21 Добрая Сказка

В доме начали твориться приготовления к обряду, и не место там было для мужчин. Пройдя в угол горницы, Фёкла Гавриловна, раскрыла два обитых медными полосками сундука. Один из них представлял собой склад одежды для женщин. В другом же были мужские вещи, да сверху лежали детские игрушки. Наперед остановившись перед тем сундуком, где лежали игрушки, она, подпустив снующих всюду свой нос девчонок, со словами:

– Выгребайте, скоро гости пожалуют, будя, чем заняться вам всем.

Девичьи крики восторга наполнили избу, чего тут только не было: Различные волчки, костяные, резные деревянные, раскрашенные всеми цветами радуги, погремушки, трещотки, скакалки с костяными резными рукоятками выполненных с особой любовью и красотой, были здесь и резаные фигурки различных зверей лесных и крупных, таких, как медведь, да волк, и мелких, как барсук да заяц. Всего таких игрушек вместе с изображающих домашних животных было больше тридцати. Но особое внимание девочек привлекли куклы. Они были разными. Здесь были и тряпичные и деревянные. И мужские фигурки петрушек, и женские куклы с волосами, но без лица, а только чистым тряпичным овалом. И всё это богатство было перенесено на стол, где тщательно было проинспектировано и определено в последовательности применения для игр, которые уже сами напрашивались у двух детей с богатым воображением. Глядя на умильные лица девочек, баба Фёкла, с грустью, сказала:

– Пусть остаются у них, моя бабка, мать, да и я собирали, всё думала, что родным передам, а оказалось, что роднее теперь чем вы у меня, наверное, и не будет.

– Но у вас ведь есть родные Фёкла Гавриловна?

Ира пыталась быть корректной и не задевать раны старухи.

– Да откудыж им взяться, родным-то? Была дочка Маруська, да Карачун прибрал. В мороз застыла в снегу, из леса пыталась дров привезти, да для сугреву выпила, вот и не расчитала сил. Мужа уже не было, а мужиков как выкашивать стало в деревне. Так я и осталась одна на земле дочка, так и осталась.

Две мутные слезинки, скатившись с морщинистых щек, закончились на подбородке, упав и растворившись в чёрном платке.

– Не дело сейчас мокрое разводить. Готовится надоть. Детёв мы отвлекли, им забавы теперь на весь день хватит. А нам дочка, надо одеваться. Вот рубахи, что ещё моя прабабка носила, вот понёвы. Ты женщина замужняя, вот эту в клетку синюю возьми. Рукава рубахи обручьем створчатым сомкни. Поверх рубахи вот этот тканый пояс возьми, детей рожала, потому он тебе пригодится. Вот эти обережки на поясок надень, да и нож будет кстати. Обувь свою оставь, лапоточки всё равно не наденешь, оставайся уж в туфельках своих, на то вреда не будет. А вот голову обязательно покрыть надоть. Рогатая кичка с покрывалом будет самое оно. Мы ведь не просто дом выкликать будем. Мы у Макоши да и у Мать сырой земли, да у Живы и у Лады Богородицы просить мира и места будем для всей твоей семью. Надобно к этому подойти серьёзней некуда. Скоро и остальные женщины подойдут, одевайся, да не менжуйся ты так. Смотри, как буду делать я, а ты повторяй, время ещё есть.

Ирина, стараясь не очень отставать от старухи, переодевалась в предложенные роскошные одежды, украсившие бы не один краеведческий музей, и казалось ей, что надев это всё, она незаметно перемещается из своего времени в глубину веков. Отрадно ей было на душе. Баба Фёкла помогла ей привести наряд в носимый вид, там поддёрнула, там подоткнула, там поправила, и вот уже не отличишь бывшую городскую учительницу, от настоящей русской женщины живущий задолго от происходящего в деревне Ненарадовке. Вскоре раздался условный стук в дверь, который разбудил кота. Он казалось жил совсем отдельной жизнью, не подчиняясь ни кому. А потому сейчас открыв глаза и потянувшись, грозно мяукнув, направился к двери входной, чтобы и когти поточить и проверить, кто пришёл в его дом. Совершив променад до дверей, он отправился к своей миске, и нахлебавшись молока, поднялся на печь, дабы от туда вести наблюдение за этими мельтешащими и несуразными людьми, что вот уже готовы куда-то идти.

На пороге дома показалась красивая женщина, державшая за руки двоих детей. Мальчика лет девяти и девочку лет восьми.

– Фёкла Гавриловна, прости, не смогла надеть бабкины наряды. Мне мой приказал всё выкинуть, даже рубашки не оставила. Не хотела мужа серчать. А от него только и осталось, что вот детишки. Их привела, с ними и посижу.

– Эх, Света, вот потому от тебя твой, и сбежал. Не смогла удержать женскими чарами, да женскими узами. Кто ж наследством то бабьим разбрасываться? Сиди уж, чего там.

Баба Фекла была непреклонна. Ирина, улыбнувшись и сделав шаг вперёд, протянула руку и представилась:

– Ирина Георгиевна. Можно по-простому Ира. А это мои девчонки. Ладушка и Любавушка.

Пожимая её руку, своей мягкой и нежной рукой, женщина, произнесла:

– А я Света. Живу напротив бабки Фёклы. Это мои. Сынок Кирюха, да дочка Маринка. Оболтус, но добрый, а эта егоза та ещё.

Представив, таким образом, себя и своих отпрысков, она подтолкнула детей к играющим девчонкам, и сама присела к краешку стола, ненароком рассматривая двух женщин, что готовились в ожидании остальных женщин, и уже нервничали. Но вот и остальные семь женщин появились. У всех были дети. У кого-то один, у кого-то двое, так что вскоре дом превратился в шумливо играющий, не признающий различий и возрастов единый организм, увлеченно терзающий игрушки которым было не один десяток лет, а некоторым и сотня перевалила. Но дети есть дети и их не интересовал возраст, их привлекал сам азарт и неуёмная фантазия, которую можно было воплотить в игре.

Взрослые женщины вышли из дома оставив всю ораву под присмотром соседки Светланы. Наступало время действий. Вздохнув и поправив вдовий платок, на кичке Фёкла Гавриловна, выглядела, преобразившись. Огонь в её глазах казалось, метал отблески на всё, на что падал взгляд женщины. Все подобрались, понимая, что сейчас всё и начнётся. Решено было начать по левой стороне, со стороны дома Светланы. Выстроившись вокруг заколоченного дома женщины, взявшись за руки, образовали полукруг. Две крайние, возложив руки на плечи старухи, замкнули на ней эту живую энергетическую цепь. Казалось электричество пробежало по всем присутствующим. Строгие лица, и закрытые глаза старухи, стали отсчитывать секунды перед свершением выбора дома.

Заговорившая распевно Фёкла Гавриловна, уже не казалась древней старухой, но полной сил мудрой женщиной:

– Вот стою я напротив дома жилого, что напротив поля чистого. Зову призываю матерей богородиц в помощь себе. Зову призываю: Макошь матушку, Живу богородицу. Ладу миролюбицу, Мать Сыру Землю кормилицу. Вы придите, помогите. Внучке Свароговой дом укажите. Пусть корнями дом с землёю свяжет, да своё согласье покажет. Гой!

Прошла минута и ни чего не происходило. Фёкла Гавриловна, вздохнув побольше воздуха, вновь на распев стала произносить ещё более древнее заклинание:

– Предки по окнам, чуры по углам. Святая роса на кровельке. Круг моего нового дому тын железный. Огонь жарок, от земли до небеси. В каждом углу по чуру стоит, в самых дверях Сварог сидит. На самой крыше полымя горит, железный тын стоит. Никому не доступно до дому моему. Гой! Все четыре богородицы со мной и с моим новым домом! Гой!

Внезапно от дома повеяло таким холодом, что в жаркий летний день, показалось, будто на секунду наступила зима лютая. Женщина что стояла слева от бабки Фёклы не выдержала и произнесла:

– То ж дом утопленника Семёна, не пустит он к себе. Вот льдом морозным и полыхнуло.

Фёкла Гавриловна грозно посмотрела на посмевшую заговорить, и глазами метнувшими молнию, казалось, пригвоздила ослушницу к земле уличной. А затем практически спокойным голосом, произнесла:

– Ирина дочка, займи Машкино место, болтает много. А говорить, тратя силы в полукруге, не след. У нас ещё стока домов впереди, а она решила на первом сдаться. Занимай дочка место, впереди поиск. Даст Бог, соищем, что надобно.

Двигаясь посолонь, они обходили один дом за другим, везде произнося слова заклинаний. И если сперва напевала только Фёкла Гавриловна, то после шестого дома, её поддерживали и остальные женщины, запомнившие слова древнего обряда. Но только с сожалением переходя от одного к другому дому, бабка Фёкла, горестно восклицала: «Проклятие», «Поклад», «Завитки», «Закрутки», «Чёрный пост», «Свеча красная», «Свеча чёрная», «Чёрный заговор», «Заговор на крови». И вот уже обойдя практически все дома, они приблизились по правой стороне почти вплотную к дому самой бабы Фёклы. Истощив все силы, они еле стояли на ногах, но оставшийся последний дом, вселял последнюю надежду, что всё было не напрасно. И женщины, совершили этот подвиг. Повторив заклинание над последним нежилым домом, они в ожидании ответа, замерли. И вдруг… Дом ответил. Упали с заколоченных ставенок доски, будто кто-то неведомый отодрал их мощной рукой. Раскрывшиеся ставни, подставили солнечным лучам запылённое стекло рам. Вздох облегчения прошёлся по всем участницам обряда. Баба Фёкла усмехнувшись, только и проговорила:

– Он ещё и с хозяином. Строгий он только, на людей обиженный. Да ничё, привадим, отогреем, накормим, да приручим. Всё бабыньки. По домам. Завтра остальных созову, дом очищать надоть, да в ум приводить. А вы голубушки никому ни слова, о том, что здесь было. Помните, об том. Пошли дочка. Треба отдохнуть мне крепко.

Войдя при помощи мамы Иры, в дом бабка Фёкла легла в дальней комнате на лавку, оставив на хозяйстве молодую родительницу двух девочек. Остальных детей, разобрали женщины, и каждая при прощании улыбалась особой улыбкой. Казалось, общая тайна объединила этих женщин теперь глубже и надёжней, чем, если бы они прожили друг возле друга в подругах не один десяток лет. Ирина с благодарностью кланялась, чуть ли не в пояс, понимая, что сделали незнакомые раньше её женщины, для всей её семьи. Начистив картошки, и поставив её в печь для готовки, она отправилась в огород, и нарвав зелени стала её мыть. Девчонки были при ней, с удовольствием исследуя границы двора бабки Фёклы. Вскорости показалась телега с большущей копной свежескошенного сена. Рядом гордо вышагивал их отец Слава. Неся литовку на плече и другой, понукая поводьями, старую лошадёнку, он казался прирождённым крестьянином, живущим на своей земле. Наверное, никто из их бывших знакомых и не признал бы в улыбающемся мужчине кандидата педагогических наук. Он был просто счастлив, вернутся домой, к жене и детям. Девчонки, выскочившие за ворота, кинулись навстречу отцу и наперебой стали рассказывать. Как много у бабушки Фёклы игрушек, и что сказал Митька, и как играла Наташка, и какие новые у них друзья и подруги. В свои неполные шесть лет, они тоже были рады, той чистой радостью, что доступна, только детям и святым. Когда любишь весь мир, и кажется, что этой любви не будет конца.

Дома сгрузив свежескошенное сено под навес, папа Слава, умывшись от солёного пота, прошёл в дом. Поцеловав жену и поприветствовав бабу Фёклу, он голодным взглядом обвёл стол. Старуха, вручив ему веник, указав на дверь, только и сказала:

– Не попарившись, за стол неча садится. Всю боль банька снимет, силы вернёт. Иди касатик, а жена тебе и парку поддаст, да и веничком подмогнёт где надобно.

Согласившись с доводами старого человека, папа побрёл в баньку, что уже была вытоплена и готова к приёму дорогих гостей. Приняв пропарку и какие-то пахучие втирания из рук жены, папа Слава почувствовал, как оживает в нём всё мужское. С любовью и нежностью он глянул на жену, та улыбнувшись ему в ответ, сказала:

– Хозяин ты мой ненаглядный. Сейчас девчонок выпарю, да и ужинать будем.

Вскорости вся семья собралась за одним столом. Бабка, встретившая коровушку с пастбища, загремела ведром подойником во дворе и вскоре теплое, и сытное молоко было оприходовано за общим столом. Отдельная крынка была для детей. Баба Фёкла, не стесняясь, вновь повторила утренний ритуал наговора на молоко, и девочки с жадностью выпили его. Кашель, что ещё проскакивал в течении дня, к вечеру практически прекратился. Молодые родители удалились к себе в спальню, а баба Фёкла опять села мотать возле печки клубки с нитями. Удобно устроившись на печи, девочки в один голос попросили старуху вновь им спеть колыбельную. Та не став себя уговаривать, затянула новую колыбельную:

– Баю-баю, баю-бай,Спите дети, баю-байГуленьки-гуленькиСели к внучкам в люленьку,Стали люленьку качать,Стали внучек величать:Наши детоньки в дому —Что оладушек в меду,Что оладушек в меду,Сладко яблоко в саду…

Кот, что, уже приноровившись, вновь вцепился когтями в клубок ниток, перекувыркнувшись чрез голову, вновь обернулся древним богом Баем. Голос его мягким журчащим ручьем, вплыл в комнату, наполнившуюся волшебством: – Ну что пичужки, вот мы вновь и встретились? Ведающая, ты бы в огонёк дровишек подбросила, а то пока к вам добирался, совсем продрог.

Баба Фёкла, не споря подбросила толстые поленья в топку печки, жарко вспыхнувший каскад искр, благодарно отсалютовал её действиям. А Бай тем временем продолжал свою речь:

– Поди, по сказкам соскучились?

И заметив заблестевшие от удовольствия глаза девчонок, кхекнув для порядка, проговорил:

– Ну что ж есть у меня сказка. Давненько не рассказывал я её. Видать черёд пришёл и для неё. И так… Однажды три белки, рыжие озорницы, что проживали на одной из сосен волшебного леса, сговорились отправиться на опушку леса пособирать грибов. Зима была не за горами, а потому припасов требовалось в дупла натаскать много. И осмелившись, рыжие сестрёнки отправились в путь дорогу. С ветки на ветку попрыгивали, пощелкивая, переговаривались. И жизнь им казалась прекрасной, и солнышко светило и уже полянка виднелась вдали, как вдруг на их пути выскочила куница. Придушила ловкая хищница не успевших сбежать белочек, да к себе в дупло приволокла. Долго ли коротко выбрала куница самую крепкую белку и съела её, а остальных оставила отъедаться. В дупле у неё были и орехи и грибы. Старшая из оставшихся белочка, стала есть орехи, а младшая даже и не притрагивалась к ним. Смекнула она, что дело добром не кончится. Пыталась белочка уговорить сестру, сплотится и напасть вдвоём на куницу, да и победить её, когда та почивать будет. Но белочка старшая отказалась, сославшись, что куница их и кормит, да и грозить их жизни перестала. Так прошло время, и вновь кунице захотелось есть. Выбрала она вновь, самую крепкую белочку да придушив её, и съела. Младшая же белочка, выбрала пору, когда куница уснёт, да и вцепилась ей в горло. Так исхитрившись отвлечь внимание хищницы, она и свободу себе обрела, да и за сестриц старших отомстила.

Услышав, плачь девочек с печки, Бай, усмехнулся уголком рта:

– Что белочек стало жалко? А ведь то сказка, да про то, что всем вместе держаться надо в беде, а уж когда приспичит, и один может подвиг свершить. Не плачьте, завтра новую сказку скажу, весёлую. Спите внучки.

Глаза девочек закрылись как по команде, и в доме наступил покой и тишина.

– Благодарю тебя славный Бай. Мне они как родные, пусть помнят меня, да и тебя добром.

– Да ты ни как ведающая помирать собралась?

– Чую и до зимы не доживу, а успеть надо многое.

– Ну, ну, до встречи на звёздном мосту ведающая.

Дом бабы Фёклы погрузился в сон, и только вернувшийся кот отправился по своим кошачьим делам в сарай, где озорничали мыши.

Сказка третья, в которой новый дом ведунью признаёт…

– Вставай дочка. – Тихий голос Фёклы Гавриловны, выдернул из тёплого объятья сна маму Иру. Вскинувшись с постели, она заметила, что на улице ещё темно. Молчком не вступая в пререкания Ирина, последовала за старухой, что прихватив объёмную сумку, которую ранее молодая женщина не видела, вышла на крыльцо дома.

– Успеваем, до петухов, дочка. Надоть сделать так чтобы ни кто не видел, как ты будешь соединять линии миров.

Ирина уставилась на бабу Фёклу, серьёзными глазами, требуя во взгляде подтверждения и разъяснения её странных слов.

– Дочка пойдём, всё сперва сделаем, а уж объяснения потом, после того как солнышко встанет, да мир осветит, тогда и до разговору будет время. А сейчас время луны, она всем мудрым потворствует, да дорожку прокладывает.

Произнося эти слова, она остановилась пред новым домом Ирины и Вячеслава. Аккуратно опустив припасённую сумку, она стала ловко раздеваться, показав жестами, что и Ирине предстоит сделать то же самое.

После чего взяв кочергу за ручку, стала очерчивать круг вокруг дома и всей территории огороженной для этого случая жердинами. Совершив круг и вернувшись в то же место, она передала кочергу, в руки, озябшей Ирине и жестами не нарушая молчания, показала повторять те же действия. Ни чего не оставалось делать молодой женщине, как погрузив в землю навершие кочерги, идти по следу, что уже был оставлен мудрой женщиной. При этом признаваясь себе, что каждый сделанный шаг, не только прогоняет утренний холодок, но и разливает по крови живительный огонь, бушующей крови. Сделав то же, что и бабка Фёкла, и вернувшись к ней, она обнаружила старуху, что ножом вырезала странные символы. Немного знавшая славянскую культуру, Ирина, понимала, что символы наносимые имеют магическое значение. Баба Фёкла, довольно резво вырезав три к ряду руны, вытащила нож, уже знакомый Ирине, по вчерашнему дню, он сопровождал её при выкликании дома. Освободив нож от чехла, старуха, взяв левую руку женщины. Кольнула кончик большого пальца, и дождавшись выступившей крови, поднесла руку к начёртанным рунам, что-то стала бормотать себе под нос. «Поставлю я около двора железный тын, чтобы через этот тын ни лютый зверь не перескочил, – ни гад не переполз, ни лихой человек ногой не переступил и дедушка – лесной через него не заглядывал». Кровь впитывалась в начертанные руны, принимая жертву от новой хозяйки. Прочитав заговор, баба Фёкла, обессиленно отпустив руку Ирины, жестами показала, что ей нужна сума. Поднеся её старухе Ирина, замерла, ожидая дальнейших действий. Бабка ловко стала одеваться, чему последовала и женщина. Потом раскрыв суму, Фёкла Гавриловна, вытащила оттуда миску, кусок хлеба и крынку молока. Наполнив миску молоком и накрошив туда хлеба, сотворив, таким образом, молочную тюрю, она передала миску в руки Ирины и уже спокойно начиная говорить, тихо произнесла:

– Неси дочка к крыльцу, пусть домовой порадуется. Он задобрен, должон быть. Ты хозяйка, тебе и прикорм держать. Так надо дочка, не бойся, неси.

Ирина открыв воротину несмело пришла к крыльцу, с закрытой на щепку дверью. Поставив миску и несмело оглянувшись на бабушку, она как по наитию, произнесла:

– Прими хранитель дома от новой хозяйки подношение. Нужен мне помощник, за детьми и скотом приглядчик, мужу моему в хозяйских делах подмога.

Казалось, ни чего не изменилось, если не считать что на крыльце материализовалось сперва туманное облачко, а потом, разрастаясь, стало увеличиваться в размерах, до великанской фигуры звероподобного образа. Казалось страх начал проникать в душу Ирины, но на поясе стал нагреваться нож, которым была выпушена кровь хозяйки. И она всё поняла. Вытащив лезвие, она воткнуло его в крыльцо и фигура сдувшись, стала похожа на маленького человечка правда с лошадиными ушами, что поклонившись новой хозяйке, признал её власть. Довольная собой Ирина улыбнулась домовому, ещё до конца не веря, что всё, что происходит с ней, происходит на самом деле, а не в каком-то мороке. Выйдя с ограды, она полновластной хозяйкой развернулась к дому и отвесила ему поясной поклон. Баба Фёкла стояла и улыбалась. Подойдя к ней, Ирина тоже поклонилась старой женщине, та ответила вежливым полупоклоном. Обнявшись, как мать и дочь, они поспешили к себе в дом. Первые всполохи солнца, обрамляли прояснивающееся небо. Новый день наступал. И его начало, было подтверждено голосистыми переливами птиц солнца, что приветствовали светило по своему, только им известному способу.

Войдя в дом, Ирина начала собирать на стол. Баба Фёкла подоив кормилицу корову Марусю, что который год ей заменяла ушедшую дочку и даже была названа в её честь, зашла с подойником в дом и разлив молоко по крынкам, вновь повторила вчерашний ритуал. Ирина старалась запомнить каждое слово произнесённое старухой. Та, отговорив, вышла во двор из дома, чтобы выгнать коровушку в стадо, да и поговорить с местными женщинами о делах предстоящих.

Провожая кормилицу до околицы, она здоровалась с другими хозяйками, и помахивая хворостинами поправляли неспешную прогулку по улице, все кто стремился отправить на пастбище скотинку, для того чтобы вечером с нетерпением ожидать её домой. Проводив и сдав под надзор пастуха Ивана, баб Фёкла, как и вчера, стала собирать хозяек возле себя, чтобы обговорить, насущные проблемы:

– Ну что хозяюшки, опять требуется помощь всем миром. Надобно всю избу отмыть, отскоблить, да приготовить. Молодые рукастые, отработают. Муж ейный хоть куды. Уроки делать будет, что скажите.

– Чё даже на сеновале?

Дружный смех, взорвал круг женщин.

– Тебе бы Клавка, ток о том и мечтать, пред кем подол подать.

Осадила тут же, после смеха Фёкла Гавриловна, вновь вступившую в пререкание тетку. Новый взрыв смеха, лучше всякого аргумента заставил прикусить язык, ту, что уже завидовала молодым. Злая мысль ещё не сформировалась у неё в голове, но уже зависть поселилась змеёй в груди у неё, начиная разъедать душу. Поотстав от остальных женщин, Клавка, прошла до дома Гавриловны и тормознув возле её плетня, опёрлась о него. Баба Фёкла понимая, что разговор предстоит трудный, подбоченившись ждала начала атаки. И она последовала:

– Слышь, Гавриловна, мне почто дар свой не отдашь, пошто молодухе честь? Сама знаешь, я самая сильная ведьма, после тебя. Чего это ты решила дар на сторону передать, не дело то, что скажешь? С чего пришлой милость, али задумала чего? Свою Маруську не учила, так та и ушла за горизонт пустая, и теперь вона как поворачиваешь? У нас тоже дети, да мужики по паспортам тоже имеются. Или думаешь, ни кто не видит, как охаживаешь семейку эту? Чего сказать то хочешь?

Побледневшая Баба Фёкла, понимала – это вызов, причём вызов, после которого либо пришлых затопчут всем миром, либо признают и оставят полноправно на этой земле. Выдохнув, она подперев старую грудь руками скрещенными, выставив острый подбородок, пошла в контратаку. И хотя на улице не было видно ни кого, но их спор был слышен, и потому проиграть она не могла, ради тех, кто сейчас был в её доме, под её защитой.

– Ты спрашиваешь почему? Хошь верь, хошь нет. А больше не кому, передавать дар. Тебе что ли? Не спорю, ты ведьма знатная. Да вот только вставши на путь этот, не проснулась. В душе у тебя Клавка мрак гнездится, и пока не вычистишь ты его, нет тебе моего учения. То, что вчерась тебя не позвали, так в том ток твоя заслуга. Да вродясь и семейная ты, и дочь есть, а не всё как у людей. Дочя двадцати годков осела в городе, а к матери и нос не кажет, да и мужик твой как пять лет уехал, так и пропал без вести. О чём это говорит, о том, что нет в тебе мира, потому и гнездо твоё опустело. А пришлая, то она пришлая, да токо кровь в ней наша, чую, быть ей мудрой ведающей. Пущай дар в ней спит пока до времени, да только посильней меня она будет ко времени. Не одного спасёт и вылечит. Скоко мене осталось токмо богам ведомо, но всё отдам ей. Моей наследницей будет, коль родную дочь прибрала Навь, значит на то воля неба, а ту, что послали, ту и буду учить, покудова сил хватит. Ты можешь не приходить, в дом к ней, нет в тебе нужды, и в даре твоём. Чую беду можешь токмо принести, так что не утруждайся. Там нужны только чистые сердцами женщины, а ты и так рябая, и так в душе выщербленная. Иди и подумай, авось время тебя излечит, от хворобы, что злость да зависть зовётся.

Пристыженная словами Гавриловны, опустив голову, шла по улице Клавдия, но не раскаяние было в душе у неё, а мысль как сгубить молодых, да силу бабкину отнять…

Зайдя в дом, Фёкла Гавриловна, одобрительно посмотрела на хозяюшку что суетилась в горнице. Папа Слава, девочки, уже сидели за столом, и ждали хозяйку. Вытерев руки о передник, бабка присела за стол, чувствуя себе впервые гостьей в собственном доме, за собственным столом. Потом очнувшись от наваждения, она, приступив к трапезе, проследила, чтобы крынка молока была опорожнена девчонками, что смотрели влюблёнными глазами на ту, что была им роднее любой бабушки.

Отзавтракав, папа Слава, потянувшись и хрустнув крепкими руками, пошёл на крыльцо. Там его уже ожидали вёдра. Совершив привычную операцию по наполнению кадушек свежей водой, он уже совсем вознамерился идти в сарайку за косой, но тут его остановил голос бабы Фёклы, которая начала давать ему наказ на сегодня:

– Ты сынок, сегодня не сеном займись, а дров поколи в соседском доме напротив. Светка вчерась с детьми твоми сидела, отработать надобность есть. Дабы мир не осудил тя. За спиной папы Славы, поскрипывая, к воротам подъехала телега, на которой уже восседал дед Михей с косой, что рядом с ним казалась неотъемной частью, этого старичка с проплешиной скрытой картузом. Голос Михея, остановил папу Славу, на пол дороге за топором: