Эйлор Эффект Отражения

Пролог: Угасающий мир

Её рука в его ладони была лёгкой, словно пёрышко. Сквозь кожу он чувствовал едва уловимый пульс – слабый, прерывистый, как азбука Морзе, в которой скоро должны были кончиться все точки и тире.

Комната была залита светом, но тьма уже подступала к краям. На мониторе зелёная линия выписывала последние, ленивые зигзаги. ЭЭГ – Энцефалограмма. Карта угасающего мира.

Он был доктором Эдгаром Кроу. Гением. Отцом. И он проиграл.

Щелчок. Лилия вводила очередную дозу, её лицо было маской профессиональной сосредоточенности, под которой трескалось всё.

Девочка открыла глаза. Они были ясными, не по-детски глубокими. Она смотрела на него сквозь боль, сквозь лекарственную дымку.

– Папа… – её шёпот был сухим шелестом осенних листьев.

Он наклонился, чтобы услышать.

– Не плачь… – она сделала паузу, собирая силы. – …просто улыбайся.

Уголок её губ дрогнул. Не улыбка. Не попытка. Не приказ. Последний подарок.

И тут линия на мониторе распрямилась.

Из зигзага – в идеальную, безжизненную прямую.

Тишина.

Не та, что бывает между звуками. А та, что приходит после конца всех звуков.

Эдгар замер. Его мозг, блестящий инструмент, привыкший решать нерешаемое, столкнулся с задачей, у которой не было переменных. Только константа: НЕТ.

Глава 1: Смех под микроскопом

Тишина в лаборатории SILENCE-0 была не просто отсутствием звука. Она была продуктом, веществом, выпавшим в осадок после фильтрации малейших вибраций жизни. Её можно было измерить в децибелах, увидеть на экранах в виде ровных, сонных линий электроэнцефалограмм и проанализировать в отчётах как «стабильное состояние пси-фона». Доктор Лилия Арден провела здесь всю ночь, и теперь эта тишина начинала давить на барабанные перепонки, словно вода на большой глубине.

Она сделала последний глоток холодного кофе, глаза заставили себя сфокусироваться на данных. Эксперимент был безупречен. Уровень тревожности у добровольцев за стеклянной перегородкой не просто снизился – он был прижат к нулю, как препарированное насекомое под стеклом. Идеальный результат. Идеальный провал.

Уголки её губ не дрогнули в подобии улыбки. Никакого триумфа. Лишь тяжёлая, знакомая усталость и разочарование, острое, как скальпель. SILENCE-0 не лечил. Он бальзамировал. Он замораживал страх, боль, тревогу, оставляя после себя не покой, а эмоциональный вакуум. Он создавал не людей, а изящные, дышащие машины.

Иногда, глядя на ровные линии энцефалограмм её пациентов, она ловила себя на мысли: а что, если это и есть тот самый идеальный покой? Не жизнь, конечно. Но и не та мучительная, разрывающая душу на части прямая линия, что однажды застыла на мониторе в палате… Между Сциллой боли и Харибдой небытия она выбрала третье – эту искусственную, стерильную нейтральность. Белую комнату вместо чёрной дыры.

Взгляд Лилии упёрся в мерцающий монитор, но видела она не цифры. Она видела другое лицо. Более живое, остроумное, с лучистыми морщинками вокруг глаз, которые появлялись, когда он смеялся.

Эдгар.

Его имя до сих пор отзывалось внутри тихим щемящим эхом. Эдгар Кроу. Её коллега. Её возлюбленный. Её самая большая профессиональная удача и самая сокрушительная личная катастрофа.

Память, неподвластная контролю, вытащила на поверхность обрывок прошлого. Вечер в такой же лаборатории, только пахнущей тогда не стерильностью, а кофе и озоном от перегруженных процессоров. Эдгар, склонившийся над схемами нейроинтерфейса, его палец указывал на гипотетическую модель лимбической системы.

«Лилия, – сказал он тогда, и в его голосе звучала та самая одержимость, что позже поглотит его целиком, – если мы сможем записать смех на нейронный уровень, выделить его чистую формулу, мы победим смерть. Ведь пока кто-то смеётся, он по-настоящему жив. Это единственная искренняя молитва нашего вида».

Она помнила, как тогда улыбнулась его пафосу. Теперь эти слова висели в тишине её лаборатории, как ядовитый плод. Ирония была настолько чудовищной, что на неё не оставалось никакой иной реакции, кроме как онеметь. Он хотел записать смех. И он это сделал. Ценой того, что сам стал его марионеткой, его ужасающим воплощением.

Победа над смертью обернулась рождением чего-то нового, чему у неё до сих пор не было имени.

С резким, почти яростным движением она отодвинула чашку и потянулась к клавиатуре. Профессиональное любопытство, чувство вины, не выкорчеванная привязанность – всё это слилось в один непреодолимый импульс. Её пальцы пробежали по кнопкам, вызывая из недр зашифрованных архивов то, что ей не следовало видеть. Название файла отпечаталось на сетчатке, словно выжженное клеймо:

ПРОЕКТ SMILE-9. ОТЧЁТ О ПРЕКРАЩЕНИИ.

Её пальцы замерли над клавиатурой. Старые, «случайно» не аннулированные коды доступа – её личный грех, её аварийный люк в прошлое – сработали. Система, после мгновения колебаний, покорно открыла ему путь. На экране возникло досье, помеченное грифом «ЛИКВИДИРОВАН» и «КАТЕГОРИЧЕСКИ НЕВОССТАНАВЛИВАЕМ».

Сердце Лилии учащённо забилось. Перед ней были не просто сухие отчёты. Это была патологоанатомическая картина души.

Она пролистала сканы функциональной МРТ. «До» – красивая, сложная, живая карта мозга Эдгара. Вспышки активности в префронтальной коре, ровный ритм лимбической системы. Здоровый, блестящий ум.

Затем – «После».

Лилия невольно ахнула. Это было чудовищно. Зоны, отвечающие за экстатическое возбуждение и удовольствие – прилежащее ядро, островковая кора – пылали ядовито-красным цветом, гиперактивные, почти взрывные. Они выглядели как сверхновая звезда на нейронном небосклоне. А рядом, там, где должны были быть островки страха, тревоги, инстинкта самосохранения – лишь холодная, мёртвая синева. Полное подавление. Словно эти части мозга были… выключены. Стерты.

Диагноз: «Необратимая эмоциональная инверсия. Стимул «А» (боль, опасность, страх) вызывает реакцию «Б» (эйфория, смех, удовольствие). Рекомендация: полная изоляция субъекта Кроу.»

И тогда она увидела это. Не отчёт, а последнюю запись в цифровом журнале наблюдений. В графе «Примечания» был не машинный шрифт, а сканером распознанные слова, выведенные его знакомым, стремительным почерком. Последнее, что он написал, прежде чем стереть себя из этой реальности.

«Тезис: Боль – это шутка, которую ты не понял. Смех – это момент, когда приходит озарение. Я стал озарением. Они боятся моих шуток. Почему? «ХА ХА = ИСЦЕЛЕНИЕ»

Воздух застыл в лёгких. Лилия откинулась на спинку кресла, будто получив физический удар. Это был не клинический комментарий. Это был манифест. Заключительный диагноз, который он вынес всему миру. И эти последние буквы – «HEAL» – Исцеление. Это была не случайная аббревиатура. Это была насмешка. Ответ на все её попытки лечить, успокаивать, подавлять.

Она смотрела на экран, и холодная волна ужаса и понимания накатила на неё. Это не просто данные. Это было послание. Он знал. Знает. Что однажды она придёт сюда, в его цифровую гробницу, и прочтёт это.

Он оставил это для неё.

Словно очнувшись от кошмара, Лилия резко выдернула кабель доступа от терминала. Досье SMILE-9 исчезло с экрана, оставив после себя лишь призрачное изображение на сетчатке и ледяной ожог в памяти. «ХА ХА = ИСЦЕЛЕНИЕ» Эти буквы горели в её сознании, как клеймо.

Она потянулась к чашке, но рука дрожала, и холодная коричневая жидкость расплескалась по стерильному белизну стола. Проклятие сорвалось с губ шёпотом. Ей нужно было отвлечься. Вернуться к данным SILENCE-0, к этой удобной, безжизненной математике. Она развернула кресло к своему основному рабочему компьютеру – и замерла.

Среди упорядоченных иконок служебных программ на рабочем столе горело одно-единственное непрошенное окно. Новое письмо. Адрес отправителя был подменён случайным набором символов, но тема письма заставила её кровь похолодеть.

«Для Лили. Коллеги по несчастью».

Никто, кроме него, не называл её так. Это была их старая, горькая шутка двух учёных, столкнувшихся с неподдающимися этике научными проблемами.

В горле встал ком. Рациональная часть мозга кричала о протоколе, о вирусах, о необходимости вызвать ИБ. Но другая часть, та, что была исследователем, одержимым своим объектом, и женщиной, всё ещё хранящей осколки прошлого, была сильнее. Профессиональное любопытство и личная боль сомкнулись в единый, неотвратимый импульс.

Она щёлкнула. Вложение – один-единственный аудиофайл без названия, с расширением .raw, словно сырая, необработанная плоть данных.

Не надо этого делать, – звучал внутри голос разума. Но её палец уже двигался, будто сам по себе, запуская файл. Она с дрожью в руках надела шумоподавляющие наушники, превратив мир в вакуум.

Тишина. Глубокая, давящая. Та самая, что она так старательно создавала в SILENCE-0. И вдруг – едва уловимое, словно доносящееся из другой комнаты.

Детский смех.

Чистый, серебристый, наполненный настоящей, ничем не омрачённой радостью. Он пронзил её насквозь, вызвав внезапный, болезненный прилив ностальгии. Это был звук из её собственных воспоминаний, из тех дней, когда всё было проще.

Но, прежде чем она успела осмыслить это, смех изменился.

Он наложился сам на себя, умножился, создавая жуткий хор. Чистота исказилась, превратившись в визгливую какофонию. К нему добавились цифровые артефакты – шипение, скрежет, щелчки, словно кто-то водил иглой по пластинке с записью души. Детский смех растянулся, исказился, и сквозь него проступил другой – металлический, бездушный, механический смех-скрежет. Это уже не была эмоция. Это была её анатомия. Смех под микроскопом – разобранный на атомы, доведённый до абсурда физиологический акт, лишённый всякого смысла, кроме собственного, ужасающего существования.

У Лилии закружилась голова. Ладони стали влажными. Комната поплыла. Её тело, учёный инструмент, фиксировало симптомы с бесстрастной точностью: тахикардия, холодный пот, предательская слабость в коленях. Это была не метафора «мурашек по коже». Это была вестибулярная атака – мозг, получая взаимоисключающие сигналы от искусственно возбуждённых слуховой и лимбической систем, терял ориентацию в пространстве. Файл не просто пугал. Он дезориентировал на аппаратном уровне, как вирус, встроившийся в код операционной системы сознания.

И краем глаза, на ослепительно белой стене напротив, она увидела.

Не тень. Не галлюцинацию. А будто саму поверхность реальности на мгновение прорезала дрожащая линия. Угольный набросок, сделанный дрожащей рукой. Контур. Улыбки. Чудовищно вытянутой, от уха до уха.

Она с диким криком, который застрял у неё в горле, сорвала с головы наушники, швырнув их на стол. Аудио захлебнулось, но в ушах ещё звенело эхо того металлического хохота, будто вживившийся прямо в слуховую кору.

И тогда на экране её компьютера, поверх всего, плавно всплыло новое окно чата. Чёрный фон, зелёный моноширинный шрифт, словно из терминала восьмидесятых. Всего одна строка.

«Скажи мне, что смешного в прошлом? Абсолютно всё. Начинаем сеанс, доктор. S = Laugh»

S = Laugh. Её проект, её формула Тишины, её жизнь – всё было перечёркнуто. Обращено в свою противоположность. Он не просто наблюдал. Он отвечал. И его ответ был диагнозом, вынесенным ей лично.

Лилия сглотнула ком в горле, пытаясь вернуть контроль над дрожащими руками. Она сделала глубокий вдох, выдох. Протокол. Нужно было действовать по протоколу. Сохранить доказательства, изолировать систему, вызвать службу кибербезопасности.

Её пальцы потянулись к клавиатуре, чтобы сделать скриншот. В этот момент на её личный смартфон, лежавший в кармане халата, пришло уведомление. Не звонок. Короткая, отрывистая вибрация – словно насекомое бьётся о стекло.

Сердце ёкнуло. Она медленно, будто боялась раздавить что-то хрупкое и ядовитое, вынула телефон. Экран был чист. Ни новых сообщений, ни пропущенных вызовов. Только… иконка галереи. На ней красным сияла цифра «1».

Она никогда не оставляла нерассмотренных медиафайлов.

Лилия запустила галерею. В папке «Загрузки» лежало одно-единственное изображение. Не фотография. Не скриншот. Это был скан. Пожелтевший лист бумаги, испещрённый детскими каракулями. Яркое солнце, зелёная трава, две палочки-человечка – большая и маленькая, держащиеся за руки.

Она узнала этот рисунок. Свою дочь. Свое прошлое. Ту самую картину, оригинал которой десятилетия хранилась в её старом, запертом на ключ альбоме. «Папа, мама и я», – подписала она тогда кривыми буквами внизу. Лилия не вспоминала эту картинку годами. Запрещала себе. А теперь… теперь она смотрела на неё и понимала, что скучает до физической боли.

Боже, как же я по тебе скучаю. Каждый день. Каждую эту пустую, бесцветную секунду. Я запрещала себе это чувство – оно съедало бы меня изнутри. Но сейчас… сейчас я просто хочу снова держать тебя за руку. Вот эту, нарисованную. Хочу слышать твой смех, настоящий, а не этот… кошмар.

Уголки её губ, застывшие в привычной маске учёного, дрогнули. В горле встал тёплый, плотный ком, а по щеке, обжигая холодную кожу, скатилась одна-единственная, предательская слеза. Она даже не сразу поняла, что плачет.

Прости меня. Прости, что не спасла. Прости, что всё пошло не так. Я так устала быть сильной. Просто на секунду…

Этот вздох, этот миг беззащитной ностальгии длились всего несколько секунд. Ровно столько, чтобы опустить щит.

Потом она увидела.

Кто-то… нарисовал на скане поверх палочек-человечков. Кривыми, дрожащими линиями, будто выведенными в конвульсиях, он добавил им улыбки. Чудовищно широкие, до самых краёв бумаги. А из динамика телефона, тише шороха, снова послышался тот самый детский смех, накладывающийся на металлический скрежет.

В глазах потемнело. Комната закачалась. Она поняла. Это была не атака. Это была демонстрация. Он показывал ей, что её прошлое, её самые сокровенные, спрятанные боли – для него открытая книга. Иллюзия контроля, стерильности, безопасности рухнула окончательно.

Он был здесь. Не в комнате. Он был в системе, в данных, в самой ткани её памяти.

И сеанс, как он и обещал, только начинался.

Дверь лаборатории SILENCE-0 с шипением отъехала в сторону, выпуская её в безликий белый коридор. Стерильный воздух ударил в лицо, но он уже не чувствовался чистым. Он был пустым, мёртвым, как в склепе.

Ноги понесли её сами, обходя сознание, которое всё ещё пыталось обработать случившееся. Она не думала о вызове охраны, об отчёте, о протоколах. Мысли были сбиты в кучу оглушительным грохотом одного инстинкта – убежать. Не из здания, а из этой новой, искажённой реальности, где цифровые призраки могли ворошить её прошлое.

Но её ноги вели её не к выходу. Они вели её глубже, в сердце комплекса, по маршруту, отпечатавшемуся в мышечной памяти за годы работы. Поворот налево. Длинный коридор с голубым освещением. Ещё один поворот.

И вот она замерла перед дверью. Табличка на ней была тусклой, покрытой тонким слоем пыли. «Лаборатория 9-B. Когнитивные исследования.»

Их лаборатория.

Рука сама потянулась к старому, механическому замку – анахронизму, который они когда-то оставили «для атмосферы». Код она не забыла. Пальцы сами вывели четырёхзначную комбинацию – дату их первого успешного эксперимента. Щелчок.

Дверь открылась, пропустив её внутрь вместе с клубом затхлого, неподвижного воздуха.

Комната была законсервирована. Всё стояло так, как будто они вышли отсюда вчера. Столы, заваленные чертежами старых нейроинтерфейсов. Мониторы с потухшими экранами. На одной из маркерных досок угадывались полустёртые формулы, выведенные его рукой.

И тишина. Не та, стерильная из SILENCE-0, а густая, гнетущая, как в гробнице. Это было место, где время остановилось, унеся с собой смех, споры, надежды.

Лилия прислонилась к косяку, внезапно ослабев. Здесь, среди этих призраков, её настигло всё. Весь ужас, всё отчаяние. Она сжала виски пальцами, пытаясь выдавить из головы тот металлический смех, эти цифры на скане мозга, это послание…

«S = Laugh».

Тишина в комнате вдруг изменилась. Она стала напряжённой, звенящей. И из глубины комнаты, из-за угла главного серверного стойка, донёсся звук.

Не смех. Не скрежет.

Тихий, ритмичный, почти медитативный скребок.

Она застыла, не в силах пошевелиться. Кто-то был здесь.

– Эдгар? – её голос прозвучал хриплым шёпотом, разорвав мёртвую тишину.

Скребок замолк.

И тогда из-за стойки на пол медленно выкатился предмет. Маленький, металлический, блеснувший под тусклым светом.

Это был медицинский скальпель. С тонким, изящным лезвием.

На идеально отполированной поверхности рукоятки не было ни крови, ни отпечатков. Лишь одно, аккуратно выгравированное слово, которое она смогла прочесть с того места, где стояла:

«Улыбайся»

Слово ударило в висок, как молоток. Не прочитанное – услышанное. Тот же тихий, сухой шелест. Тот же выдох, собранный из последних сил.

Папа… не плачь… просто улыбайся.

Вспышка. Не образ, а полнота ощущения. Тот самый воздух в палате – стерильный, тяжёлый. Мерцание экрана. Тепло маленькой ладони в руке, становящееся всё легче, легче, пока не превратится в ничего. И эта прямая линия. И это его лицо. Не Эдгара-Мракосмеющегося. А просто Эдгара её любящего отца Искажённое мукой, по которому уже ползла первая, чудовищная судорога будущей улыбки. И этот скальпель в его руке – нет, не этот, другой, хирургический, часть его отчаянного, безумного плана её спасти – сверкнул тогда в свете ламп…

Флешбэк длился мгновение. Он не принёс понимания, только физическую боль – старую, знакомую, разрывающую грудину.

Лилия застыла, её взгляд прикован к скальпелю, лежащему на полу в луче тусклого света. В ушах стоял оглушительный грохот собственного сердца, смешавшийся с эхом того детского шёпота. Весь ужас, вся ярость и боль последних минут и всех прошлых лет вдруг схлопнулись в одну жгучую, невыносимую потребность.

– Эдгар… – на этот раз её голос был громче, с хриплой дрожью. – Это ты?

Она сделала шаг вглубь комнаты, потом ещё один, обходя серверные стойки. Воздух стал густым, как сироп, каждое движение давалось с трудом.

За главным рабочим столом, в кресле, которое всегда было его креслом, сидела фигура. Неясная, колеблющаяся, будто сотканная из дымки и теней. Очертания плыли, но невозможно было не узнать наклон головы, линию плеч.

– Я получила твоё… послание, – выдавила она, останавливаясь в нескольких шагах. – «Коллеги по несчастью». Это жестоко. Даже для тебя.

Фигура медленно повернулась. Там, где должно было быть лицо, теперь была лишь маска из теней и бледной кожи, прорезанная одной-единственной чертой – той самой чудовищно вытянутой улыбкой. Но голос, который прозвучал, был его голосом. Только искажённым, будто пропущенным через цифровой фильтр, с металлическим призвуком.

– Жестокость – это субъективная оценка боли, Лили, – произнёс он спокойно, почти ласково. – Я лишь показал тебе диагноз. Тот, что ты так упорно игнорируешь.

– Какой диагноз?! – голос её сорвался, в нём прорвалась вся накопленная боль. – Что я должна была увидеть? Свою дочь? Наши старые рисунки? Это что, шутка для тебя?

Тень в кресле склонила голову.

– Шутка – это твой SILENCE-0. Пытаться заморозить океан, вычерпывая его ложкой. Боль нельзя подавить. Её можно только… понять.

– Понять? – она с силой сжала кулаки, ногти впиваясь в ладони. – Ты называешь это пониманием? Эти… шутки, которые ты творишь с людьми? Ты же врач, Эдгар! Мы давали клятву!

Улыбка на его лице, казалось, стала чуть шире.

– Я и исцеляю. Освобождаю их от главной болезни – от страха перед неизбежным. Смех – это катарсис. Я лишь ускоряю процесс.

– Нет! – она почти крикнула, отчаянно пытаясь докричаться до того, кто остался в этой оболочке. – Я не верю! Я не верю, что там, внутри, не осталось ничего от того человека! От того отца, который… который держал её на руках, когда она…

Она не смогла договорить, горло сдавили спазмы.

Наступила пауза. Колебания фигуры на мгновение затихли. Когда он заговорил снова, металлический призвук почти исчез, и в его голосе прорвалась знакомая, страшная усталость.

– Он плакал, Лилия. Тот человек. Он плакал. А она… она сказала ему улыбнуться.

Он медленно поднял руку, указывая на неё дрожащим, почти прозрачным пальцем.

– И теперь весь мир плачет. А я… я просто исполняю её последнюю волю. В глобальном масштабе.

В его голосе снова появились те самые искажённые детские интонации, смешавшиеся с его собственным.

– «Папа, не плачь… просто улыбайся».

Лилия отшатнулась, будто от удара. Вся её злость, всё негодование ушли, оставив после себя ледяную, бездонную пустоту и жуткое понимание. Это был он. Тот самый человек. Не монстр, захвативший его тело, а его собственное горе, его боль, его любовь – вывернутые наизнанку и доведённые до логического, ужасающего абсурда.

Он не сошёл с ума. Его разум нашёл единственно возможный для себя выход. И в этом кошмаре была своя, безупречная и чудовищная, логика.

– Нет, – прошептала она, отступая к двери. – Нет, Эдгар. Это не исцеление. Это… эпидемия.

Улыбка на его лице снова застыла в своём металлическом, бездушном варианте.

– Всякая великая правда, дорогая Лилия, поначалу кажется ересью. А потом – эпидемией. Не бойся. Скруглится.

Он поднялся с кресла. Его фигура, колеблющаяся и нестабильная, выпрямилась, отбрасывая на стены дрожащие тени, которые не подчинялись законам физики. Воздух загустел, наполнившись статичным электричеством и запахом озона – ароматом искажённой реальности.

Один шаг. Бесшумный. Расстояние между ними сократилось. Лилия не отступала, парализованная не страхом, а леденящим душу узнаванием. В этих движениях, в наклоне головы – всё ещё угадывался её Эдгар.

– Не подходи, – выдохнула она, но в её голосе не было силы, лишь отчаянная мольба.

Второй шаг. Теперь она видела детали. Трещины, напоминающие высохшие слёзы, у краёв его улыбки. Мерцание десятков крошечных лезвий-зубов. И за расплавленным ободком, скрывающим глаза, – две точки тусклого, как угасающая звезда, света.

– Ты видишь лишь симптомы, Лилия, – его голос был шепотом, который резал сознание, как тот самый скальпель на полу. – Ты лечишь насморк у пациента с чумой. Я предлагаю… вакцину. Всеобщий катарсис.

Он протянул руку. Не чтобы схватить. Ладонь была раскрыта, пальцы слегка согнуты, будто приглашая в танец. Кожа на них была похожа на бледный воск, сквозь который проступали тёмные линии, словно схемы на микропроцессоре.

– Я могу показать тебе. Не больно. Просто… смешно. До слёз.

Он был так близко, что она чувствовала исходящий от него холод, словно от открытой дверцы морозильной камеры. И в этом холоде – сладковатый, химический запах, напоминающий миндаль и окисленную медь. Запах старой лаборатории и чего-то… живого, но не принадлежащего этому миру.

Его пальцы почти коснулись её виска.

И в этот миг, сквозь оцепенение, в её сознании вспыхнуло лицо их дочери. Не искажённое улыбкой, а настоящее – с ясными, доверчивыми глазами.

Что-то внутри неё дрогнуло. Не страх. Нечто куда более опасное – признание. В этом ледяном прикосновении, в этом обещании «смеха до слёз» была страшная, извращённая логика. Тот же побег от боли, что и в её SILENCE-0, только вывернутый наизнанку. И на долю секунды её собственная рука, застывшая у бедра, потянулась навстречу. Не к нему. К тому освобождению, к той простоте, которую он предлагал. Перестать бороться. Перестать чувствовать эту вечную, изгрызающую вину. Принять шутку.

Это и был самый большой ужас – понять искушение.

Именно поэтому она отшатнулась.

Резким, инстинктивным движением Лилия отпрянула назад, ударившись спиной о дверной косяк. Холод металла вернул её в реальность.

– Нет, – сказала она твёрже, и в её голосе зазвучала сталь. Сталь, отточенная годами борьбы, вины и потерь. – Ты не исцеляешь. Ты заражаешь. И я не стану твоим пациентом.

Его рука медленно опустилась. Улыбка не дрогнула, но в ней появилось нечто новое – не разочарование, а… одобрение? Словно она только что прошла первый тест.