Правила хорошего тона для Медведя

— Его зовут Дима. — Егор смотрит на неё в упор. — Дмитрий Кораблёв. Двадцать два года. Студент журфака. Работал в «Московском комсомольце» внештатно.

— Ты навёл справки, — она не спрашивает. Утверждает.

— Навёл. И полиция навела. Мне сказали, к тебе приходил следователь.

Светлана ставит чашку. Её пальцы — длинные, тонкие, с идеальным маникюром — на секунду задерживаются на фарфоре.

— Приходил. Молодой, кстати. Симпатичный. Но женатый, судя по кольцу. — Она усмехается. — Спрашивал, знала ли я Диму. Я сказала — да, знала. Мы встречались. Периодически. Спали.

— И всё?

— А что ещё? — Она поднимает бровь. — Ты хочешь знать, любовь ли это была? Нет, Егор. Это был секс. Хороший секс. Он был молодой, страстный, неглупый. Я — взрослая женщина, которая знает, чего хочет. Мы встречались раз в неделю. Иногда реже. Пили вино, разговаривали об искусстве, спали. Он уходил. Я не держала.

Егор молчит. Смотрит на неё. Вампирское чутьё ищет ложь. Медвежье — хочет верить.

— Ты знала, что у него была девушка?

— Знала. — Светлана пожимает плечами. — Мне это не мешало. Ему, судя по всему, тоже. Она училась с ним на одном курсе. Хорошенькая, глупенькая. Он жаловался, что она его не понимает. Я понимала. Вот и вся разница.

— Следователь спрашивал про алиби?

— Спрашивал. — Она берёт кусок торта, откусывает маленький кусочек. — Я была здесь. Одна. Всю ночь. С восьми до утра. Смотрела телевизор, читала, рисовала. Соседка напротив видела мой свет в окне до полуночи. Потом я, видимо, уснула.

— «Видимо»?

— Я не помню, как уснула. Вино было хорошее. — Она улыбается. — Но я точно не выходила. Утром я была в этой же пижаме, с этим же бокалом на столике. Если бы я куда-то ушла, я бы переоделась. Ты же знаешь меня, Егор. Я не выхожу из дома в шёлке.

Он знает. Светлана никогда не выходит из дома в чём-то, кроме идеального наряда. Даже в магазин за хлебом.

— Следователь что-то спрашивал про твою работу? Про галерею?

— Спрашивал. — Она допивает чай. — Ему было интересно, с кем я общаюсь, кто бывает в галерее, не замечала ли я чего-то странного. Я сказала, что в галерее бывают сотни людей. Художники, коллекционеры, студенты, туристы. Я не запоминаю всех.

— А он запоминал?

— Что ты имеешь в виду?

— Дима. Он запоминал людей? Мог он с кем-то поговорить, что-то увидеть?

Светлана задумывается. На секунду её лицо становится старше — не морщинами, а тенью. Тенью мысли.

— Он был журналистом, — говорит она наконец. — Любопытным. Иногда слишком. — Она отставляет чашку. — В последний раз, когда мы виделись, он сказал, что работает над материалом. Каким-то расследованием. Я не вникала. Мне казалось, что это мальчишество. Он хотел быть как те ребята с «Дождя», которые копают под всех.

— Он говорил, под кого копает?

— Нет. — Она качает головой. — Но он был взволнован. Говорил, что нашёл что-то. Что-то серьёзное. Я спросила — что именно. Он сказал, что пока не может говорить. Что это может быть опасно.

Егор замирает. Внутри — холод.

— И ты не спросила?

— Спросила. Он отшутился. Сказал, что если всё подтвердится, он станет знаменитым. А если нет — то хотя бы получит премию. Я не стала давить. — Она смотрит на него. — Ты же знаешь, Егор. Я не давлю. Никогда. Ни на кого.

Это правда. Светлана не давит. Она отпускает. Всегда отпускала. Даже когда он был маленьким. Даже когда уходил отец. Даже когда сам Егор съехал в свою квартиру и не звонил месяцами. Она просто ждала. Или не ждала.

— Ты сказала следователю про это? Про материал?

— Сказала. Он записал. Сказал, что проверит.

— И что?

— И ничего. — Она разводит руками. — Меня больше не вызывали. Я не знаю, нашли они что-то или нет. Я не в курсе. Я — просто женщина, которая спала с убитым. Не более.

Егор откидывается на спинку дивана. Смотрит в потолок. Где-то наверху соседи двигают мебель. Скребут. Как будто пилят.

— Ты не боишься? — спрашивает он тихо. — Того, что убийца может вернуться? Что он знал, что вы встречаетесь?

Светлана смеётся. Коротко, сухо.

— Егор. Мне шестьдесят лет. Я пережила двух мужей, трех любовников, одного маньяка, который хотел меня изнасиловать, и одного, который хотел меня ограбить и убить. Я не боюсь. Я слишком стара для страха. И слишком жива.

Она встаёт. Подходит к окну. За стеклом — Садовое кольцо. Пробки, огни, спешащие люди.

— Но я волнуюсь за тебя, — говорит она, не оборачиваясь. — Ты влез в это. Я знаю тебя. Ты не оставишь. Ты будешь копать. Ты всегда копаешь, когда видишь несправедливость.

— Кто-то убил человека, мам. И этот кто-то — из наших. Оборотень.

— Я знаю. — Она поворачивается. Лицо спокойное. — Поэтому будь осторожен. Ты не просто медведь. Ты медведь с вампирской кровью. Это делает тебя сильным. И уязвимым. Не лезь в одиночку.

— Я и не собирался.

— Собирался. — Она улыбается. — Ты весь в меня. Упрямый. Самодостаточный. И одинокий.

Егор не отвечает. Потому что она права. Он всегда один. Даже когда рядом люди. Даже когда Кристина обнимает его. Даже когда дети в школе смеются над его шутками. Он один. Потому что он — «порченый». Потому что он не вписывается ни в мир людей, ни в мир оборотней. Ни в мир вампиров.

— Слушай, — Светлана возвращается в кресло. — У меня в четверг открытие выставки. В галерее на Винзаводе. Молодой художник, очень талантливый. Пишет портреты в стиле старых мастеров, но с современным подтекстом. Тебе понравится.

— Мам, я не очень люблю светские мероприятия.

— Знаю. Но там будет полезно. — Она смотрит на него с намёком. — Там будут люди. Разные. В том числе те, кто знал Диму. Он ходил на такие открытия. Искал темы для статей. Может, кто-то из них знает больше, чем говорит.

Егор задумывается. Мать всегда умела видеть скрытые ходы. Она не просто светская львица. Она игрок. И всегда играла на несколько шагов вперёд.

— Хорошо. Я приду.

— Вот и умница. — Она встаёт, подходит к нему, целует в макушку. Как в детстве. — А теперь иди. Мне нужно готовиться к лекции. У меня завтра студенты, которые никогда в жизни не писали обнаженную натуру.

Егор встаёт. Идёт в прихожую. Обувается. Уже у двери оборачивается.

— Мам.

— Да?

— Ты правда его не убивала?

Пауза. Долгая. Светлана смотрит на него. В её глазах — что-то древнее. Что-то, что не имеет возраста.

— Егор, — говорит она мягко. — Если бы я его убила, ты бы не нашёл тело. Я бы растворила его в кислоте. Или скормила бы его рыбам в Москве-реке. Я не оставляю следов. Ты же меня знаешь.

Она улыбается. И закрывает дверь.

Егор стоит на лестничной клетке. Слышит, как за дверью щёлкает замок. И думает о том, что не знает, успокоила его мать или напугала. Потому что она права. Если бы она убила — тела бы не было. Значит, убил кто-то другой.

Кто-то, кто хотел, чтобы тело нашли.

Кто-то, кто знал, что Егор ходит к пруду.

Кто-то, кто играет в свою игру.

Он спускается по лестнице. Садится на мотоцикл. Надевает шлем. И прежде чем завести двигатель, смотрит на окна пятого этажа. Свет уже горит. Светлана стоит у стекла. Смотрит вниз. Как всегда.

Он машет рукой. Она не отвечает. Просто отходит.

Егор заводит Ямаху. И уезжает в ночь. С мыслью о том, что в четверг он пойдёт на выставку. И, возможно, найдёт там ответы. Или новые вопросы.