- -
- 100%
- +
– Жили на них. Книги покупали. Бабушка очень любила книги, вон у нас их сколько. – Пожала я плечами.
– Мам, а давай сейчас машину купим, а то весной цены выше всегда, – перевел разговор Ваня. Книги его мало интересовали.
– Нет, Иван. Мы еще посмотрим, как ты будешь учиться. И курсы надо окончить, права получить.
– Да я вожу лучше любого таксиста, мне папа руль с десяти лет давал. Ну, мама, ты же знаешь, сама со мной ездила. Пусть мне дядя Володя права подарит на поступление. Он же мой крестный, обязан подарок сделать! Мам, пообещай, что поговоришь с ним! Мама, ну, пообещай! – Топнул ногой брат.
– Ой, Ванька, ты из меня веревки вьешь! Знаешь, что отказать тебе не могу!
– Вот и не отказывай, – успокоился Иван.
Я с некоторым волнением ждала отъезда мамы. Мне не хотелось оставаться одной в квартире с братом. Я даже себе боялась признаться, что боюсь его. Мне неприятен был мой собственный брат и ничего с этим поделать я не могла.
* * *
Я старалась, честно старалась, полюбить своего родного брата. Я каждый раз повторяла себе с утра, что я теперь не одна, со мной живет родной человек, о котором я должна заботиться. И я, как старшая сестра обязана дать ему любовь, тепло и заботу.
Мне верилось, что чувство любви, которое мы даем людям, обязательно находит отклик в их сердцах, возвращаясь к нам.
Я готовила Ване завтраки, провожала его до института первые недели. Он все никак не мог освоиться в метро и очень по этому поводу злился, скрывая свою растерянность. Мы даже сходили с ним пару раз в кино. Мне думалось, что после фильма мы начнем обсуждение, как всегда делали это с бабушкой. Хотелось узнать, что может волновать моего братика, что тревожить. Но Ваня только попросил сводить его в Макдональдс и заесть киношный бред гамбургером.
От похода в театр он категорически отказался. «Кино я еще высидеть могу, только в следующий раз бери билеты на комедию. Но тягомотину в театре смотреть не буду! Хватит! У нас в школе обязаловка была в театры ходить, а после сочинения писать! Ненавидел это! Я всегда после первого акта убегал! Покажусь вначале классной, она всех отметит, а потом убегаю».
– И как же ты после сочинения писал, если пьесу до конца не смотрел? – удивилась я.
– А мне Хомяк сочинения писал, – скривился брат.
– Кто это хомяк? Это кличка или фамилия?
– Не, фамилия у него Орлов, но семья у них бедная была, он все время жрать хотел. Придет к нам в гости, я специально перед ним вазочку с печеньем поставлю, но предлагать не тороплюсь. Так он схватит одно печенье и в рот, за щеку. Умора! Я его за это хомяком и прозвал. А за сочинения я ему платил.
– Платил? Чем?
– Деньгами разумеется! Да он многим за деньги уроки делал. Потом его, правда, исключили из школы, но это уже в десятом, кто – то сдал.
– И как он теперь? – У меня сильно забилось сердце, что – то подсказывало, что мой брат не остался в стороне этой истории.
– Да я откуда знаю, нужен он больно! – Взорвался братец. – Ему, как лучше хотели, у него вон сестры маленькие, отец погиб, мать одна работает, можно сказать на еду не хватает, а он в позу встал: «Иван, ты обязан сам учиться, тебе поступать в этом году!» Ну и пошел…
– Ясно.
– Что это тебе ясно? Никто не имеет права учить меня! Поняла? Никто! А кто посмеет, поплатится, – брат приблизил к моему лицу свои колючие глазки.
И мне на секундочку стало страшно, что было бы со мной, не забери меня бабушка в мой серый, дождливый и горячо любимый город?
* * *
В двадцатых числах декабря я купила у метро елку, на этот раз небольшую. Правда, в автобус с ней лезть было бесполезно, и я мужественно пошла пешком две остановки до дома. Надо было купить ее вместе с Ваней, может, нашла бы в душе его добрые нотки. Когда будем ее наряжать, то я обязательно расскажу ему, как мы делали это в старой коммунальной квартире, как справляли там Новый год.
Брата дома не было, и я быстренько спрятала елку на лоджию. Но прошел вечер, наступила ночь, а Ванька домой не приходил. Я металась по квартире, не представляя, что могло случиться. Несколько раз выходила на улицу, вглядываясь в пустынную темноту.
Не пришел Ванька и на утро. Совершенно разбитая, я вышла утром из дома, не представляя, где искать брата. Друзей его я не знала, он никогда о них не заговаривал, девушки у него еще тоже не было. В девять утра я стояла столбом возле входа в его институт, вглядываясь в чужие лица. Меня душило отчаяние, слезы катились по щекам, но я их почти не замечала.
– Девушка, что у вас случилось, вам помочь?
На меня смотрела милая старушка в изящной шляпке. Я даже сразу не поняла, о чем она меня спрашивает.
– У меня братик пропал, – шмыгнула я носом. – Ушел вчера в институт и ночью не вернулся. Мы с ним одни живем, родители в другом городе, – затараторила я, испугавшись, что старушка сейчас исчезнет, и я вновь останусь наедине со своим горем.
– Ну, милая, не стоит так уж убиваться, сейчас узнаем про вашего братика. Какой курс? – спросила она у меня уже на ходу.
– Первый. Он на первом курсе, коммерческое отделение, – я засеменила за моей спасительницей, подстраиваясь к ее шагам.
Старушке по пути все уважительно кланялись, безмолвно перед ней расступаясь.
– А вы, дорогая, где учитесь, в каком вузе?
– Да я в институте не училась, меня бабушка своему ремеслу обучила, я по ее стопам пошла. Это сейчас курсы появились разные, а во времена моей бабушки они друг у друга опыт перенимали.
– А чем, если не секрет, ваша бабушка занимается?
– Она гримером была на Ленфильме, только ее уже нет.
– Печально, – участливо вздохнула старушка, – ну, вот мы и пришли, заходите, милая!
Мы подошли к тяжелой двери, на которой весела табличка «Ректор».
– Ой, простите, вы – ректор?
– Я секретарь ректора. Уже сорок пять лет! И от моих глаз тоже мало что может утаиться в этом институте. Сейчас узнаем про вашего братца.
Она кому-то позвонила и попросила принести личное дело Ивана Глазкова. Я не поняла, что ответили на другом конце провода, но только моя добрая фея нахмурилась, бросила быстрый взгляд в мою сторону и молча, положила трубку.
– Что, что с Ваней? – почти крикнула я.
– Ваня ваш жив и здоров! В данный момент находится в отделении милиции, куда вчера днем доставлен за сбыт наркотических веществ.
– Этого не может быть! Ваня не… Наверное, это по ошибке, он был рядом. Я сейчас же еду туда. Где это отделение?
– Ну, может, конечно, и ошибка, только не думаю. Институт ваш братик почти не посещает. Одни пропуски. На коммерческом отделении требования, конечно, не такие жесткие, но надо и совесть иметь. Думаю, институт не сможет дать ему хорошую характеристику. И к сессии его вряд ли допустят. В старые времена, я бы посоветовала отправить вашего Ваню в армию. Там из таких делали отличных мужчин, но в нашей теперешней стране… Боюсь, вам, милая, не под силу воспитывать такого обол… простите, чуть не сорвалось. Вызывайте родителей, а лучше отца.
– Спасибо, я так и сделаю.
Мама прилетела вечером, забрала Ваньку из милиции и стала отчитывать, но не его, как мне казалось логичным, а меня.
– Как же тебя воспитали? Что же ты за чудовище такое выросла? Вы же одна кровь! Как ты могла так обирать родного брата? Мы же столько денег вам присылали, я себе буквально во всем отказывала, только чтобы у вас все было! А ты брату только на метро выдавала. Это ты толкнула его на преступление, тебя надо наказывать. Если дойдет дело до суда, я так на нем и заявлю. Ты хоть понимаешь, что Ваню из – за тебя из института могут исключить? Зачем ты туда заявилась? В деканате я еще могла все уладить, а ты до самого ректора дошла, дрянь!
– О каких деньгах ты вообще говоришь, мама? Да, их хронически не хватало. У нас сейчас на Ленфильме почти нет съемок. Я даже несколько книг продала. Но никакие переводы к нам не приходили. Можешь у Ивана спросить, если ты ему больше веришь.
Я мельком взглянула на брата и заметила его бегающие глазки.
– Ваня, может, ты хочешь что – то сказать?
– Прекрати врать, слушать тебя противно, – взорвалась мама. – Ванечка был вынужден скитаться по холодным улицам, пока ты здесь мужиков принимала. Срам, какой! При младшем брате! Правильно мне говорили – забирать тебя надо было от бабушки, и воспитывать самой. Ничего хорошего из тебя не получилось. Во всем виновата столичная жизнь и моя мамочка, конечно, тоже постаралась. Видно, совсем тобой не занималась!
– Не смей отзываться так о бабушке! – меня трясло. – Она столько доброты в меня вложила, а вот ты вырастила из своего сыночка настоящего морального урода! Ты сходи в институт, проверь, он его почти не посещал.
– В тебе говорит ревность, – устало вздохнула мама. – Мы абсолютно чужие люди. Значит так, я уже узнавала, можно купить комнату в коммуналке за небольшие деньги. Оставлять вас вдвоем слишком опасно для Ванечки.
Я немного выдохнула, но оказалось зря.
– Ваня к коммуналкам абсолютно не приспособлен, а тебе не привыкать. Завтра напишешь дарственную на брата на эту квартиру, оформим все документы, и постарайся с нами больше не пересекаться.
– А куда я должна переехать?
– Поищи себе жилье, только не долго. Сейчас я Ванечку увезу, ему нужно успокоиться. Такой стресс пережил ребенок! В конце января мы вернемся, и постарайся, чтобы тебя до этого времени уже здесь не было.
– Но у меня нет денег на покупку комнаты, – меня вся эта ситуация вдруг перестала волновать. Я отстраненно смотрела на свою маму и на абсолютно чужого мне неприятного парня.
– На многое не надейся, у меня есть небольшая сумма.
– Мам, а это не та, которая на мою машину? – заволновался Иван.
* * *
– Девушка, сейчас недвижимостью никто не занимается, – удивленно встретили меня в риэлтерской конторе. – Новый год же, – уточнила молоденькая секретарь. – Даже те, кто хочет что – то продать к праздникам готовятся.
– Мне надо быстро найти комнату! – Я чувствовала, что стучусь в глухую стену, и совсем уж было собралась уходить, но тут широко распахнулась дверь и на пороге, в клубах сигаретного дыма, возникла сухонькая старушка. Видавшая лучшие времена узорчатая шаль, как саваном покрывавшая узенькие плечики, тяжелая оправа очков – подчеркивали хрупкость и беззащитность своей хозяйки.
– Анжела, ты, что же это клиентов отпугиваешь? – обратилась она к девушке, выпустив в ее сторону белое облако.
– Аделина Генриховна, я не отпугиваю, я объясняю, что сейчас на рынке затишье! – замотала конским хвостиком секретарь.
– Но, может, кому – то тоже срочно надо продать комнату и уехать в другой город, к счастливой жизни! А мне надо купить, чтобы не видеть больше… – я осеклась. – Могут же быть такие счастливые совпадения? Бывают же! – В глазах, отчего – то защипало.
– Ох, а вот это уже интересно! Пройдемте в мой кабинет, – взмахнула шалью старушка.
Я постаралась взять себя в руки, сделав три глубоких вдоха.
«Никогда не показывай своей слабости на людях! Люди любят сильных, тех, что на коне! А кто с коня упал, тех топчут!» – как то сказала мне бабушка.
– Проходи, детка, сейчас посмотрим, чем тебе помочь! – Аделина Генриховна быстро включила старенький компьютер и застучала по клавиатуре удивительно длинными красивыми пальцами с аккуратным маникюром. – Что бы ты хотела купить?
– Мне нужна комната, – обрадовалась я участию. – Любая, маленькая и недорогая. Денег у меня немного, но комната нужна срочно. Лучше, если я перееду в нее до Нового года.
– До Нового года осталось пять дней, – напомнила старушка.
– Я понимаю, это нереально. – В голове возникла безрадостная картина: я одинокая сижу в почти чужой квартире, а на улице раздаются веселые крики и звуки хлопушек.
– Ничего нереального нет! Можно сделать продажу под гарантию нашего агентства.
– Это как?
– Ты можешь заселиться уже завтра, передав предварительно всю сумму, а оформление сделаем в обычном порядке.
– А так можно? – Недоверчиво спросила я. – Я не останусь и без денег и без комнаты?
Аделина Генриховна перестала стучать по клавишам и откинулась на спинку потертого кресла, внимательно глядя на меня поверх массивных очков.
– Я обижаю вас своим недоверием? – устыдилась я.
– Не переживай, девочка, взгляни, у меня есть для тебя целых два варианта. Один на Гражданке. Дом панельный, но новой застройки. Метро рядом. Комната большая почти пятнадцать метров. Двое соседей. Вторая – на Петроградке, рядом метро «Горьковская». Комната вытянутая, но в ней два окна, правда, во двор, хотя сама квартира интересная. И мы бы давно ее расселили, но живет в ней одна упрямая бабулька. «Умру, – говорит, – в своей квартире». Соседи там почти не живут. Говорят, на бабульку смотреть не могут, боятся за ее жизнь и свою свободу. Всегда мы, старики, мешаем жить молодежи, – тяжело вздохнула Аделина Генриховна.
– А эта, на Петроградке, дорогая? Все – таки район…
– В твою сумму укладываемся, – успокоила риэлтор. – Там квартиросъемщиков целых восемь, а это для расселения морока, плюс проблемный жилец.
– И я могу завтра туда переехать?
– Да, у меня есть доверенность от этих жильцов.
– Тогда мне срочно надо к нотариусу, сделать дарственную на брата и получить деньги. Я постараюсь сегодня к вам вернуться, – заспешила я.
– Понятно, – Аделина Генриховна слегка сжала свои тонкие губы и вновь потянулась за сигаретой. – А ты даже не хочешь взглянуть на свою будущую жилплощадь?
– Мне кажется, что она мне должна понравиться. Я вам верю.
«Как интересно, мне в последнее время такие милые старушки попадаются! И все принимают участие, помогают…»
* * *
– Ты думаешь, мы с папой миллионеры? – Удивленно вскинула красивые брови мама, когда я рассказала ей про комнату.
– Но, ты, же сказала, что дашь мне денег и чтобы я скорее отсюда уехала. Если я сегодня передам нужную сумму в контору, то завтра уже смогу переехать.
– Так дела не делаются. Это тебе не книжку купить, это жилье, моя дорогая.
– Ну, что же тогда мне делать? Оставаться в этой квартире?
Мама нахмурилась, слегка постукивая по столу ладошкой. Ивана слышно не было, он не вышел мне навстречу.
– И сколько метров комната?
– Почти пятнадцать! Два окна, но во двор и восемь соседей.
– И куда тебе пятнадцать метров? – Наконец удивилась моя мама. – Я так понимаю, что меньшая комната и стоить будет меньше?
– Сейчас есть только эта. Но, очевидно, можно поискать еще. Только сейчас люди к Новому году готовятся, поэтому агентства недвижимости отдыхают. Хорошо, я поищу еще, к весне будет больше предложений.
– Мам, к весне и цены возрастут. Надо брать в затишье, – вышел из комнаты братец.
– Ванечка, ты бы не брал это в душу. Мы сами разберемся! Хорошо, – повернулась ко мне мама, – завтра поедем, посмотрим твою комнату, и может быть, я дам тебе эти сумасшедшие деньги.
– Не, мам, пусть сначала дарственную напишет! А то ты ей дашь деньги, а она взамен нам: «Большое спасибо, и пока, родственники!»
Я ожидала, что мама защитит меня от таких несправедливых нападок, одернет Ивана, но она продолжала что – то обдумывать и казалось, ничего не замечала вокруг.
* * *
Утром возле строгого серого дома на Петроградской стороне нас ожидала Аделина Генриховна. Братец, выразив удивительную заинтересованность, пошел с нами.
– Вот это уже похоже на Питер! Да, мам? – изрек мой родственник при виде дома, не удосужившись поздороваться. – И тебе Нева близко…
Поднявшись на третий этаж по широкой лестнице, Аделина долго возилась с тремя замками. Наконец, тяжелые врата отворились, и на нас повеяло духом питерских коммуналок. Странно, но этот неистребимый запах был одинаков во всех парадных. Но мне он нравился, был родным!
Из темноты, вальяжно потягиваясь, вышли два огромных кота.
– Брысь! – Тут же вскрикнула мама.
Коты присели и с удивлением стали разглядывать нашу компанию.
– Проходите, пожалуйста! Комната находится в конце коридора. – Аделина Генриховна уверенно шла вперед, не обращая внимания на кошек.
Одна из дверей темного коридора резко распахнулась и на пороге застыла неприятного вида старуха. Седые спутанные волосы опускались ей на плечи, тусклые глаза на широком лице смотрели неприязненно, поджатые губы выражали недовольство.
– Здравствуйте, – присела я.
– Опять привела? – Не отвечая на мое приветствие, обратилась к Аделине тетка.
– Успокойтесь, Виктория Осиповна, эти люди пришли посмотреть всего лишь комнату. Никто на эту несчастную квартиру больше не претендует! И вашему спокойствию больше ничто не угрожает!
– Это что за чучело? – Удивился Ванька.
– Это соседка, – пояснила я.
Комната была угловая, вытянутая и очень темная, как мне показалось тогда. Тусклые обои на стенах, пыльные окна, одинокая лампочка, нелепый продавленный диван, перегородивший комнату на две половины.
– Это че? Здесь можно жить? – Похоже, Ванька действительно не имел ни малейшего представления о питерских коммуналках.
– И за это вы хотите такие деньги? – Воскликнула мама.
– Это реальная цена, – пожала плечами Аделина, – даже заниженная, если исходить из района и метража. Места общего пользования смотреть будем?
– Это, какие? – Не выходил из ступора братец.
– Кухня, туалет…
Хлопнула дверь и к нам, сурово надвигаясь, приближалась Виктория Осиповна в сопровождении своих хвостатых стражников.
– Смотрите без нас. Мы тут жить не собираемся, – испуганно воскликнула мама и, схватив Ваньку за руку, выбежала на лестницу.
– А кто же тогда собирается жить в моей квартире?
– По – видимому, я. Но меня коммуналкой не испугаешь, я выросла в такой же. Да и работа моя, можно сказать, через дорогу от дома.
– И кем же ты работаешь через дорогу? – Уже заинтересовано глянула на меня соседка.
– Гримером.
Вот так я снова очутилась к коммунальной квартире. Но странно, я абсолютно не чувствовала сожаления. То ли я не успела еще привыкнуть к отдельному жилищу, то ли действительно, была коммунальным ребенком, выросшем в центре города. Переезд мой не занял много времени. Одной машины хватило, чтобы перевезти коробки с книгами, два чемодана с моими вещами и старинное бюро. Остальные вещи брат пожелал оставить у себя. Он долго приглядывался к бабушкиному бюро, но потом решил, что ценности оно не представляет. Бюро было на его взгляд слишком простеньким.
Когда я с грузчиками уже была внизу, мама крикнула с балкона, чтобы я поднялась к ним наверх.
– Татьяна, ты должна оставить ключи от этой квартиры! Мы уезжаем, и кто знает, что взбредет тебе в голову? – Строгим голосом произнесла моя мама.
Я принялась судорожно рыться в сумке. Руки дрожали, на глаза наворачивались слезы. Не знаю, чего я ожидала, взлетев на свой шестой этаж? Ключи нашлись, я положила их на край кухонного стола и тут я сделала то, что никогда бы не посмела сделать себе еще минуту назад.
Я подошла к своей маме и одним движением отколола с ее жакета бабушкину брошь.
– Это. Ее. Подарок. Мне! – Ровным голосом проговорила я, глядя в синие глаза. – Бабушка просила, чтобы я приколола ее на свое свадебное платье!
Развернувшись, я вышла, оставив за дверью тишину, маму, брата и елку на балконе.
* * *
– И, что, ты, действительно, собираешься жить в этой квартире? – дверь моей комнаты неслышно отворилась и на пороге возникла Виктория Осиповна со своим неизменным кошачьим эскортом.
На этот раз старушка приоделась. На ней было довольно элегантное платье с белым кружевным воротником, сколотым старинной Камеей. Волосы она подколола наверх и закрепила тяжелым черепаховым гребнем. Я даже не сразу узнала ее.
– Вас не устраивает мое общество? – устало спросила я. – Но больше идти мне некуда, так уж вышло.
– А что за люди приходили с тобой на просмотр?
– Мама с братом.
– Понимаю. У мамы второй брак, брат этот тебе сводный и ты никак не вписывалась в их новую семью.
– Почему? Брат родной и никакого второго брака не было. Просто мы росли с ним в разных городах. Я болела и бабушка забрала меня к себе в Ленинград. А позже родился Ванька. Меня родители хотели забрать к себе, но я так привыкла жить с бабушкой, что сама к ним не поехала.
– Необычные отношения для родных людей, – Виктория Осиповна недовольно скривилась. – А я все думала, что за странная компания ко мне приходила. Но когда про второй брак придумала – все на место встало, а ты опять ввела меня в переживания. Каждый раз, когда я сталкиваюсь с таким вопиющим безобразием, радуюсь, что у меня нет родственников.
– И вы совсем одна на свете?
Просквозившая в моем вопросе жалость не понравилась соседке.
– И что ты очень счастлива, имея такую родню? У меня есть три подруги; поверь, для того, чтобы не чувствовать себя одинокой – этого более, чем достаточно. А потом, кто любит книги – никогда не будет одинок. А я обожаю читать! Но я пришла не для того, чтобы жалеть тебя. Приглашаю отметить твое новоселье и наше соседство. Думаю, мы можем подружиться. Пожилые люди не так бесполезны, как думает подавляющее большинство молодежи.
– Я так не думаю!
– Поэтому я тебя и зову к себе в гости, – кивнула Виктория и величественным жестом пригласила меня за собой. Коты, подняв свои павлиньи хвосты, мягко ступая, последовали за хозяйкой.
– А может, к нам хочет кто – нибудь присоединиться? – спросила Виктория, когда мы с ней выпили сладкой вишневой наливки. – У тебя есть друг, или друзья?
– Да, у меня есть подруга, мы с ней вместе выросли, но сейчас она куда – то пропала. Телефонов у нас нет, встречались на Гостинке, после того, как нашу квартиру расселили. Но уже несколько месяцев, как я не могу ее найти. Дома никого не застать, я несколько раз к ним приезжала. Знаю, что она поступила в медицинский… А теперь и она меня потеряет. По старому адресу я уже не проживаю.
– Да о чем ты грустишь? Вы в одном городе живете. Сходи в институт, найди ее по фамилии, узнай в какой она группе. Оставь брату свой адрес, мало ли она тебе напишет.
– И почему в мою глупую голову не пришли такие простые мысли? – обрадовалась я. – Спасибо вам огромное, Виктория Осиповна!
– Пользуйся моей мудростью, – довольно откинулась на спинку старинного стула моя соседка.
Надо сказать, что комната ее больше походила на музейный зал. На стенах множество картин и фотографий, антикварная мебель, фарфор, старинные безделушки. В углу лампа с расшитым бисером абажуром. Шелковая ткань почти истлела, и крошечные бусинки местами осыпались, но в полумраке это было незаметно.
Поймав мой взгляд, хозяйка грустно произнесла:
– Умирает мой светоч. Реставрации не подлежит – таких мастеров не осталось. Я ее даже не включаю уже – трогать боюсь. Под этой лампой мне еще мама сказки Шарля Перо читала. И эта лампа всю свою жизнь прожила в этой комнате. А в твоей, точнее, в той половине, что теперь твоя – была моя спальня. Это была большая квартира и жила в ней только одна семья – наша.
Мне стало безумно жаль эту семью. В голове сразу пронеслись яркие картины из жизни счастливой буржуазии. Маленькая девочка, сидящая на коленях у прекрасной женщины. Статный красавец с черными, подкрученными к верху усами. Добрые нянюшки, строгие гувернантки. А потом явились Швондеры, как у Булгакова, и жизнь стала черно-белой. И не было больше счастья.
– Всех расстреляли? – спросила я шепотом, глотая горькие слезы сочувствия.
– Бог с тобой! – махнула руками Виктория. – С чего ты это взяла, милая?
– В революцию же всех расстреливали, кто не успел уйти за границу, – я сморгнула пару слез.
– Глупенькая, насмотрелась кино на своем Ленфильме. Как тебе моя наливка? Между прочим, наш семейный рецепт. Главное, чтобы вишни были настоящими, южными. Еще хочешь?
– Хочу, вкусно! Только у меня голова немного кружится. Бабушка говорила, это у нас по наследственной линии. Она тоже алкоголь не переносила. Мы с ней и не пили никогда. А как случилось, что вы одна одинешенька остались? – Меня переполняла жалость к этой прекрасной женщине.
Она налила еще по рюмочке вишневого нектара из красивого хрустального графинчика. Крышкой графина служила голова серебряного ангела. Меня это жутко умилило.
– Сначала их, как тогда говорили, уплотнили. Папа был инженером. Тогда это была уважаемая специальность. За ним даже машина приезжала. Так что никто нас не расстреливал и в лагеря не отправлял. Когда война началась, он на фронт ушел и вскоре мы похоронку получили. Мама была твердо уверена, что это ошибка.
«Раз твой отец сказал, что вернется – значит, вернется. Он никогда меня не обманывал». Тогда так многие говорили.
Мы с ней даже в блокаду в городе остались. Мне тогда уже двенадцать лет было. Я в тридцатом родилась. А ты решила, что мне лет сто? – лукаво улыбнулась Виктория.