Золотая середина

Комплекс «Империум» вырастал из скал, как белый корабль, пришвартованный к вечности. Его стеклянные стены, отполированные до зеркального блеска, отражали бирюзовое море и бесконечное небо, создавая иллюзию, что здание парит над пропастью. Архитекторы, проектировавшие этот монстр, явно вдохновлялись античными храмами и футуристическими концепциями одновременно — колоннада в дорическом стиле соседствовала с голографическими проекторами, вмонтированными в карнизы, а мраморные ступени вели к дверям, которые открывались без прикосновения, реагируя на биометрию гостей.

Сюда, на закрытый ежегодный саммит «Империум», съезжалась вся элита страны. Но не той страны, которую знал старый мир. Россия, пережившая перерождение после череды катастроф, теперь жила по новым законам, которые сочетали в себе архаику и гиперсовременность. Империя, восстановленная тридцать лет назад, обрела второе дыхание, но вместе с дыханием пришли и новые болезни — раскол, недоверие, цифровая лихорадка.

Общество разделилось на касты, и это разделение было не менее жёстким, чем в дореволюционные времена. «Большие» — потомственные аристократы, чьи фамилии значились в бархатных книгах, и крупные промышленники, владевшие заводами, шахтами, нефтяными вышками и половиной национального банка. Они носили старомодные костюмы, говорили медленно и веско, и смотрели на всех остальных свысока, как на обслуживающий персонал. «Малые» — парламентские деятели, технократы, блогеры-инфлюенсеры, стартаперы и прочая публика, которая обеспечивала цифровую инфраструктуру и создавала видимость демократии. Они были моложе, активнее, но при этом зависели от рейтингов и алгоритмов куда больше, чем от собственного мнения.

И между ними — третья сила, дуалисты. Они верили, что можно сохранить монархию, но дать больше власти Парламенту. Они верили, что ИИ может быть помощником, а не хозяином. Они верили, что традиции и технологии могут сосуществовать, как два крыла одной птицы. Но их вера была слишком хрупкой для этого мира, где компромисс считался слабостью, а умеренность — предательством.

Александр Фёдорович Кокошен стоял у стеклянной стены и смотрел на море. Ему было тридцать два года, но в его серых глазах читалась усталость человека, который уже многое повидал и многое потерял. Тёмные вьющиеся волосы непослушно падали на лоб, и он периодически откидывал их назад привычным жестом. На нём был строгий костюм-тройка тёмно-синего цвета, без галстука — дань моде дуалистов, которые любили смешивать аристократическую классику с современной небрежностью. В руке он держал бокал с минеральной водой, лёд уже почти растаял, и пузырьки лениво поднимались к поверхности.

Смартфон, как и у всех гостей, был сдан на входе в специальный сейф — на «Империуме» царила строжайшая конфиденциальность. Голограммы и проекции работали, но записывать и передавать информацию было запрещено под страхом исключения из элиты. Здесь не было места утечкам — слишком многое решалось за этими стенами: контракты на миллиарды, политические союзы, раздел сфер влияния. Здесь каждый взгляд мог означать сделку или угрозу, каждое слово — приговор или помилование.

Александр не любил эти мероприятия. Он чувствовал себя чужим среди «больших», которые смотрели на него как на выскочку, и среди «малых», которые считали его предателем за то, что он не поддерживал их радикальные идеи. Но он знал, что должен быть здесь. Только так он мог приблизиться к своей цели — изменить систему изнутри, не ломая её до основания.

Сегодняшний день был особенно тяжёлым. Утром он получил письмо от своего отца, который жил теперь в Царицыне, в старом доме, который когда-то был родовым гнездом Кокошена — до революции, до смуты, до всех этих бесконечных перемен. Отец писал коротко и сухо, как всегда:

«Саша, мать болеет. Врачи говорят — сердце. Она просила не говорить тебе, но я считаю, что ты должен знать. Приезжай, если сможешь. Мы не вечны.»

Александр сжал бокал сильнее, и лёд звякнул о стекло. Он не мог поехать сейчас. Саммит был слишком важен. Но внутри закипала горечь — в который раз он жертвовал семьёй ради дела, ради идеи, ради чего-то, что могло стать либо спасением, либо ещё одной иллюзией.

— Саша! — раздался голос за спиной, и он вздрогнул от неожиданности.

Он обернулся и увидел двух людей, которые шли к нему через главный зал, ловко лавируя между официантами с подносами, украшенными голографическими узорами. Денис Корсаков и Ольга Белозёрова.

Денис был высоким, широкоплечим, с вечной щетиной и нахмуренными бровями. Он носил дорогой пиджак, но галстук был сбит набок, а пуговица на рукаве болталась — он всегда был небрежен, даже когда пытался выглядеть солидно. Сейчас он казался ещё более растрёпанным, чем обычно: под глазами залегли тени, а уголки губ подёргивались нервным тиком.

Ольга, напротив, была безупречна: тёмно-синее платье в пол, идеальный макияж, ухоженные руки с маникюром и тонкий браслет, который светился в такт её сердцебиению — встроенный биодатчик, последний писк моды. Но Александр знал её слишком хорошо, чтобы не заметить трещины в этой идеальной картине — она выглядела измотанной, словно несла на плечах невидимый груз, который с каждым годом становился всё тяжелее.

Они были его друзьями детства. В другой жизни, в закрытом посёлке под Царицыном, они вместе бегали по Волге, лазили по разрушенным храмам, искали клады в бурьяне и клялись друг другу в вечной дружбе. Тогда ещё не было кастовых перегородок, не было рейтингов и цифровых паспортов. Были только песок, вода, смех и вера в то, что мир будет лучше.

Теперь Денис был депутатом Парламента от партии дуалистов, а Ольга руководила крупным стартапом по цифровой логистике, который приносил миллионы. Они оба достигли высот, о которых в детстве не мечтали, и оба платили за это непомерную цену.

— Тысячу лет не виделись, — сказал Денис, хватая с подноса бокал с красным вином и делая большой глоток. — Ты пропал, брат. Сначала твоя презентация по парламентскому контролю, потом этот дурацкий проект «Сельский ИИ», потом ты перестал отвечать на звонки. Ты вообще выходишь из дома?

— Выхожу, — усмехнулся Александр, обнимая их по очереди. — Просто не люблю светские трепыхания. Надоело слушать, кто кого перепостил и у кого упал рейтинг одобрения. Это всё иллюзия.

Ольга вздохнула и опустилась на диван, обитый тёмно-синим бархатом. Она положила ногу на ногу и задумчиво погладила браслет.

— Саш, ты не представляешь, как я устала, — сказала она тихо, так, чтобы никто из посторонних не услышал. — У меня в компании семьсот сотрудников, и каждый день я должна доказывать «большим», что мой алгоритм не угрожает национальной безопасности. Они требуют доступ к коду, к серверам, к переписке. Они шлют своих аудиторов, которые сидят в моём кабинете и проверяют каждый чих. А «малые» из моей же партии орут, что я продалась аристократам и прячу данные. Я между молотом и наковальней. Иногда мне кажется, что я схожу с ума.

Денис хмыкнул и присел на подлокотник дивана.

— А ты знаешь, сколько мне угрожали сливом цифрового следа? — сказал он, делая ещё один глоток. — Они нашли мои старые фотографии, где я на пляже в юности, и теперь шантажируют. Говорят, если я проголосую против их законопроекта, эти фото окажутся в сети. И никто не поверит, что мне было восемнадцать и я просто дурачился. Все подумают, что я извращенец. У меня уже паранойя. Я сплю с телефоном под подушкой и проверяю рейтинг каждые полчаса. Рейтинг, Саша! Как будто от него зависит моя жизнь. Но ведь так и есть.

Александр молчал. Он смотрел на друзей — на их измученные лица, на дрожащие руки, на пустоту в глазах, которая становилась всё глубже с каждым годом. Он вспомнил, какими они были пятнадцать лет назад. Тогда они сидели на крыше старого дома, пили лимонад и мечтали. Денис хотел стать лётчиком, Ольга — художницей, а он — просто сделать мир лучше. Теперь у Дениса была ипотека и панические атаки, у Ольги — гипертония и бессонница, а у него самого — только пустая квартира и стопка неотвеченных писем.

— А помните, как мы в детстве? — вдруг сказала Ольга, и голос её дрогнул. — Помните Царицын? Как мы бегали к Волге, лазили в старые развалины, искали клады в бурьяне? Никаких рейтингов, никаких голограмм, никаких цифровых паспортов. Помните, как мама пекла пироги с яблоками, а мы сидели за большим деревянным столом и просто болтали? Всё было понастоящему. А сейчас… сейчас я даже не знаю, кто из моих сотрудников настоящий, а кто — бот, созданный конкурентом.

Денис опустил голову и уставился в пол.

— Я помню, — сказал он хрипло. — Я помню, как мы купались в Волге, когда вода была прозрачная. Помню, как твоя мама, Оль, давала нам яблоки из своего сада. И мы лежали в траве и смотрели на облака. Казалось, что так будет всегда. А сейчас… я даже не помню, когда последний раз смотрел на облака. Я смотрю только в экран.

Повисла тягостная тишина. В центре зала играла музыка — живой квартет, который специально пригласил князь Шаховский. Скрипка и виолончель выводили старую мелодию, которую Александр слышал в детстве от бабушки. Тогда эта музыка казалась ему скучной, старомодной. Сейчас она звучала как глоток свежего воздуха, как напоминание о том, что существует красота вне цифр и алгоритмов.

— Это всё было так давно, — тихо сказал Александр, переводя взгляд с друга на подругу. — Мы выросли. Стали теми, кем хотели стать? Нет. Мы стали теми, кого сделала система. Но скажите мне честно, прямо сейчас, глядя в глаза: мы стали счастливее?

Денис и Ольга переглянулись. Оба молчали. Ольга отвернулась, и Александр заметил, как её плечи дрогнули — она плакала. Денис сжал бокал так сильно, что побелели костяшки пальцев, и вино чуть не выплеснулось на ковёр.

— Нет, — ответил Денис наконец, и голос его звучал глухо, с надрывом. — Мы не стали счастливее. Мы стали богаче, влиятельнее, известнее. Но внутри… внутри мы пустые. Как эти голограммы — красивые снаружи, но неосязаемые. Как воздушные замки, которые рушатся от одного дуновения ветра.

— И что нам делать? — прошептала Ольга, вытирая глаза тыльной стороной ладони. — Как нам вернуть ту жизнь? Где был смысл, а не цифры?

Александр задумался. Он всегда считал, что политика — это инструмент для изменений. Но сейчас, глядя на друзей, он понял, что инструмент сломался. Или его использовали не по назначению. Система, которую он пытался реформировать, перемалывала людей, как жернова, превращая их в безликие биороботы, запрограммированные на бесконечную гонку.

— Я не знаю, — честно ответил он. — Но я знаю одно: мы должны попытаться что-то изменить. Мы не можем просто сидеть и смотреть, как нас поглощает этот цифровой хаос. Мы должны найти золотую середину. Такую, где люди остаются людьми, а технологии — только слугами. Не хозяевами.

— Ты говоришь как философ, — усмехнулся Денис, хотя в его усмешке не было ни капли веселья. — А политикам нужны не философы, а прагматики. Ты же знаешь. Философы проигрывают выборы, а прагматики их выигрывают.

— Тогда я буду прагматичным философом, — улыбнулся Александр. — Или философствующим прагматиком. Мне всё равно, как меня называют. Мне важно, что я делаю.

Они ещё немного постояли втроём, вспоминая старые шутки и забытые истории. На несколько минут они снова стали теми детьми, которые не знали, что такое рейтинг или цифровой паспорт. Они смеялись, вспоминая, как Денис однажды упал в реку с лодки, и как Ольга испекла торт, который оказался несъедобным. На несколько минут они забыли, кто они сейчас, и просто были вместе.

Но потом Ольга взглянула на браслет, который тихо мигнул, и тяжело вздохнула.

— Мне пора, — сказала она. — Совещание с инвесторами через час. Они звонят из-за границы, требуют отчёт. Если я не отвечу, они выйдут из проекта. А это пятьсот рабочих мест. Я не могу позволить себе провал.

— Я тоже, — сказал Денис, ставя пустой бокал на поднос пробегающего официанта. — Завтра голосование по бюджету. Надо подготовиться. Иначе меня сожрут на утреннем заседании. У нас там идёт перетягивание каната — «большие» хотят сократить финансирование цифровых проектов, а «малые» — увеличить. Мне нужно найти какой-то компромисс, иначе я окажусь между двух огней.

Они обнялись на прощание — крепко, по-родному, как в детстве. Александр чувствовал тепло их тел, слышал запах духов Ольги и лёгкий аромат вина от Дениса, и на мгновение ему показалось, что всё ещё можно исправить.

Но потом они ушли, и он остался один.

Он снова повернулся к стеклянной стене. Закат уже начался, и небо окрасилось в пурпурные и золотые тона, отражаясь в глади Чёрного моря. Голографические логотипы над комплексом зажглись ярче, привлекая внимание гостей, но Александр не смотрел на них. Он смотрел на горизонт, где море сливалось с небом, и думал о том, как всё сложно в этом мире.

Внутри, в центре зала, скрипка заиграла что-то печальное, похожее на прощание. Александр узнал эту мелодию — старый романс, который пела его мать, когда он был маленьким. Она сидела у старого пианино, и её голос звучал мягко, убаюкивающе. Сейчас эта музыка вызывала одновременно и тепло, и боль. Он вдруг остро осознал, как сильно скучает по дому, по родителям, по той тихой жизни, которую он оставил ради своей борьбы. Он вдруг подумал: а стоило ли?

В этот момент он заметил её.

Она стояла у левого борта террасы, которая выходила прямо на море. Светящиеся волны разбивались о скалы далеко внизу, и белая пена взлетала в воздух, оседая на камнях. А она стояла неподвижно, как изваяние, как античная статуя, сошедшая с пьедестала.

Длинные русые волосы переливались на ветру, платье цвета слоновой кости струилось, как вода, а в руках она держала бумажную книгу — настоящую, с пожелтевшими страницами, с переплётом, потёртым временем, с золотым тиснением на корешке. Александр видел такие книги только в музеях или в домах старых аристократов, которые хранили память о прошлом. Никакого планшета, никакого ридера, никакого экрана. Бумага.

Он не мог отвести взгляд. В этой фигуре было что-то невероятно притягательное — не просто красота, нет, а именно естественность, которую он так давно не встречал. Она не проверяла рейтинг, не улыбалась фальшиво, не искала глазами важных людей. Она просто стояла, читала, смотрела на море, и ей было достаточно самой себя.

Александр сам не заметил, как его ноги понесли его к выходу на террасу. Он миновал стеклянные двери, прошёл мимо пары гостей, которые что-то оживлённо обсуждали, и оказался на открытом воздухе. Ветер тут же ударил в лицо, принося запах соли, водорослей и свободы. Звёзды над головой были такими яркими, какими они бывают только в Крыму, далеко от городских огней.

Она повернулась на звук шагов. Её глаза — тёмно-карие, глубокие, живые — встретились с его глазами. Она не удивилась, не насторожилась, а просто слегка приподняла бровь, как будто спрашивала: «Ты тоже сбежал оттуда?»

— Красивый вечер, — сказал Александр, подходя к перилам на расстоянии пары метров. Он не хотел нарушать её личное пространство, но и уйти уже не мог.

— Красивый, — согласилась она, закрывая книгу пальцем, чтобы не потерять страницу. Её голос был мягким, с лёгкой хрипотцой — как будто она давно не разговаривала вслух. — Только вид портит этот голографический логотип над морем. «Империум» — светится, как игрушка. Не даёт смотреть на звёзды. Голограммы вообще ужасны. Они кричат, они лезут в глаза, они делают вид, что важнее реальности.

— Я тоже это заметил, — улыбнулся Александр. — Можно, я постою рядом? Я не буду мешать читать. Мне просто нужен свежий воздух.

— Мешать? — она приподняла вторую бровь, и уголки её губ дрогнули в лёгкой, чуть насмешливой улыбке. — Вы — единственный, кто подошёл не с телефоном в руке. Здесь все либо говорят по ним, либо пялятся в экраны, либо записывают голограммы, чтобы потом выложить в сеть. А вы с пустыми руками. И без наушников. Вы не боитесь, что пропустите важный звонок?

— Боюсь, — честно ответил он. — Но звонки подождут. Они всегда подождут. Жизнь — она здесь, а не в трубке. Или в книге, как у вас.

Она посмотрела на него внимательнее, как будто оценивая, настоящий он или очередной актёр, играющий честного человека. В её взгляде не было враждебности, но была настороженность — привычка человека, которого слишком часто обманывали.

— Вы, наверное, дуалист? — спросила она.

— Вы угадали. Александр Кокошен. Я дуалист, но не радикал. Я за то, чтобы человек оставался человеком, а машины служили ему, а не наоборот. Это, наверное, звучит банально, но это моя позиция.

— Тогда вы редкая птица, — сказала она, и в голосе зазвучала тёплая ирония. — Все дуалисты, которых я знаю, хотят поставить ИИ вместо судей, заменить законы алгоритмами и превратить Парламент в цифровую биржу голосов. Они говорят о свободе, а на деле хотят тотального контроля — только не со стороны людей, а со стороны машин. Это пугает. Даже меня, а я не из робких.

— Это пугает и меня, — признался Александр. — Поэтому я пытаюсь найти золотую середину. Но наша партия — она раздроблена. Радикалы кричат громче всех, а умеренные молчат. Я хочу изменить это. Хочу показать, что можно иначе.

Она пристально смотрела на него, и в её взгляде мелькнуло что-то вроде признательности. Она закрыла книгу окончательно и повернулась к нему всем корпусом.

— Я Елизавета, — сказала она, протягивая руку. — Вы знаете мою фамилию?

— Знаю, — сказал он, пожимая её ладонь. Она была прохладной и мягкой, с тонкими пальцами, которые держали книгу с удивительной нежностью. — Вы — дочь князя Шаховского.

— И вы не боитесь моего отца? — она улыбнулась, но улыбка была грустной, почти трагичной.

— Я уважаю вашего отца, — ответил Александр, глядя ей прямо в глаза. — И хочу с ним поговорить. У меня есть идея, как объединить партии, как создать систему, в которой и монархия, и Парламент, и технологии будут работать вместе. А бояться можно чего угодно, но тогда ничего не изменится.

Елизавета задумалась. Она перевела взгляд на море, на тёмную бесконечность, где вдалеке мерцали огни Севастополя. Ветер трепал её волосы, и они падали ей на лицо, но она не убирала их.

— Знаете, — сказала она наконец, — а вы мне нравитесь. Вы говорите не как политик. Вы говорите как человек, который ищет правду. Мой отец всегда говорит, что правда — это роскошь, которую политики не могут себе позволить. Но, может быть, он ошибается.

— Может быть, мы оба ошибаемся, — улыбнулся Александр. — Но ошибаться, пытаясь найти правду, лучше, чем правильно сидеть на месте и ничего не делать.

Она тихо рассмеялась — звонко, искренне, как ребёнок. В этом смехе было что-то такое, что заставило сердце Александра забиться быстрее. Он не слышал такого смеха уже много лет.

— Слушайте, Александр, — сказала она, повернувшись к нему и глядя прямо в глаза. — Я здесь уже третий час, и я смертельно устала от этой фальши. Все эти «большие» с их напыщенными речами, все эти «малые» с их вечными ссылками на рейтинги и цифровые следы. Я хочу на час забыть, кто я. Я хочу просто побыть девушкой, которую пригласили на свидание. Вы можете это организовать?

Александр опешил. Он не ожидал такой прямоты — никто в этом мире не говорил так прямо, не снимая масок. Но внутри что-то щёлкнуло, и он вдруг почувствовал невероятную смелость, граничащую с безумием.

— Могу, — сказал он, и голос его прозвучал твёрже, чем он сам ожидал. — Я видел у причала классическую яхту. Старую, итальянскую, с деревянной палубой и без всякой электроники. Никаких голограмм, никакого Wi-Fi. Только море и звёзды. Хотите сбежать на час?

Елизавета посмотрела на него с прищуром — она явно оценивала его серьёзность.

— Я хочу сбежать до утра, — сказала она, и в её голосе не было ни капли кокетства, только честность. — Но начнём с часа.

Она сняла босоножки, взяла их в руку, и, придерживая подол платья, пошла к лестнице, ведущей вниз, к тёмной воде, где покачивался белый корпус яхты. Александр на мгновение замер, глядя на её лёгкую, почти невесомую фигуру, которая двигалась так грациозно, будто она танцевала, а затем бросился за ней.

Они не видели, что в центре зала за их спинами трое технократов из «Цифрового прорыва» переглянулись. Один из них, высокий и худой, с беспокойными глазами и неестественно бледной кожей, коснулся наушника и тихо произнёс в микрофон:

— Кокошен вышел с дочерью Шаховского. На яхту. Это шанс. Готовьте код. Дрон будет через час.

Его собеседник на том конце коротко ответил:

— Понял. Работаем.

Технократ убрал руку от уха и зловеще улыбнулся. Его глаза сверкнули в свете голограмм, и он растворился в толпе гостей, как призрак.

Но Александр ничего не слышал. Он вёл Елизавету вниз по ступеням, чувствуя, как ветер с моря бьёт в лицо, и впервые за много лет он был совершенно свободен. Свободен от политики, от рейтингов, от цифровых цепей. Он был просто мужчиной, который вёл женщину на свидание. И это было важнее всех саммитов мира.

У трапа он помог ей ступить на борт. Яхта, которую он арендовал накануне, была классической спортивной моделью итальянского производства 1990-х годов — белый стеклопластиковый корпус, деревянная палуба, механический штурвал, компас и старый добрый дизельный двигатель, который гудел ровно, как кот на печи. Никаких сенсорных панелей. Только рычаги, тросы и стрелки приборов.

— Это сказка, — прошептала Елизавета, ступая босиком на тёплое дерево палубы. — Здесь даже воздух другой. Не пахнет политикой, не пахнет ложью.

— Здесь пахнет только солью и свободой, — ответил Александр, отвязывая швартовы от пирса. — И это лучшее, что я могу тебе предложить.

Он завёл двигатель — мотор взревел ровно, мощно, и яхта плавно отошла от причала. Городские огни Ялты начали медленно удаляться, голографический логотип «Империума» уменьшился до маленькой светящейся точки, а над головой развернулось бескрайнее звёздное небо, такое чистое, каким оно бывает только вдали от больших городов.

Елизавета села на кормовую подушку, обхватив колени руками, и смотрела на воду, которая переливалась в лунном свете, как живое серебро. Александр встал у штурвала, но не сводил с неё глаз.

— Куда мы плывём? — спросила она, не оборачиваясь.

— Туда, где нет сигнала, — ответил он. — Туда, где остаются только мы и море. Туда, где никто не знает, кто мы такие.

И они поплыли в ночь, оставляя позади весь этот цифровой мир с его рейтингами, интригами и голограммами. Они плыли навстречу чему-то настоящему, что оба так давно искали и не могли найти.

Но за их спинами, в тёмном небе, уже бесшумно поднимался в воздух маленький квадрокоптер с чёрным матовым корпусом, и его красный глазоккамера неотрывно следил за белым корпусом яхты, уходящей в открытое море. Яхта скользила по чёрной глади моря, оставляя за кормой светящийся фосфоресцирующий след, который медленно затухал в темноте, словно небесный светильник, угасающий на рассвете. Дизельный двигатель работал ровно и тихо — Александр специально выбрал эту модель за её старую, механическую душу, за то, что она не была напичкана электроникой до самых болтов, как современные плавучие компьютеры. Здесь, на этой яхте, не было искусственного интеллекта, управляющего курсом, не было автопилота, навигационных голограмм и системы «умный дом». Был только штурвал, компас, карта, звёзды и руки человека, который держал курс.

Елизавета сидела на кормовой подушке, поджав под себя ноги, и смотрела на воду. Её платье цвета слоновой кости струилось вокруг неё, как жидкое серебро, и при каждом движении ткань переливалась в свете луны, создавая игру теней, которая завораживала. В руках она по-прежнему держала книгу — старый, потёртый томик, который, как понял Александр, был с ней всегда, как талисман, как кусочек иного мира, где бумага ещё имела значение.

Александр стоял у штурвала, одной рукой управляя судном, а другой сжимая холодное стекло компаса. Он смотрел на неё и чувствовал, как внутри разливается что-то тёплое и странное — чувство, которое он уже почти забыл. Это было похоже на детство, когда мир казался простым и понятным, когда люди смотрели друг другу в глаза, а не в экраны, когда слова имели вес, а не были просто комбинацией символов в мессенджере.

— Ты знаешь, — сказала она неожиданно, и её голос прозвучал тихо, но отчётливо, как будто она разговаривала сама с собой, — я не была на море уже три года. Три года, Александр. Мой отец боится, что меня похитят или убьют. У него паранойя, гипертрофированная, почти болезненная. Он держит меня в клетке из охраны, цифровых замков, биометрических датчиков и запретов. Каждый мой шаг записывается, каждое слово анализируется. Я живу в золотой клетке, и эта клетка становится всё меньше с каждым годом.