Мозаика

Затем из стакана отпил Дамиан, наклонился к женщине, поцеловал ее в губы. Глаза слуги засветились алым. Глаза женщины тоже стали алыми, но только оттого, что у нее полопались капилляры и кровь залила склеры.

Когда Дамиан отстранился от женщины, она издала тяжелый вздох, чувствуя себя так, будто без остановки пробежала несколько десятков километров.

Молодой человек расстегнул рубашку, коснулся рукой своей груди, будто что-то нащупывая, проник пальцами в плоть. Спустя минуту на его ладони, перепачканной в черном, лежал пылающий уголек, который медленно угасал. Дамиан протянул уголек женщине и она с удивлением обнаружила, что это вовсе не уголь, а турмалин грубой огранки.

— Что это? — Ева осторожно взяла камень.

— Гарантия, — Дамиан вытер грудь, облизал руку.

Рана затянулась.

Женщина рассматривала камень, подслеповато щурясь.

— Отдайте Алану, — Дамиан застегнул рубашку. — Без этого я точно не покину его.

Она прижала руку с камнем к груди, по щекам потекли слезы.

— Можно тебя попросить еще кое о чем?

Дамиан с интересом посмотрел на нее.

— Убей меня.

Когда Ева произнесла эти слова, ей показалось, что она сейчас задохнется: волнение захлестнуло волной, отчего стало трудно дышать. Дамиан оскалился, наклонился к женщине, мягко коснулся ее щеки, вытер слезы.

— Убей, прошу. Пожалуйста, — жалобно выдавила она.

— Неужели вы не хотите еще немного побыть с сыном?

Ева сначала тихо всхлипнула, а затем разрыдалась. Она стыдливо вытирала слезы с щек, едва сдерживаясь, чтобы не завыть в голос.

— Ева, — Дамиан поправил одеяло, сползший платок.

Женщина не успокаивалась: мотала головой, икала. Лицо ее некрасиво сморщилось, став похожим на абрикосовую косточку.

— Ева, — громче повторил Дамиан, ухватил ее за подбородок, заставив посмотреть в свои глаза.

— Нельзя просить даирнай о смерти. Вы, люди, ценны для наших праотцов и расстраивать их нельзя.

Женщина сжала камень так сильно, насколько это было возможно.

— Иди.

Дамиан кивнул, взял поднос и покинул комнату.

***

Вечером Ева попросила прислугу собраться в гостиной. Дамиан принес ее туда на руках — она до последнего не желала пользоваться инвалидным креслом. Молодой человек усадил ее на диван, подложил под поясницу подушки, ноги укрыл пледом.

Сам он встал рядом, заложив руки за спину и превратившись в неподвижную статую. Миниатюрная моложавая женщина в белом фартуке испуганно глазела на бесстрастное лицо Дамиана. Горничная. Мадам Штукер, моложавая дама с тонкой сеткой паутины морщин у глаз.

Повар, господин Вейльбах, тучный мужчина с пышной бородой, стоял, уперев руки в бока. Он делал, что не замечает Дамиана, но то и дело поглядывал на него, перекатывая во рту мятную конфету. Кем Дамиан являлся господин Вейльбах не знал, правда, уже недолюбливал незнакомца. Какой-то частью себя повар, конечно, понимал, что в первую очередь он невзлюбил его из-за безупречного внешнего вида. И отсутствия лишнего веса.

Латмана, седеющего водителя, мало заботил непонятно откуда взявшийся франт, его больше беспокоило состояние госпожи Евы. Он переминался с ноги на ногу, до боли сжав кулаки, с замиранием сердца ожидая того, что готовилась объявить женщина.

— К сожалению, нам необходимо расстаться, — почти шепотом сказала Ева, обращаясь ко всем троим. — Я безмерно благодарна вам за те годы, которые вы провели со мной и сыном.

Горничная ахнула, водитель расстроенно покачал головой, повар скрестил руки на груди и нахмурился. Госпожа стала совсем не похожа на саму себя. Болезнь поедала ее с жадностью, обгладывая до костей, пригревшись на внутренних органах скользкой змеей.

— Рекомендации вы получите у Дамиана, как и выходное пособие.

Ее губы растянулись в улыбке.

— Я взяла на себя смелость добавить к нему премию. Надеюсь, вы не против.

Ева смотрела на прислугу и ей становилось страшно от осознания того, что она больше никогда не увидит этих людей, к которым успела прикипеть за много лет.

Останется ли она у них в воспоминаниях слабой и немощной или прежней? Не имеет значения. Пусть просто останется.

Все закончилось так быстро, даже не успев толком начаться. Еве хотелось выть от того, что люди не умеют поворачивать время вспять, дабы обрести бессмертие, бесконечно возвращаясь к тем, кого ждешь ты и кто ждет тебя.

Сейчас, сидя на диване, глядя на то, как наполняются слезами глаза Штукер, как хмурится и ворчит Вейльбах, на то, как дрожат губы Латмана, ей захотелось вскочить со своего места, сорвать с головы чертов платок и обнаружить, что под ним не лысый череп, а копна кудрявых волос. Подбежать к троице, обхватить, закричать, что это шутка, что все не по-настоящему. Что она проживет еще много долгих лет, будет есть кремовые пирожные Вейльбаха, радоваться чистоте и уюту, наведенному мадам Штукер, ехать по ночному городу с Латманом.

— А как быть с Аланом? — просипел повар.

Ева тяжело вздохнула.

— Дамиан станет его опекуном.

Она произнесла это таким усталым голосом, будто даже говорить для нее было пыткой. Повар кивнул, вроде бы удовлетворившись ответом, но, по сути, ответ не дал ничего. Кем был этот Дамиан? Откуда он появился? Почему его раньше никто не видел?

Дамиан выступил вперед, учтиво поклонился всем троим.

Алан, о котором переживала троица, решил не прощаться с прислугой.

Высунувшись из своей комнаты, он услышал как мать беседовала с ними в гостиной. Потом, после короткой паузы, донеслись сдавленные рыдания. Штукер не выдержала.

Затем раздался голос Латмана, который говорил сумбурно и сбивчиво. Когда Латман умолк, господин Вейльбах что-то пробурчал и внезапно Алан услышал, как мать засмеялась. Приглушенно, отрывисто, словно стараясь не растрачивать смех понапрасну.

Алан не стал дожидаться пока они закончат разговор, вкатился на своем инвалидном кресле обратно в комнату и заперся изнутри.

Ему казалось, что если он попрощается, то признает неотвратимое. Подросток не принимал факт маминой болезни. Алан думал, будто отрицание поможет если не излечить маму, то хотя бы оттянуть расставание.

***

Спустя какое-то время в дверь постучались. Алан предпочел сделать вид, что ничего не слышал. Он поднял с пола раскрытую книгу комиксов, положил на тумбочку.

Стук повторился снова. Подросток ругнулся, закусил нижнюю губу, подкатился к двери, отпер ее.

В комнату заглянул высокий молодой человек в ладном костюме темно-серого цвета. Серебристые волосы, собранные в хвост на затылке. Вместе с ним в комнату ворвался свежий запах хрустящей груши, амбры, черного перца, однако эти запахи служили плохой маскировкой для других ароматов: они пробивались сквозь душистую маскировку. Что-то похожее на глинтвейн.

— Зачем так сильно поливаться духами? — Алан воззрился на гостя снизу вверх, жадно рассматривая черты лица, будто пытаясь хорошенько их запомнить.

Молодой человек улыбнулся.

— Если ты новенький, то предупреждаю сразу — у меня аллергия на многие запахи, — наставительно произнес Алан. — Никакой парфюмерии. И подстригись, бесит, когда у прислуги такие неопрятные патлы.

— Госпожа Рихтер желает вас видеть, юный господин.

Алан сразу как-то уменьшился в размерах при упоминании матери, губы его задрожали.

Он пересек порог спальни Евы и тут же сморщился от резкого запаха разложения, гнилых фруктов. Дамиан закрыл за ним дверь, мельком посмотрев на худую фигурку, лежавшую на кровати. Оставалось совсем недолго. Он ошибочно предположил, что у Евы в запасе есть еще пара дней. И остался ждать в коридоре.

Алан с болью посмотрел на мать. Ева протянула к нему руки, умоляюще взглянула в испуганные глаза. Подросток медленно покатил кресло к постели, опустив голову. На полу, почти под кроватью, стояла какая-то емкость. Кисло-горький запах падали исходил от нее. Алан поджал губы: мать уже просто не могла есть, но ее тошнило желчью с примесью крови.

Подросток неуклюже перебрался из своего кресла на кровать, подобрался поближе к Еве, лег рядом. Страшно касаться, он боялся, что едва дотронется до тонкой, пергаментной коже, и мама рассыплется. Но Ева сама взяла сына за руку, погладила по волосам. Он уткнулся носом в тощее плечо и с удивлением ощутил тот запах, который пытался перекрыть своими духами напыщенный франт, ожидающий в коридоре.

По щекам покатились горячие слезы, Алан торопливо вытер их рукавом. Зачем маме лишний раз расстраиваться?

— Пожалуйста, останься, — прошептал он, обхватив маму, на миг забыв про осторожность.

Ему казалось, что если вцепится покрепче, то никто не сможет ее забрать. Ева прильнула к нему, расцеловала в щеки. Изо рта у нее пахло ацетоном.

Самое страшное, что существовало в мире для Евы — покинуть сына. Будто стоять на перроне, прощаться с любимыми и знать, что уедешь, никогда не вернешься. Смотреть на родные лица из окна поезда, в бессилии кричать им о том, как любишь их, и что вы еще обязательно встретитесь. Но понимать, что это ложь. Поезд, на котором скоро отбывала Ева, никогда не возвращался на станции живых.

— Я никуда и не собираюсь, — Ева зарылась лицом в волосы Алана.

Она жалела, что когда вставал выбор — провести время дома и поужинать с сыном, или отправиться в ресторан с теми, кто может принести больше денег в ее дело, — женщина всегда выбирала второй вариант. Корила себя, кляла на чем свет стоит, однако обеспечила его не только всем необходимым. И подарила безбедное будущее.

— Хочу познакомить тебя с твоим опекуном, — сказала она.

Сын тут же насупился, вжался лицом в острые ключицы, будто ища защиты.

— Дамиан.

Едва женщина позвала, как дверь отворилась. Молодой человек с серебристыми волосами подошел к кровати, склонил голову, ожидая указаний.

Ева взяла сына за руку.

— Он теперь будет о тебе заботиться.

Алан отдернул руку, исподлобья взглянул на незнакомца, с чьих губ не сходила вежливая улыбка.

— Ни за что, — резко произнес Алан.

Потом закрыл глаза ладонями.

— Ни за что, — повторил он и прикусил язык.

Губы его искривились. Ком в горле не давал дышать и Алан делал судорожные вздохи, всхлипывая.

— Уходи, — потребовал он, наконец убрав руки от лица.

Дамиан покачал головой.

Ева притянула к себе сына, обняла за плечи, едва заметно кивнув слуге, мол, иди. Молодой человек вышел из спальни, заодно захватив емкость со рвотой.

— Алан, — шепотом сказала мать, пытаясь заглянуть в глаза сына. — Послушай меня, пожалуйста.

Сын мотал головой.

— И послушай внимательно, — Ева все же добилась того, чтобы Алан посмотрел на нее.

Она вытащила из кармана халата черный холодный камень на кожаном шнурке.

— Что это? — Алан нахмурился.

Мать накинула шнурок ему на шею.

— Гарантия того, что тебя никто никогда не обидит. Не отдавай Дамиану до своего смертного одра. И никогда не снимай. Понял?

Алан сжал камень.

Кивнул, разглядывая матовую поверхность, испещренную трещинами.

Они проговорили всю ночь, заснув лишь под утро в объятиях друг друга. Шутили, смеялись, вспоминали то время, когда они жили в большом доме у моря, где росло множество абрикосовых деревьев. Весь золотой берег усыпали сладкие оранжевые плоды. Абрикосы падали в воду, лежали на горячем песке.

Алан мог сидеть у воды часами, глядя вдаль, и Ева иногда присоединялась к нему. Тогда ее голову украшала копна смоляных кудрей и в них лентой вплетался теплый ветер. Ласковый и нежный, словно летнее утро.

После полудня следующего дня Евы не стало.

***

Алан заперся в своей спальне, отказывался есть и категорически запрещал Дамиану даже приближаться к комнате. Он смутно догадывался о том, кем является новоявленный слуга, которому мать велела приглядывать за ним, и потому предположил, что это существо уберется восвояси, если его игнорировать.

Каждый раз, когда Алан различал тихие шаги в коридоре (а слуга ступал едва слышно), внутри него поднималась волна ярости.

Дамиан понимал, что если юнец не станет нормально питаться, то, скорее всего, у того начнутся проблемы со здоровьем. Поначалу слуга вежливо стучал в дверь, стоя перед ней с подносом, но каждый раз натыкался на грубую ругань, и раздражался.

Затем Дамиан стал оставлять поднос за дверью — вдруг Алан проголодается и решит перекусить. Однако нетронутое угощение сердило еще больше, чем брань.

В день похорон Дамиан постучался в спальню юного господина, держа в руках свежевыстиранную рубашку и брюки. Тишина.

Слуга постучался снова. Ева предупредила, что если он не станет стучать перед тем, как войти, то зарекомендует себя крайне невежливым человеком, хоть Дамиан человеку только подражал.

Ответа вновь не последовало.

Дамиан взялся за дверную ручку, попробовал открыть дверь. Все еще заперто. Слуга закатил глаза, постучал более настойчиво, поскольку начал терять самообладание.

— Уходи, — раздался голос Алана.

— Я уйду, если вы откроете, — произнес Дамиан.

Снова тишина, однако слуга совершенно отчетливо мог слышать, как заскрипели шестеренки в мозгу у Алана.

— Чего ты хочешь? — наконец спросил юнец.

Дамиан еле сдержался, чтобы не заскрежетать зубами.

— Вам необходимо одеться, скоро нужно ехать.

Тишина.

Щелкнул замок на двери.

Дамиан повернул ручку, вошел в спальню и обомлел. Подросток умудрился свалить на пол все коллекционные фигурки, до этого аккуратно расставленные по книжным полкам, вместе с увесистыми томами комиксов. Правда, свалил только те, до которых смог дотянуться. У нескольких фигурок были отломаны головы.

Все это лежало на ковре, вместе с перевернутой чашкой, из которой вылился апельсиновый сок. Постель скомкана, будто на ней спало стадо свиней, а не один поросенок.

Сам сопляк, взъерошенный, в мятой футболке — отчего Дамиан брезгливо поджал губы, но вовремя спохватился и улыбнулся, — заплаканными глазами смотрел на слугу снизу вверх. На столе — открытый ноутбук, на котором воспроизводилось слайд-шоу из фотографий матери Алана и их совместных фото. Ни на одной не было отца.

Дамиан привел в порядок постель, усадил на нее Алана, принялся снимать с него домашние штаны, присев перед ним на корточки.

— Почему ты всегда в перчатках? — спросил Алан слабым голосом.

Дамиан посмотрел на него.

— Мне не хочется пугать вас своими руками, — он аккуратно сложил штаны, взял брюки, расправил их и принялся натягивать на ноги подростка.

Алан нахмурился, подался вперед и ударил Дамиана по руке.

— Вообще-то, я сам решу испугаюсь ли, — сказал он. — Снимай.

Дамиан молча стащил с него футболку. Юный господин стиснул зубы, ухватил Дамиана за подбородок и сжал изо всех сил. Слуга смотрел на него с плохо скрываемым презрением.

— Оглох? — повысил голос Алан.

Дамиан чуть сощурил глаза, склонил голову набок.

— Как пожелает господин.

Когда Алан увидел темные кисти рук мертвеца с пальцами, украшенными бурыми отметинами у основания, он непроизвольно открыл рот. Будто слуга надел причудливые кольца, прилегавшие прямо к коже. Ногти черно-фиолетового цвета, по которым будто молотком били, аккуратно подстрижены. Алан с непониманием смотрел на руки слуги. В его взгляде не было отвращения, лишь недоумение.

— Что с руками? — только и смог выдать он, ухватив Дамиана за руку и поднеся ее к своему лицу, желая рассмотреть получше.

— Их оторвали, а новые выросли такими.

Алан глядел на слугу исподлобья.

— Как это — новые выросли?

Дамиан улыбнулся.

— Быстро и почти безболезненно.

Подросток наморщил лоб. Дамиан повертел рукой.

— Собственно, ногти такие неприглядные именно из-за этого.

Алан отстранился.

— Надень перчатки.

Слуга усмехнулся, повиновался. Когда он закончил переодевать юного господина, то поинтересовался у него:

— Не желаете ли принять ванну по возвращению домой?

Алан буравил молодого человека свирепым взглядом.

— Тебе вообще не должно быть дела до моей гигиены.

— Отнюдь, господин. Я могу закрыть глаза на ваш запах, потому что он слабый и мое обоняние его практически не воспринимает. А вот для прочих людей аромат будет весьма ощутим.

Он вздернул правую бровь.

— Рот закрой, — процедил сквозь зубы подросток.

— Вам не идет на пользу пребывание взаперти, ваш тяжелый характер становится невыносимым, — Дамиан принялся продевать левую руку подростка через рукав рубашки.

Алан, недолго думая, отвесил ему оплеуху. Слуга продел другую руку в рукав.

Еще одна оплеуха.

Дамиан начал застегивать пуговицы. Когда Алан занес ладонь для следующего удара, молодой человек схватил его за запястье. Стальные глаза сверкнули красным. Юный господин почувствовал, как по спине пробежали мурашки.

— Если я терпелив, это не означает, что мое терпение бесконечно. У вас не только ноги отказали, но и мозг?

Алан попытался освободить руку из захвата, но не тут-то было.

— Вы — маленькое невоспитанное дерьмо.

— Да я тебе язык вырву! — заорал подросток, в отчаянии дернув рукой.

— Себе вырвите.

Страшный взгляд слуги ясно говорил о том, что господину лучше стать повежливее. Дамиан отпустил подростка и продолжил застегивать рубашку. Затем распрямился, принес из гардеробной начищенные до блеска ботинки, надел их на ступни Алана, принес из прихожей пальто. Слуга пересадил подростка в инвалидное кресло, положил пальто ему на колени.

— Я велел подстричься, — все-таки не выдержал Алан.

Дамиан широко улыбнулся и у подростка льдом сковало внутренности. Он мог поклясться, что увидел в улыбке острые клыки.

— Завтра запишусь на стрижку, — Дамиан выкатил господина из спальни по направлению к прихожей.

Наверное, не стоило ему так разговаривать с подростком, пусть тот и почти довел его до точки кипения. Слуга пообещал себе впредь быть более сдержанным; Алан в тот же момент давал себе обещание не быть дерьмом. В конце концов, Дамиан здесь для того, чтобы позаботиться о нем, как говорила мама. Алан ощущал, как лицо заливалось краской. Его раздирали противоречивые чувства. С одной стороны он не хотел быть таким грубым, даже подумывал о том, чтобы принести извинения Дамиану. А с другой... Да не пошел бы он, всего лишь прислуга, а смеет так разговаривать!

Про клыки и кисти рук Алан старался не думать.

***

После похорон Алан спал на заднем сиденье автомобиля, сильно перенервничав. Слезы на щеках высохли только недавно. Он плакал все то время, пока слушал прощальные речи людей, явившихся увидеть Еву в последний раз. Многочисленные родственники, изображавшие безутешную скорбь, партнеры по бизнесу, будто бы отбывающие повинность, пара любовников, пришедшие в тех костюмах, которые им подарила Ева. Была там и бывшая прислуга: Штукер, Вейльбах и Латман с вечно грустным лицом провинившейся собаки.

Каждый из присутствующих поглядывал на понурого сына усопшей, а также высокого молодого человека, стоявшего позади него. Наверное, опекун. Он бережно вытирал платком щеки подростка, шепотом спрашивал как он себя чувствовал, словно и не было неприятного разговора. Алан либо держал незнакомца за руку, или цеплялся за рукав пальто.

Дамиан в свою очередь тоже разглядывал присутствующих. Практически у каждого на голове сидело по пакостнику-паразиту. Они хихикали, корчили рожицы, перепрыгивали с плеча на плечо.

Стоя у гроба матери, глядя на ее лицо, превратившееся в посмертную маску, Алан с трудом осознавал происходящее. Юному господину даже подумалось, что он рад присутствию Дамиана — он скорее бы доверился ему, чем всем тем стервятникам, явившимся воочию лицезреть процесс погребения.

Сидевший за рулем Дамиан посматривал на Алана, лежавшего на спине. Его лицо как-то осунулось и заострилось. Слуга знал, что юный господин очень тяжело переживал смерть матери, хоть храбрился и старался не подавать вида. За все время знакомства с родом человеческим Дамиан не переставал удивляться тому, что каждый из людей пытался скрыть свои истинные чувства.

Взять, к примеру, даже мать Алана. Когда Дамиан явился на ее зов, пробившийся к нему, он увидел скелет, обтянутый кожей, но она пыталась вести себя так, словно болезнь ей нипочем. Он знал, что сердце Евы пожирал страх, как рак пожирал другие органы. Страх смерти и страх того, кто стоял перед ней.

Даирнай с черненым серебром вместо кожи, на несколько голов выше любого даже самого рослого представителя рода человеческого, с длинными волосами, подобными свету луны, и алыми глазами. Он посмотрел на Еву и у нее задрожали коленки. Хотелось убежать, но сил не хватило даже бросить рассматривать появившегося. Дамиана же удивило то, что у людей давно уже не Средневековье, и призывы ему подобных остались позади, как бубонная чума да аутодафе. Правда, по ошибке люди принимали его за служителя преисподней.

Переступив начертанный на полу знак, посмотрев на свечи, расставленные по периметру комнаты, он приблизился к Еве, которая не могла пошевелиться, сплел свои руки вокруг хрупкой шеи, заглянул в глаза, обнажил клыки. Ева только и смогла, что шепотом спросить, как он смог подойти к ней. Дамиан спросил у женщины чего она хотела, разглядев древнюю книгу, лежавшую на полу. Когда Ева поведала о своем желании, Дамиан прошептал ей, что даст еще время подумать, вдруг она захочет дополнить сказанное, а затем взялся за левую руку Евы, тонкую, как веточку, и впился в запястье.

Женщина чуть не потеряла сознание от ослепляющей боли, ноги подкосились, и Дамиану пришлось подхватить ее. Она застонала, почувствовав, что от взгляда призванного закружилась голова. На Еву так не смотрел ни один из любовников. Дамиан раздевал ее глазами, совершенно не обращая внимания на состояние женщины, будто она являлась для него самой желанной и единственной. Он притянул Еву к себе, поцеловал в губы.

— Зачем ты меня укусил? — спросила Ева, очень отчетливо ощущая привкус собственной крови на губах.

Дамиан поцеловал ее снова — ему нравилось, как от нее одуряюще пахло смертью.

Укус был меткой. Дамиан знал, что заключающие договор могут передумать и призвать кого-то другого. Метка же позволяла увидеть, что человек принадлежал тому, кто эту самую метку оставил. Для заключающих договор укус служил напоминанием, что пути обратно нет. Раз решил играть, то игру нужно доводить до финала. Иначе какой смысл все затевать?

***

Дамиан нес Алана на руках, поднимаясь по ступенькам. Мог бы и на лифте, но ему ужасно нравилось считать ступени.

Когда слуга уже стоял у двери и вытаскивал ключи, из-за двери соседской квартиры высунулось худое, белое от большого количества пудры лицо женщины в годах.

Увидев Алана, она так и ахнула.

— Ох, бедняжечка, — всплеснула руками.

Дамиан грустно улыбнулся.

— Доброго вечера вам.

— Госпожа Терлецки, — охотно сообщила соседка, потом понизила голос до шепота. — Что, сегодня хоронили?

Дамиан кивнул, внимательно рассматривая волосы соседки, собранные в пучок на макушке. Они походили на дохлую лису, свернувшуюся клубком; из этого клубка торчали свалявшиеся кончики волос рыжего цвета и проглядывали седые корни, отросшие настолько, что было уже попросту неприлично так выходить на улицу. Терлецки приняла брезгливую полуулыбку Дамиана за вежливость и радость новому знакомству.

Соседка бросила на Алана жалостливый взгляд.

— Очень печально, — вздохнула она. — А вы кем ему приходитесь, э-э…

— Дамиан, — молодой человек учтиво склонил голову. — Старший брат.

Терлецки нахмурилась. Наверное, и слепому было бы видно, что никакого внешнего сходства между Аланом и Дамианом не наблюдалось.

— У нас разные отцы и я жил долгое время далеко от мамы, — слуга доверительно понизил голос, будто рассказывая о великой тайне.

Терлецки понимающе закивала.

— Обращайтесь, если вдруг что-то понадобится или просто заходите на чашечку чая, — сказала она прежде, чем скрыться за дверью и прищемить ею одного из пакостников, высунувших любопытные мордочки в подъезд.

Дамиан усмехнулся. Еще чего, там паразитов как грязи.

Сначала Дамиан отнес Алана в гостиную, побрезговав укладывать его в скомканную постель. Включил торшер, уложил хозяина на диван — юный господин даже не проснулся. Дамиан внимательно посмотрел на него, затем наклонился, снял с юноши ботинки, принес плед и укрыл, подложив ему под голову небольшую подушку.

Сам же переоделся и пошел в комнату Алана. Включив свет, слуга снова ужаснулся. Как можно было устроить такой бардак?

Сначала Дамиан убрал грязное постельное белье, погладил свежее, застелил кровать. Вытер пыль с полок, расставил книги комиксов по цветам корешков, к ним же отправились уцелевшие коллекционные фигурки. Обезглавленные Дамиан сначала попробовал склеить, получилось достаточно кривовато. Немного разозлившись, он просто щелкнул пальцами и фигурки починились.

Дамиан вытер пыль, убрал все, что валялось на ковре, почистил ковер, пропылесосил. В спальне сразу стало приятнее находится. Не без удовольствия слуга осмотрел плоды своих трудов, бросил взгляд на окно. Видимо, горничная, которая следила за порядком до него, не слишком утруждала себя мойкой стекол.