Журавль в клетке
- -
- 100%
- +
– Мам… – Маша выразительно посмотрела на меня и поцеловала в действительно подмерзший нос. – Хватит трусить, все равно ведь придется познакомиться… ну то есть… повидаться. Чего ты боишься-то? Ты такая красавица сегодня…
– Хорошо, хорошо… – Мне стало совсем стыдно. Что это я на самом деле… – Кстати, а что мне ему сказать? Я имею в виду, кем представиться? – Я совсем запуталась, а Маша рассмеялась:
– Мам, это ведь он меня не знает, а тебя-то уж точно вспомнит! – Она посмотрела на меня и вздохнула. – Ну ладно! Давай я тебе еще расскажу про ячейки, а потом прорепетируем, как ты будешь с ним разговаривать. Идет?
– Идет, – обрадовалась я. – Только, может, пойдем на веранду, чайку горячего выпьем, а? Все как следует обсудим…
– Егоровна! Хватит там шептаться, заходи уже! – Мужской голос раздался где-то совсем близко.
Маша вздрогнула, а я закашлялась. Маша постучала меня по спине, приобняв, а потом тихо спросила:
– Это он кому, мам?
– Это он мне… – Мне стало очень жарко и душно, и как-то плохо в голове, тесно и горячо… Но я изо всех сил старалась, чтобы Маша ничего не почувствовала.
– Но ты же не Егоровна, а Евгеньевна… – Она с недоумением смотрела на меня, и мне пришлось объяснить:
– Просто он так меня звал – в шутку, в молодости.
– Егоровна! Все равно я выгляжу хуже, не тушуйся, заходи! Я как раз перехожу к селедочке. Хлопнешь водки со мной, за свидание. Резко дверь не открывай, а то я тут стою, подслушиваю.
Мы переглянулись с Машей, потом она взялась за мой локоть и подтолкнула меня вперед, прошептав в самое ухо:
– Иди первая, а то теперь и мне что-то страшновато.
Я кивнула и повернула ключ.
Соломатько уже отошел от дверей и сидел теперь на полу, прислонившись к большому низкому креслу, покрытому светлой шкурой.
– Ну проходи, проходи, давненько не видались, Светлана свет Егоровна…
Я видела, что легкий тон давался ему с трудом. Я видела, что Соломатько располнел. Я видела, что он по-прежнему хорош. Я видела, что передо мной сидит и улыбается через силу давно забытый и похороненный, не раз проклятый и непрошенный, живой, противный, наглый Соломатько.
– Ну а ты, стало быть, моя дочка Машенька. Да, Машенька? Что же ты мне сразу не сказала, еще там, в офисе? Чуть было под монастырь не подвела… Ты представляешь себе, Егоровна, – чуть было не влюбился в собственную дочь! Да только вот что-то все мешало и мешало, никак не мог понять – что. А теперь ясно. Я еще думал как-то, глядя на нее… Представляешь, Машенька, ты у меня сидела в кабинете, переводила что-то, а я смотрел на тебя и думал: «Ну не Нарцисс ли я настоящий? У девчонки же тип лица, совершенно как у меня: лоб, брови, нос, рот, подбородок, ножки…» Гм… прости, дочка, прости, Егоровна… но ляжечки у Машеньки и вправду семейные – кругленькие наверху, такие смешные и коленочки ровненькие, мои коленочки…
Я чувствовала себя очень странно. Меня даже стало подташнивать. Нет, мне не было противно или страшно. Мне было странно. Все происходящее никак не хотело укладываться у меня в голове, и, как обычно в таких случаях, мой слабоватый вестибулярный аппарат решил передохнуть и отключить мое сознание на некоторое время. Я вовремя спохватилась и несколько раз глубоко втянула носом воздух. В комнате, где сидел Соломатько, пахло елкой с огурцом – какой-нибудь «Аззаро» или «Рокко Барокко».
– Барбарис, – ответил мне Соломатько.
– Что?… – Я не могла сразу включиться в способ существования Игоря Соломатько. А иначе с ним никогда не получалось – только существовать в его ритме, желаниях, настроении, хандре, веселье…
– Ты носом крутишь, как ищейка. Это собака такая, Егоровна, не напрягайся. Я подушился красным «Барбарисом» сегодня утром, чтобы понравиться моей и твоей, Егоровна, дочке Машеньке. А вчера душился водичкой дедушки Жио, в просторечии «Аква Жио»… Менял каждый день одеколоны. А также портки, пинжаки… Потому что хотел, старый идиот, – он выдохнул, – фу-у-у… понравиться… Ну, я думаю, ты уже в курсе.
Я постаралась сосредоточиться на нем, а он довольно ловко встал на связанных ногах. Они были связаны чем-то, мне показалось, оранжевым с зелеными огоньками, но я не успела рассмотреть чем. Он пошатнулся, крякнул и попросил растерянную Машу:
– Доченька, усади мамашу на что-нибудь твердое, а то она собирается на некоторое время нас покинуть. Вот видишь, Егоровна, какой у нас с тобой опасный возраст. Чуть что – на свидание с вечностью, пока только временное. Ну как, не полегчало? – Он нес всю эту ахинею, а сам, с трудом дотянувшись до пластиковой бутылки с водой, лил теперь эту воду мне прямо на голову.
– Эй, ты что? – Я услышала свой голос, как мне показалось, бодрый и резкий.
– Мам, тебе плохо, да? – Испуганный голос Маши служил мне ориентиром в потемневшем пространстве. Я уцепилась за него и стала пробираться к свету. Что же там моя бедная Маша одна будет делать с возникшим словно из небытия Соломатьком, который, оказывается, «чуть не влюбился» в собственную дочь!
– Егоровна, завязывай тут… звуки всякие издавать… стонать и мычать! – Похоже, Соломатько тоже напугался не на шутку, потому что рука, которой он поливал меня водой, дрогнула, и все содержимое бутылки вылилась мне за шиворот свитера. – Вот видишь, какая ты эгоистка. Такой исторический момент подмочила, встречу на Эльбе, можно сказать!
Я вроде бы засмеялась, а Маша почему-то заплакала.
– Не плачь, Маша, – хотела сказать я, но не услышала собственного голоса.
Все остальное мне уже досказывала Маша через несколько часов. Я пришла в себя, открыла глаза и сразу уснула, прямо там, на мягком ковре в комнате, где Машка заперла Соломатька. Маша просидела со мной все эти несколько часов, держа меня за руку и, как говорит, ни на секунду не сомкнув глаз, – боялась, что я помру. А Соломатько мирно сопел рядом. Часа через два он проснулся, охая, перевернулся на другой бок, почесался (Маша развязала ему руки, когда он уснул), сказал Маше:
– Красивая у тебя мама была в молодости, Маша, – и, не дав ей возмутиться, удовлетворенно добавил: – А сейчас еще красивее. А ты совсем на нее не похожа, но тоже очень красивая. Ты – моя дочка, Маша!.. – И снова уснул.
***Вот это был настоящий шок. Я не знала. Я не могла даже предположить, что Маша так похожа на Соломатька. Много лет назад я очень хотела забыть Соломатька, и все никак не могла. А потом как-то обнаружила, что уже совсем не думаю об этом. Попыталась вспомнить его когда-то ненаглядное лицо и – никак! Уже позже, когда я попыталась понять, как же это произошло, я открыла такой простой рецепт, что даже стыдно им делиться. Рецепт, как, расставшись с любимым, самым любимым человеком не по своей воле, не сойти с ума, не застрелиться и не прыгнуть в окошко.
Как-то поздно ночью, ложась спать, я смотрела на маленькую, беспомощную, сердитую во сне Машу, и вдруг мне пришла в голову такая простая и страшная мысль, что я вернулась на кухню, зажгла свет и посидела там немножко, чтобы не оставаться в темноте с этой мыслью. Если меня не станет – вдруг поняла я, – то Маша, может, и не пропадет, но будет несчастна, очень несчастна.
Я представила себе, как какие-то чужие люди берут ее за ручку, куда-то ведут, а маленькая Маша, еще не понимающая слов, покорно топает, озираясь в поисках меня. А меня нет – я умерла от любви к Соломатьку. Обычно Маша просыпается утром и с закрытыми глазами ищет меня, ищет теплое, сладкое молочко и, укладывая ножки мне на живот, сосет молоко и сладко досыпает вместе с мамой, большой и надежной. И вот однажды маленькая Маша просыпается, ищет меня, а я прыгнула в окно от любви к Соломатьку… Маша садится ночью в кровати, чуть покачиваясь, и отчаянно повторяет свое первое и самое важное слово-. «Амма! Амма!», а эта самая «амма» застрелилась из чего-нибудь оттого, что не справилась с роковыми страстями.
Никогда раньше я не понимала, что хочу жить долго. А уж с Соломатьком, без него, с кем-то другим или вдвоем с Машей – это детали, не меняющие сути. Жить! Какое там – из окошка…
Вот так ненаглядный Соломатько вместе со своим ненаглядным лицом и всем остальным исчез из моей жизни – поскольку активно мешал мне хотеть жить. А следом – исчез из души и памяти. Коротка девичья память – и слава богу. Немногочисленные фотографии Соломатька я как-то в сердцах, когда еще переживала разрыв, отвезла к маме. Потом все было недосуг забрать, потом не знала, как все объяснять Маше, которая вопреки обычным представлениям о детях, растущих без отца, не только не стояла у окошка и не звала папу, но даже не очень настойчиво интересовалась, где он и что он. Ну, нет его и нет, далеко он, и ладно. Ведь ребенок знает только то, что знает, что имеет, в таком мире он и живет, к нему и приспосабливается. Что-то я объясняла Маше, она кивала и верила, и вполне удовлетворялась моими ответами. Так мне казалось…
Ведь сейчас у многих детей к школьному возрасту из двоих родителей остается один – мама. Самый возраст разводов – когда за шесть-семь лет совместной жизни папочки озверевают от семейного быта, магазинов, детских болезней и всего тиранического детского мира, когда надо делать вовсе не то, что хочется, а что нужно и полезно маленькому тирану – гулять в плохую погоду, выключать телевизор на самом интересном месте, тратить на малыша невероятное количество с таким трудом добываемых денег, высиживать по два часа на глупых и скучных утренниках…
И все же проблему неравенства во дворе Маше первый раз пришлось решать, когда ей было лет пять. Я уже работала на телевидении, получала вполне приличные деньги. Мы только-только расстались с нашей уютной, но тесноватой для двоих крохотной хрущебкой и переехали в замечательную новую квартиру в нашем же районе, но на берегу Москвы-реки, с просторными комнатами и окнами на три стороны света: юг, восток и запад. Сбылась моя многолетняя мечта о солнечной квартире, в которой к тому же можно, к примеру, прохаживаться, и включать ночью телевизор и компьютер со звуком, и говорить по телефону тайком от Маши, и, наконец, душиться и брызгать волосы лаком за туалетным столиком, а не на лестничной клетке.
И вот как-то раз Маша гуляла в новом дворе и в присутствии потрясенной бабушки спокойно ответила соседскому мальчику, спросившему ее: «А твой папа где?» – «В Караганде! А твой – в тюрьме, я знаю!» – и дала мальчику в ухо, сильно и больно. Мама моя, Машина бабушка, тогда очень расстроилась. Родители мальчика, милые интеллигентные люди, на Машу не обиделись, но в гости больше не звали.
Я же поняла, что новая прекрасная работа не должна заслонить от меня Машу и нельзя отдавать ее на воспитание бабушке. Хочешь своего ребенка понимать и влиять на него – расти его сама. С того дня я постаралась – в ущерб всем симпатиям и общениям – после работы ни на секунду не задерживаться, отложила просмотры модных спектаклей до того времени, когда до них дорастет Маша. И заодно станет понятно, что было просто модно и потому увяло за полгода, а на что действительно стоит тратить драгоценное время и деньги.
В ближайший летний отпуск я поменяла планы и не поехала с другом в Грецию – все равно я уже решила, что друг этот после поездки получит отставку и что продолжать с ним отношения я не буду. Вместо этого я увезла Машу в отпуск на тихое озеро в Забайкалье и посвятила все время общению с быстро повзрослевшей за тот год, что я набирала высоту на своей великолепной работе, дочкой. Кроме удовольствия и чудесного отдыха, я еще пришла к неожиданным выводам.
Просто Маша росла совсем не такой, какой хотела видеть ее я и уж тем более бабушка. Мне даже показалось, что ее задатки гораздо лучше, интереснее, чем то, что могли бы мы ей дать сознательно. С точки зрения психолога, Маша наверняка получила бы высший балл. Неожиданно уверенная в себе, достаточно равнодушная к боли, как физической, так и душевной, выносливая, смешливая, однозначный лидер и одновременно здоровый индивидуалист – вот такая получилась у нас с Соломатьком дочка.
***Но теперь я не была готова вот так вдруг обнаружить это невероятное сходство. Еще бы! Жить-жить и через столько лет узнать, что моя Маша, Машенька, моя девочка, бесценная кровиночка, за каждый волосок которой я могла бы убить десять вот таких Соломатек и еще двадцать других, что моя Маша, счастье, радость, царевна-королевна, суть жизни и ответ на все ее выпады и соблазны, Маша, которую я растила-растила и наконец вырастила, – оказалась похожей на этого старого шута!..
6
Йес
Я спала в эту ночь ужасно, скорее, не спала, а ждала утра. Но, как бывает в конце такой ночи, крепко уснула часам к восьми, когда стало чуть светлеть небо. Маша всю ночь мирно сопела и проснулась первой. Она тихо возилась, пока я мучительно просыпалась, цепляясь сквозь сон за родные охи, кряхтение и мурлыканье моей дочурки.
С самого раннего младенчества Маша давала мне поспать, даже когда была совсем крохотная и беспомощная, чем приводила меня в приятное замешательство, а знакомых мам и пап – в полное недоумение. Я по привычке объясняла это ее чудесное свойство вездесущим законом разлива в личной жизни явный недолив, зато с Машей… – чтобы не сглазить – скажем так: чуть получше нормы. Пока Маша не взяла и не учудила вот это. Последняя мысль отрезвила меня окончательно, и я спустила ноги на теплый исландский ковер.
Я приготовила завтрак из того, что предусмотрительно побросала дома в сумку. Мне совсем не хотелось скрестись по сусекам у Соломатькинои жены.
Маша быстро съела слоеный пирожок с яблоком и корицей и, явно голодная, покорно ковыряла остатки быстро остывшей растворимой каши.
– Мам, а он ушел к другой, да?
Я не знала, сколько правды можно говорить ей. И по возрасту, и потому, что она привыкла, что ее мама – умная, независимая и вполне самодостаточная женщина. И вот, оказывается, от нее можно было уйти к другой. Мне не хотелось подталкивать ее к напрашивающейся мысли – ушел-то он уже от нас двоих. Кроме того, я не знала, как Маша отреагирует на то, что лично я проиграла другой женщине. Причем сама точно не понимая, по каким параметрам. Я никогда особенно и не старалась вдаваться в это. Сначала было слишком больно, а потом неинтересно. Знала только, что она чуть старше меня или ровесница, может быть, красивее, в любом случае – благополучнее.
Мне еще года два после того как мы окончательно расстались, становилось тревожно, когда я слышала его фамилию от знакомых. Я прислушивалась к новостям в его жизни, а потом перестала.
Я посмотрела на серьезную Машу, ведущую со мной взрослый разговор о любви и жизни:
– Ушел.
– Не хочешь говорить?
Маш, сейчас надо не обсуждать наше прошлое и твоего отца, этого непонятного мне человека Соломатьку, а думать, как выбираться из весьма двусмысленной ситуации.
– Не Соломатьку, а Соломатька, – поправила меня Маша и отошла к окну, встав ко мне спиной.
Мы помолчали. Я пила кофе, не ощущая вкуса, и мысленно напоминала себе, что запретами не удовлетворишь вполне законное любопытство, . а только создашь тайну там, где ее на самом деле нет. Что же касается выбираться… Я вздохнула. Сейчас выпьем кофе и пойдем отпустим его – решила я.
– Маш, – позвала я дочку, так и стоящую у окна. – И что ты хотела спросить?
– Так почему вы все-таки расстались? – Ее по-прежнему интересовали глобальные проблемы, как и во время нашей первой беседы в день ее пятнадцатилетия о моем несостоявшемся браке с Соломатьком.
– Мне легче сказать, почему мы сошлись когда-то, чем почему мы не стали жить вместе.
– Почему, почему? – Маша загорелась, явно ожидая получить ответы сразу на все свои вопросы.
– Потому что мы любили друг друга.
– А не стали жить вместе, потому что разлюбили? – Маша подошла и села напротив меня.
– Если честно, то не совсем так. Про Соломатька вообще трудно точно что-то сказать, а что касается меня… – я замялась.
«Комбат-батяня, батяня-комбат…» – задумчиво пропела Маша из внеклассного репертуара, постукивая ребром ладони по краю стола, скорей всего трогательно стараясь разрядить обстановку. Что-то она в своей голове, значит, про меня надумала уже, успела. Про мои чувства…
Но я-то замялась, потому что не знала, не покажется ли Маше унизительной такая подробность, что еще долго после того, как Соломатько и думать обо мне забыл, я продолжала его любить. Тем не менее я ей об этом рассказала. На Машу это произвело огромное впечатление. Выслушав в более подробном изложении историю моей любви к Соломатьку, она пригорюнилась.
– Давай, Машуня, отпускать отца твоего, – осторожно начала я. – Шутки шутками…
– Это не шутки, мама! – повысила голос Маша, и на щеке ее выступил отчаянный румянец. – Это,,. Ты не поняла, что ли? Мама!
Я отдавала себе отчет, что действительно еще не поняла, чего же хочет Маша, и поэтому решила повременить с решительными действиями.
– Хорошо, тогда пойдем все-таки его покормим, – сказала я.
– Сырым мясом его надо кормить! Пусть жрет!.. – Маша в запале свалила вазочку с сухоцветом со стола и немножко успокоилась.
Я собрала с пола сухие веточки с блеклыми фиолетовыми соцветиями и примирительно продолжила:
– Давай ему тогда хотя бы семечек отнесем, а? Заодно посмотрим, как там и что…
– Какие еще семечки? – Маша, естественно, так просто сдаваться не хотела.
– А вот тут смотри, целый мешочек.
Маша покривилась.
– Маш, раз уж есть не положено… Он их всегда любил, вместо сигарет. Он ведь так и не курит?
Она помотала головой:
– Ничего вообще ему не надо. Так скорей раскаяние проснется. Да и потом – там же холодильник… Наверняка же в нем не только селедочка была… И воды полно, и чайник электрический… Зря ты так беспокоишься о горячей и здоровой пище…
– Машунь… а как ты думаешь… мне эта мысль все спать сегодня не давала… Он там, в бане, до туалета допрыгает как-нибудь?
Маша в некоторой растерянности быстро взглянула на меня, а потом пожала плечами:
– Мне это неинтересно.
– Маша! Ну что за детство! Жестокое и глупое причем! Пойдем скорее…
– Да допрыгает, мам! Что ты так о нем беспокоишься? Если бы я знала… как все у вас… Не волнуйся, он же сам затягивал узел на ногах, значит, сразу и распутал, как мы ушли… И до туалета дошел, не переживай. Ну надо же…
Я посмотрела на разволновавшуюся Машу:
– Ты ведь пошутила насчет выкупа? Ты похитила его в воспитательных целях?
Она еще сильнее вспыхнула:
– Ничего подобного! Просто пусть пожалеет, что бросил тебя!
– Если ему придется выложить такую сумму, то он точно пожалеет! – Я прикусила язык, но было поздно.
Маша свернулась личинкой и привычно спряталась в ракушку, откуда ее можно вытаскивать несколько дней. Маша будет очень контактна, социальна, весела. И абсолютно недоступна для настоящего общения. Это – наследственность. Дурная, непреодолимая наследственность.
Вот права я была столько лет или не права, что ничего ей не говорила – ни целиком, ни по частям? Ведь после достаточно свободного изложения истории нашей любви и расставания Маша, судя по всему, временно потеряла ощущение реальности. Еще бы – разрушился целый пласт семейной и ее собственной мифологии. А если б Маша знала правду поточнее, она, наверно, не сырым мясом предложила покормить папу, а гвоздей бы насыпала и заставила Соломатька съесть. Соломатька… Или меня.
Хотя я-то, по взрослому разумению, понимаю – ну разве кто-то виноват, что разлюбил, а другой продолжал любить? Когда я дохожу до этого места в воспоминаниях, моя мама, Машина бабушка, повторяет:
– Как там он тебе написал в единственном за всю жизнь письме: «Мы были уже на излете отношений…» Романтик хренов! Зачем же он на этом своем излете Машу нашу делал?
– А с другой стороны, что бы мы с тобой делали без нее? – вздыхая, парирую я. И на этом наша обычная беседа о моих чувствах к Йесу, как его звали в молодости, иссякает,
Его звали так почти все. Некоторые даже не догадывались, что это инициалы, сокращение от имени – Игорь Евлампиевич Соломатько. И уж почти никто не знал, что он сам его придумал и очень гордился, видя в этом слове психологический знак своей личности.
Он – человек-позитив. Человек-«да». Он принимает и постигает весь мир, и мир принимает его, непостижимого. Как странно, что ни имя, ни имидж никоим образом не соответствовали сути Йеса. Какой там – «yes»! Шутящий и прячущийся в своих шутках от всех и всего, от правды, от боли, от необходимости принимать решение, искрометный клубок противоречий – вот каким был Игорь Йес. Но прозвище так прилипло к нему, что некоторые даже думали, что это его фамилия. Мало ли чудных фамилий, например у народов Крайнего Севера. И мало ли чухонской или бурятской крови у коренных москвичей.
Но по сути мне ответить Маше было нечего. Я прекрасно помню, как Соломатько зачинал Машу, и, если честно, – да, у меня было тогда подозрение, что он меня не так сильно любит, как я его. Но мне оно, подозрение это, не очень мешало, поскольку преследовало меня почти с первого дня наших отношений. А я преследовала Соломатька требованием честно ответить: «Любишь или не любишь?!»
Йес всегда ловко отпирался, отвирался, отсмеивался на эту тему, как, собственно, и на любую другую. И как-то так выходило само собой, что – естественно, любит. Такое оставалось ощущение от наших разговоров, в которых Соломатько либо нес остроумную ахинею, либо молчал. Но вот что правда, то правда – не клялся, и обещаний не давал, и вечной любви не обещал, и ничего вообще никогда не обещал. Максимум, что можно было из него вытянуть, – это смутные намеки на совместную жизнь. Причем не обязательно под одной крышей, а так, вообще, гипотетически, во времени.
– Пойдем посмотрим, что он там делает, – вовремя прервала Маша мои грустные размышления и поскребла пальцем мое плечо. – А, мам?
***Когда-то в юности Йес был очень артистичен, участвовал в самодеятельности, даже получал премии на районных конкурсах самодеятельной песни за исполнение трогательных песенок о мужественных геологах и полярных летчиках. И вот сейчас он сидел на полу, игнорируя все нормальные сидячие места, в классической позе узника-страдальца, накинув на плечи свое короткое пальтишко. Обхватив голову обеими руками, он покачивался и негромко стонал. Может, он видел, как мы шли по двору?
– Соломатько, ты как себя чувствуешь? – проговорила Маша, чуть приоткрыв дверь.
Дверь с нашей стороны, то есть со стороны улицы, была закрыта на цепочку – нововведение Маши, она трудилась над этим целый час. «Чтобы разговаривать можно было, если что», – коротко ответила она на все мои негодующие возражения о заведомой глупости такого занятия. Маша ковыряла тяжелую дубовую дверь под охи и уговоры Соломатько, который объяснял, что нехорошо так поступать с отцом и с дорогушей дверью.
– А, Соломатько? Ты жив там еще? – снова позвала его Маша.
– Доченька, не называй меня так, – попросил живой и не сонный, несмотря на раннее утро, Соломатько, и мне показалось, что в его глазах блеснули слезы. Даже думаю, что настоящие, судя по покрасневшему носу.
У меня защемило сердце. Он так постарел за пятнадцать лет… Естественно, не помолодел же! Я одернула себя и подумала о том, что зря я в свое время не успела или не решилась объяснить Соломатьку, что умная жена одевает своего мужа так, чтобы он не нравился никому, в первую очередь ей самой. Вот и сейчас Соломатько был одет, бедный, так, что незнакомая девушка заговорить с ним могла бы только уж по очень большой нужде.
Серое пальто в облипку, на манер «шинелки» до колен, очень модное в позапрошлом году, пошло бы молодой высокой женщине с хорошей фигурой. А вот не очень высокому, полнеющему Соломатьку… Лыжный белый свитер с пухлыми косичками, синие ботиночки с дырочками по бокам, для проветривания, – изящные ботиночки, любовно начищенные матовым кремом… Да, трудно мне было объяснить Маше, что же привлекло меня в ее папе пятнадцать лет назад. Ну разве что пальто этого у него еще не было. И заботливой жены Татьяны тоже.
***Когда-то много лет назад, когда я еще гуляла с коляской и кормила Машу своим молоком, я увидела бездомную собаку с отвисшими сосками, которая копалась в куче мусора. Пока я медленно шла мимо, она упорно рыла бумажные пакеты, разгребая пустые пластиковые бутылки, ошметки еды и наконец что-то все-таки нашла, быстро и жадно заглотила и с недоеденным куском в зубах вприпрыжку потрусила прочь. Она бежала так, как бегут обычно домашние собаки, завидев любимого хозяина. Бездомная собака бежала к своим щенкам, чтобы накормить их молоком.
У меня почему-то страшно защемило сердце от этой сцены. Я в тот момент могла как никто понять эту собаку – как же ей было необходимо что-то съесть для того, чтобы кормить детей. И поскорей мчаться к ним, беспомощным, требовательным, нетерпеливым.
Почему именно сейчас, по какой необъяснимой ассоциации, глядя на тоскующего или придуривающегося в углу Соломатька, я вспомнила тот давнишний эпизод? Может быть, потому, что все эти годы часто думала, что, встретив его, скажу ему только одну вещь: «Ты ничего не знаешь о жизни. Ты ничего не знаешь о любви. Ты ничего не знаешь о детях. Что ты тогда знаешь?»