лара ночевала у нас в доме. К себе она ходила только переодеться.

– Конечно, иди. Я оставлю свет на кухне, включу телевизор и лягу спать. Страшно мне не будет, – мы обнялись. – Спасибо, что рассказала. И извини, что я так на тебя напала.

– Все нормально. Не знаю, зачем мать решила из этого такую тайну сделать, я тоже считаю, что надо было сказать раньше, – она оделась. – Я пошла. Если не сможешь уснуть, звони, я приду.

Лариса переступила порог, но, прежде чем закрыть дверь, бросила короткий взгляд. Мимолетный. Буквально движение зрачков, не больше. Но я успела его заметить. Это было что-то новое, что-то до этого мне неизвестное. Перед тем как уснуть, я долго анализировала ее поведение и пришла к выводу, что это был испуг. Чего боялась тетя? Или я сама себя накручиваю?

В течение нескольких дней мы разобрались с вещами бабушки. Одежду и обувь отнесли в церковь, там было немного, все поместилось в два пакета. Книги я решила оставить себе. Дальше надо было разбираться с домом. По задумке бабушки, мы должны были разделить его на две части. Мне доставалась кухня, часть зала и бабушкина спальня. Ларисе оставалась вторая половина зала и моя нынешняя спальня. Веранда с ее стороны дома уже была построена, так что ремонтных работ было немного: всего лишь возвести стену, отштукатурить ее и заклеить обоями.

Это было новое, неизведанное до тех пор ощущение: ходить по комнатам и решать, что с ними делать. Самой принимать решения по хозяйству было в диковинку. До этого подобными вещами занималась бабушка. Все, что было в доме – было выбрано ею. Обои в цветах, линолеум на полу, застеленный паласами, мягкая мебель – все было куплено ею. Не было ничего, что выбирала бы я. Могла ли я теперь что-то менять? Наверное, да. Но стала бы? Точно нет. Я ясно помнила фразу из письма про то, что бабушка собирается наведываться и греметь кастрюлями, если что-то будет не так. И решила, что лучше ничего не трогать. Тем более, что меня все устраивало. У Ларисы на этот счет было другое мнение. После того, как прошло девять дней, она вдруг сильно изменилась. Свое наследство она хотела промотать все до копейки – и прямо сейчас.

– Выбросим эти дурацкие диваны, купим новые. Зачем эти ковры на стенах? Давай купим большой телевизор? Давай поставим посудомойку? Давай купим машину?

Каждый день тетя выдавала различные идеи, одну интереснее другой. Как будто все эти годы ей запрещали что-то делать, а теперь разрешили. Внешне она тоже начала постепенно меняться. Стала ежедневно, а не только по праздникам, пользоваться косметикой. У нее появилась новая, яркая одежда. Ларисе без конца приходили в ее же пункт выдачи какие-то вещи, которыми она мне постоянно хвасталась. Я тайком от нее заглянула в папку: конверт с деньгами от бабушки был на месте, количество денег не изменилось. Лара шиковала на свои.

Однажды днем она попросила не строить планов на вечер, сказала, что будет у меня в семь. В назначенное время она открыла дверь и замерла в проходе, ожидая реакции. А реагировать было на что. Тетя подстригла волосы до плеч и покрасила их в темно-каштановый цвет. В новом красном платье и на каблуках ее было не узнать.

– Ты куда такая нарядная? – я не сводила с нее глаз.

– Ну, мать же велела выйти замуж, так что пришло время действовать. Что скажешь? – она аккуратно провела ладонью по волосам, а потом одернула узкое платье.

– Думаю, что бабушка в гробу перевернулась.

Лара напряглась, это была больная тема. Впервые она делала что-то, что хотела сама. И пусть высказать претензии было уже некому, она все же расстроилась.

– Думаешь, перестаралась? – она, не снимая туфель, прошла через всю кухню и села на стул.

– Нет…наверное, – я не была уверена.

Всю одежду для меня покупала бабушка, ее подбирали по одному-единственному принципу – она должна была быть практичной. Немаркой, немнущейся, легко комбинирующейся. Если посчитать вещи в моем гардеробе, то их было не больше, чем у бабушки. Подобраны они были так удачно, что, если даже одеваться в полной темноте, в итоге получался комплект из сочетающихся между собой предметов. Моими базовыми цветами были черный, серый и белый. У Ларисы цветовая палитра была побогаче, но красных платьев точно никогда не было.

– Катя, я знаешь что подумала? Мамы ведь больше нет. Может, пора как-то начинать дальше жить? Или еще рано? – Лариса смотрела на меня в ожидании одобрения. – Считаешь, еще надо побыть в трауре?

– Не знаю даже. Соседка говорила, что до девятого дня в черных платках ходить, а потом можно снять.

– Ну вот и отлично, – тетя встала. – Я чего пришла-то? Поехали в бар?

– Быстро ты в себя пришла, Лара.

Ни в какой бар я не собиралась ни сегодня, ни в другой день. То, что тетя так быстро отошла от утраты, меня и расстроило, и разозлило. Она посмотрела на меня с раздражением.

– А что мне делать? Чего ждать? Я всю жизнь около нее просидела. Ты бы знала, как трудно мне дался переезд отсюда. Она же каждый вечер ко мне ходила, проверяла, не ушла ли я куда. А мне ведь уже и лет-то было больше, чем тебе сейчас.

– Это называется заботой, – защищала я бабушку.

– И что? Распугала всех друзей своей заботой. Не дай бог, в гости кто зайдет, она тут же бежала: «Лариска, не пей. У тебя плохая генетика по этой части».

– Ну ведь как лучше же хотела, – я даже думала напомнить тетке, что моя мать спилась, и бабушка совершенно обоснованно боялась подобной участи для младшей дочери.

– А получилось как хуже. Ты идешь в бар или нет? – она стояла на пороге.

– Нет, не иду. И тебе не советую.

– Тогда пойду одна. Не звони мне завтра утром, я буду спать до обеда, потому что знаешь что? Потому что всю ночь буду веселиться, – она вышла, громко хлопнув дверью.

Не успела бабушка умереть, а мы уже поругались. И дело было не в баре и не в трауре, а в том, что жить, как она нас научила, мы могли и умели. А все остальное вызывало страх и ужас. Я в тот вечер долго не ложилась, ждала, что Лара вернется, мы помиримся. Но она не вернулась. И тогда я начала волноваться, что с ней в баре может что-то случиться. Тетя хоть и не вчера родилась, но опыт ночной жизни у нее был минимальным. Ближе к одиннадцати от нее пришло сообщение: «Никуда я не поехала, пришла домой, посмотрела кино, собираюсь спать. Утром зайду». Значит, не решилась, подумала я. Вот и молодец.

Я легла в кровать, накрылась одеялом и стала проваливаться в сон, но со стороны кухни послышался грохот, что-то упало. Я вскочила, побежала туда, включила свет. Крышка от кастрюли, которая сохла у раковины, каким-то образом упала на пол. Меня передернуло от ужаса – не привет ли это от моей бабушки? В письме она угрожала, что будет греметь, если мы разведем бардак в доме, но у нас была идеальная чистота. Значит, бабушка из параллельного мира увидела, что у ее дорогой внучки есть секреты. И то, что она узнала обо мне, ей ох как не понравилось. Вот она и выражала недовольство.

Глава 5

Двойной жизнью я начала жить на четвертом курсе. Причиной скрытности был Аркадий, мой парень. О том, что у нас может что-то получиться, мы поняли при первой же встрече. И дело было совсем не в химии или в искре, пробежавшей между нами. Дело было в логике. Мы познакомились не на вечеринке общих друзей, не в соцсетях, не в каком-нибудь приложении, а в читальном зале городской библиотеки. Высокий, худой, нескладный, коротко стриженный, с длинными руками, он ярко выделялся на фоне всех парней, которые меня окружали. О том, что мне нужно начать с кем-то встречаться, я начала догадываться после окончания школы. Но с тем количеством комплексов и установок, которое в меня заложила бабушка, найти кого-то было трудно. Нельзя сказать, что я жила без внимания противоположного пола. Как и ко всем, ко мне тоже подходили знакомиться, но любой мужской интерес парализовал мой мозг на долгое время, и я начинала вести себя как полная дура. Терялась, заикалась, краснела, потела и в итоге приобрела репутацию девушки, к которой лучше не подкатывать. Как оказалось, бабушкины законы «не» отражались в том числе и на личной жизни. Обычные парни мне точно не подходили, нужен был необычный. Им и стал Аркадий.

Зайдя в тот день в читальный зал, я даже вздрогнула от неожиданности. Обычно там никого, кроме меня, не было, а тут вдруг я увидела его, сгорбившегося над столом и что-то быстро пишущего. На мое появление он никак не отреагировал. Одной рукой перелистывал страницы какого-то журнала или книги, второй строчил в блокноте. Я отодвинула стул и села. В библиотеку я ходила не потому, что мне нужны были редкие книги, а потому, что там никогда и никого не было. Время библиотек ушло, а сами библиотеки остались. Читальный зал был лучшим местом, чтобы заниматься учебой. А еще там пахло старыми книгами, было тепло и уютно, несмотря на высоченные потолки.

Сотрудницы библиотеки меня запомнили и иногда приглашали выпить с ними чаю. Первое время я отказывалась, потому что работали бабушкины законы «не», согласно которым объедать кого-то считалось неприемлемым. Но однажды я все же согласилась, и с тех пор это стало традицией. В читальном зале работали три сотрудницы: Маргарита, Изольда и Анаид. Чем они занимались, я точно не знала, только видела, что они бесшумно перемещались по залу с тележками книг. Больше всего я любила Анаид Алексеевну.

Все сотрудники библиотеки говорили шепотом. Эта манера речи стала настолько привычной для них, что они уже даже не замечали этого за собой. Переступая порог рабочего места, автоматически начинали шептать. Маргариту и Изольду иногда было трудно понять, а вот Анаид Алексеевна шептала очень четко, у нее была невероятная артикуляция. Ртом, почти не подключая голосовых связок, она говорила очень членораздельно и выразительно.

Я, начиная со второго курса, жила в общежитии. Мне как сироте дали комнату без очереди. Это была идея бабушки. Сначала она меня напугала, но в целом я понимала, что бабушка права. Она хоть и с тяжелым сердцем, но все же решила отпустить меня во взрослую жизнь, чтобы я как-то социализировалась, обзавелась какими-то знакомствами.

– Я помру, и ты одна останешься, – сказала она.

– А как же Лара?

– А с Ларой ты от скуки помрешь. О чем с ней говорить? – она пожала плечами.

Весь этот разговор происходил при Ларисе, но бабушку это не смущало.

Тетя не была глупой, но бабушка почему-то считала ее именно такой. «Моя дуреха», – говорила она о младшей дочери. Были и более обидные фразы, вроде: «Что с нее взять», «На таких, как она, не обижаются» и так далее. Лару это задевало, но матери она об этом не говорила. Мнение бабушки в нашей семье было неоспоримо. Но я с ним не была согласна в глубине души.

До этого у меня не было ни друзей, ни подруг. С понедельника по пятницу я жила в общежитии, а на выходные приезжала домой. Моей соседкой по комнате была Ульяна, тихая, скромная девочка. Мы не стали подругами, но мирно существовали в одной комнате. Она была еще более зажатой, чем я. В свободное от учебы время мы или гуляли в парке, или читали. Участия в бурной жизни общаги мы не принимали никакого. Студенческая жизнь, богатая вечеринками, свиданиями, сексом, прогулами, похмельем, драками, протекала за дверями нашей комнаты, никак нас не касаясь. Покоя не было ни днем, ни ночью. Поэтому я и начала ездить в читальный зал городской библиотеки.

В тот день Аркадия увидела не только я, но и мои подружки-библиотекари. Я зашла, села, он не обернулся. Я тихо, как того требовали правила, достала тетрадь с лекциями по педагогике и начала читать.

– Пс-с-с… – раздалось откуда-то из-за спины.

Я медленно повернула голову. Это была Анаид Алексеевна. Она тыкала пальцем в молодого человека, который сидел через несколько столов от меня. Я вопросительно подняла брови – что, мол, вы хотите мне сказать? Она начала разводить руками, гримасничать, закатывать глаза. Всей этой пантомимой она хотела сказать, что крайне удивлена, что в зал пришел кто-то, кому столько же лет, сколько и мне. Финалом ее кривляния стал жест рукой от меня к нему, означавший, что, может быть, нам стоит познакомиться. Я закатила глаза, отмахнулась и села ровно на стуле, пытаясь сосредоточиться на лекциях, но не смогла. Вместо этого смотрела, как мой сосед по залу нервно перелистывает страницы и что-то строчит. На нем была бордовая водолазка. Худые лопатки, как обрубленные крылья, остро торчали из-под ткани. В какой-то момент он отложил карандаш, положил руку на шею, откинул голову назад. Видимо, от долгой писанины его спина затекла. Затем потянулся, послышался хруст костей. Меня передернуло. Незнакомец замер на какое-то время, а потом опять начал листать и писать. Понаблюдав за ним, я все же вскоре смогла сосредоточиться на своих делах. Натянула капюшон на голову и углубилась в чтение лекций. Примерно через пять минут в зале раздались шепотки. Не поворачиваясь, я догадалась, что Анаид призвала коллег, чтобы они полюбовались нежданным гостем. Все это напоминало сцену из какого-то мистического фильма. В пустом помещении с высокими потолками шепот библиотекарей звучал как заклинания старых ведьм. Поскольку этих женщин я знала не первый день, то по тону понимала, что они о чем-то спорят. Эти бледные хранительницы десятков тысяч книг так долго жили без мужского присутствия в своих рабочих стенах, что теперь, при появлении молодого человека, вдруг потерялись и не знали, как себя вести. Своим поведением они нарушили самое главное правило читального зала – они нарушили тишину. Шепот стал настолько громким, что слышно его было очень отчетливо.

– Вы не могли бы вести себя тише? – вдруг раздалось в помещении.

Я вздрогнула. Молодой мужчина тяжелым взглядом из-под бровей смотрел прямо на меня.

– Вы мешаете!

– Это не я! – громко сказала я, а потом осеклась и повторила значительно тише, растягивая каждое слово:

– Это не я-я-я…

– А кто-о-о-о? – передразнивая меня, спросил он.

Я обернулась, за моей спиной висели только портреты Чехова, Достоевского и Гоголя. Мои подружки исчезли, словно призраки. Я снова посмотрела на возмущенного посетителя: он сверкнул глазами, отвернулся и начал что-то опять писать. Я опять оглянулась. Три женские головы выглядывали из-за полок с книгами и виновато улыбались.

Примерно через полчаса я тихонечко встала и пошла в туалет. Моих библиотечных подруг нигде не было видно. Значит, пили чай в отделе печатной прессы. Вот бы зайти к ним и отругать, ну, или попросить обсуждать посетителя не так громко. В туалете я задержалась у зеркала, посмотрела на себя. Выглядела я не очень. Наряжаться мне вообще было не свойственно. Как любая серая мышь, я старалась не отсвечивать. Вещи, купленные бабушкой, как раз для этого подходили. Но сегодня я была наиболее тусклой. Не мытые два дня волосы, серая толстовка с капюшоном, нездоровый цвет лица от бесконечной учебы. Одним словом – не невеста. Ну что ж, тем лучше. Такой внешний вид делал меня максимально незаметной для мужчин. Хотя конкретно этот все же меня увидел. Я вспомнила взгляд, которым он меня пронзил, и внутри возникли какие-то новые ощущения. «Может, начать косметикой пользоваться?» – подумала я. С собой у меня ничего не было. Чтобы как-то взбодриться, я умылась и слегка похлопала себя по щекам, вызывая румянец. Не помогло. Но капюшон я все же сняла и растрепала волосы. Вдруг опять оглянется.