- -
- 100%
- +
– Ну, прекрасно, прекрасно, кушайте на здоровье, лапушки мои… Ты что-то хотела заказывать на горячее?
– После таких закусок? Мы не очень много едим.
– А вы и не ешьте закусочки! Так, попробуйте то, это… Знаешь, а на горячее… – Он подозвал официанта, который наготове все это время стоял в стороне.
Официант с грубоватым рябым лицом подошел к нам неожиданно плавной походкой. Женя спросил, быстро взглянув на его табличку:
– Коля, у нас сегодня рыбка свежая? Белая?
– Узнаю, момент.
– Узнай… Ай, пойду сам… Ну вот как человек не знает – свежая рыбка или нет? А если придут гости без меня и наедятся? Вы рыбу будете?
– Будем. Не беспокойся так, пожалуйста, – я с любопытством наблюдала за Женей и немного жалела, что вижу его в таком качестве, уже написав статью. – Надо было тебе раньше так за мной ухаживать.
– Ты была бы необъективна! – Женя засмеялся, выразительно глядя мне в глаза.
Посетители, наверно, думали, что я… Мне даже не хватает фантазии предположить, кем надо быть, чтобы Женя Локтев, настоящая звезда и легенда наших первых театральных антреприз, герой многих лучших фильмов и спектаклей, так за тобой ухаживал. Ну статья, ну «Размер»…
Женя вернулся через минуту, потирая руки и словно стряхивая при этом капельки с кончиков пальцев. Я видела его в одном шекспировском спектакле в очень смешной роли. Именно так он там и делал.
– К вам больше никто не придет? Родственник ваш? – я вдруг заметила его внимательный взгляд.
– Тот? Нет.
– А другой? – он засмеялся.
А я растерялась.
– Н-нет… Тоже нет. Он у нас один, такой родственник. Это был Варин отец.
– Муж?
– Нет, – я вздохнула. – Бывший… жених.
– Тогда, если Варя не возражает, я с вами тоже покушаю. Ай… – он сел на придвинутый официантом Колей стул.
Как только Коля сообразил, что хозяин хочет сесть? Стоял-стоял далеко, смотрел и вдруг метнулся к нам и отодвинул стул. Ловко подставил его Жене, чуть поклонился и отошел.
– У меня – просто невероятно – два выходных вечера подряд. Ты думаешь, я для прессы жаловался, что выходных дней у меня бывает два-три в году? Кроме двух недель отпуска, если удается отбояриться от съемок… Но сейчас так трудно отказываться. Все самые лучшие режиссеры опять снимают. Денег у всех много, дают на съемки… сам вот уже так назарабатывался, что иногда снимаюсь почти… – Женька понизил голос и произнес одним из своих самых смешных голосов, – … даром. Если фильм хороший. Сейчас вот, например.
– Про что фильм?
Женя улыбнулся.
– А всего лишь про любовь. Ни пистолетов, ни умничанья… Но так как-то знаешь… без соплей, очень все просто и искренне. Я случайно прочитал книгу, когда ехал в поезде в Питер на съемки. Маялся ночью, не спалось. Увидел – у соседки книжка лежит, взял и просто зачитался… А потом мне вдруг предлагают роль в сценарии с таким же названием. Я запомнил, не спутаешь – «Женькина любовь». Представляешь себе? Там, правда, Женька – девушка, главная героиня… Не важно. И когда я узнал, кто режиссер – такой мастер многосерийных уродцев… Я представил, что он накроит в два прихлопа – три притопа… Опа-опа – вышла – …! Пам-парабарам-пам-пам! – Женя станцевал руками изящный матросский танец у себя на коленках и бедрах. – Так я сам с продюсером поговорил, людей нашел с деньгами, режиссера привел, хорошего очень, я у него два раза снимался. Роляку там себе присмотрел, классную… Буду играть композитора, похожего на симпатичного тролля, который хочет жениться на чужой девушке. Чужой, но очень красивой и вдобавок беременной. А она ему отказывает… Варенька, тебе не скучно с нами? – спросил он Варю.
Девчонка моя запихивала в рот, не глядя, одну за одной маслины, фаршированные чем-то нежным и непонятным, и смотрела на Женю, как на живого Волшебника Изумрудного Города. Я пыталась несколько раз привлечь ее внимание, но совершенно безуспешно.
– Мне? – Варя замахала рукой, потому что чуть не подавилась. – Нет! Не скучно! А вы не похожи на старого тролля.
– И так не похож? – Женя сделал очень смешное лицо, оттопырив нижнюю губу, отогнув уши и сначала собрав глаза у носа, а потом разведя их в разные стороны.
– Так похож…
– А на кого я вообще похож, Варюша?
– На мужчину, – ничтоже сумняшеся ответила Варька.
Женька засмеялся.
– Тут уж как вышло, я не виноват.
– Варюша, а знаешь что… – я сама не знаю, почему я тогда это сделала. – Жень, а у вас есть какие-нибудь автоматы… однорукие пираты?
Женя посмотрел на меня.
– Нет, к сожалению, ни бандитов, ни пиратов… Но… есть зато… Ты не видела еще нашего крокодила?
– Крокодила? – Варя застыла с приоткрытым ртом.
– Дожуй, пожалуйста! Закрой рот и дожуй, – попросила я.
– Сейчас мы тебе маленькую экскурсию устроим… У нас тут еще на втором этаже есть такое… Вот смотри, я сейчас позову дядю, он не очень красивый, правда?
Варька чуть сморщилась и кивнула.
– Вот, видишь, какая ты. Я точно такой же. Не люблю уродства. Но зато он умный и добрый. Коля! – он подозвал рябого официанта. – Иди сюда. Проведи, будь другом, маленькую леди по нашим кунсткамерам.
Когда Варя послушно ушла с Колей, не очень, правда, довольная, я заметила:
– Как ты все понимаешь… Это от игры на сцене, да? Привычка?
– Да ты что! – Женя засмеялся. – Такие партнеры бывают! Ничего не видит, не слышит, спроси на сцене: «Тебя как зовут, по-настоящему, как?», он никогда не скажет, в зажиме. Не-ет! Это я просто тебя как-то понимаю.
– Жень, я только прошу… Не обижайся… Я хочу задать тебе один вопрос… Только я сейчас не журналистка. Веришь?
Женя вздохнул:
– Верю, а что мне остается?
– Мне почему-то раньше не приходило это в голову, только сегодня… – Я посмотрела в его грустные клоунские глаза, знаменитые, которые очень легко нарисовать в виде карикатуры – небольшие, чуть разные по размеру, с опущенными внешними уголками.
И он посмотрел мне в глаза.
– Не бойся, спрашивай.
– Ты ведь… жалеешь, что похож на мужчину, правда?
Он улыбнулся и кивнул.
– Правда. Это не обидный вопрос. Это моя жизнь. Я не знаю, как быть другим. То есть, я знаю… у меня же родился сын, когда мне было двадцать два года… и я помню, как для меня все это было мучительно…
– Понятно, – мне вдруг захотелось взять его за руку, но я не решилась. Он же заметил или опять почувствовал мой импульс и сам дал мне руку.
– Ты ведь вначале с некоторой опаской отнеслась ко мне?
– Ты что!.. – поспешила отказаться та, которая вначале отнеслась к нему с некоторой опаской. – Просто вы другие… Для меня – как инопланетяне…
– Это не совсем так. Просто в шкуре медведя – принц. Вернее, принцесса. Она же не виновата. Что ее заколдовали. Вот тебе нравятся женщины?
– В каком смысле? – переспросила я, хотя поняла, что он имеет в виду. – Нет, не нравятся.
– И мне в этом смысле – не нравятся. Вот и все. А в других смыслах – нравятся.
– Слушай… А все-таки, как же ты играешь? Тебе не противно – на сцене, перед камерой?
– М-м-м… Не противно, нет, но бывает сложно. Я играю это. В это. На самом деле играю. Не живу, не проживаю, вопреки нашей знаменитой школе. Хотя… Не знаю… Ой, не люблю теоретических разговоров об этом…
– Не надо, не надо! – поспешила остановить его я. – Я тоже очень боюсь думать – как оно происходит – почему то пишется, то не пишется. То невозможно остановить слова, мысли, а иногда – не знаю, ничего не знаю ни о ком, ни о чем… Что писать? Зачем?
– А двадцать страниц в день?
– Только по приказу, на работе. И то – пять. Но теперь – всё.
– То есть как – всё?
Я не успела ответить, как к столу вернулась страшно довольная Варька.
– Мам, там, знаешь, кто наверху стоит?
– Он живой, имей в виду, – тихо сказал Женька, не глядя на нее.
– Жи-вой? А я-то… его трогала… Ой, мам… – Варька затряслась.
– А кто живой, Жень? Крокодил?
– Нет, крокодил – вон, в аквариуме, а там, наверху… – Женькины глаза вдруг стали огромными, как Варины. – Да, Варенька? Там – о-о-го-го…
– Мама… я его потрогала, а вдруг бы он мне руку откусил… – Варька прижалась ко мне. А я подумала, что иногда забываю, какая же она еще маленькая.
Девочка, растущая только с мамой, часто – наверняка не только у меня – становится ее подружкой, совсем не по возрасту. И с трех-четырех лет знает о месячных или о том, как папа спит с другими тетями. Хотя, может быть, дело не в составе семьи, а невозможности утаить что-то от ребенка на крохотном кусочке бетонной плиты площадью тридцать квадратных метров, где мы вдвоем толчемся с утра до вечера.
– Мам, а почему, когда мы к нему приезжаем домой или на дачу, он спит один, в своей комнате, а когда нас нет, то он спит с другими тетями? Я слышала, как Неля говорила: «И пусть он с ней спит! Это ненадолго». Он боится один спать, да? – однажды спросила меня Варя в возрасте пяти лет.
В нашей квартире при всем огромном желании невозможно говорить тайком даже в ванной комнате. Кто-то спланировал наше жилище так, что коробочка ванной в полтора квадратных метра выдается прямо в комнату, – и всё, что там происходит, слышно во всей квартире.
– Нет, не боится. Он всегда спит в отдельной комнате, Варя. А другие тети, и я в том числе, спят в своей комнате.
– В какой? В нашей, да? А они спят на нашей кровати?
– Не думаю, Варенька. Другие спят на диване в гостиной…
– А-а-а… Ну, слава богу…
На следующее утро я проснулась и в первую секунду не вспомнила, что мне не надо идти на работу. Потому что я теперь вообще нигде не работаю, я теперь холеная невеста Александра Виноградова… Стоп. Так и с Сашей мы вроде вчера попрощались. Правда, мы столько раз прощались за четырнадцать лет, что никто уже, кроме меня, не верит в наши расставания. И никто не хочет слушать про наши ссоры, да и мне самой уже как-то неудобно рассказывать. Это как вечно текущий потолок от нерадивых соседей:
«Сделай ремонт!»
«Да я делала, а они опять нас затопили!»
«Так пусть заплатят!..»
«Заплатили и опять затопили…»
«Ну, поменяй тогда квартиру или плюнь, пусть течет…»
Так вот он, этот потолок, вчера обрушился мне на голову. Надо было вовремя поменять квартиру…
Что же теперь делать? В пустоте нашей тесной квартиры, которую я не только перестала модернизировать, но постепенно и убирать толком. Какой смысл – не сегодня-завтра переезжаем. Ведь мы уже распределили все комнаты в той замечательной новой квартире, уже показали Варьке ее комнату… Уже заказали проект перепланировки, даже подобрали всю мебель…
Скромное обаяние буржуазии затягивает. Я спокойно отношусь к благам цивилизации, но устоять перед перспективой ходить широкими шагами из огромной кухни в Варькину личную большую и светлую комнату не смогла. Как и многое, наверно, прощала Александру Виноградову за то, что он менял внедорожники чаще, чем я осенние пальтишки, и возил нас в свой роскошный коттедж на участке в полгектара, где росла (и будет дальше расти без нас) стометровая ель…
Вернее, не так. Я думаю сейчас: а прощала бы я ему все его выходки, если бы он ковырялся по воскресеньям в стареньком «жигуленке» или вовсе – дрожал на остановке автобуса по утрам и вечерам, и возил нас на электричке в летний щитовой домик, построенный на осушенном болоте в ста километрах от Москвы?
Почему же мне так стыдно своих упрямых мечтаний о зажиточном, сытом счастье? Бабушка ли комсомолка в кумачовом рваном платочке где-то в душе встрепенулась, или, может быть, временно ушедший от мира двоюродный дед, который полгода просидел на воде с черным хлебом, молясь и каясь в грехах?
Бабушка-комсомолка, правда, замуж вышла за образцового комсомольца, который вскорости стал областным председателем Совнаркома, получив, как положено, и кухарку, и шофера, и госдачу. А дедушка, молясь и постясь, от астмы застарелой излечился и заодно грехи свои претяжкие замолил. Жить стало легче, болеть перестал, женился вдругорядь…
А я-то что? Мне почему стыдно? Разве не в прекрасный замок увозили принцы Золушку, Белоснежку, Спящую красавицу? Не такая картина мира рисовалась с самого детства, непонятно как укладываясь рядом с тезисами демократического равенства? И разве можно позавидовать женщине, жених которой повел ее жить с собой в грязный сырой подвал? Даже если он пишет прекрасные стихи или картины… А крысы, которые ночью бегают по ногам? И хлебушек с зеленой плесенью на завтрак трудно проглотить даже под чарующие звуки лютни…
Крысы, плесень – это ужасно… Но мечтать о сытости и безбедной жизни – мещанство. Я – мещанка? Нет, нет, я не мещанка. Но я устала от тесноты, я устала от неопределенности, я устала зарабатывать ровно столько, чтобы прокормить Варьку, и зависеть от Сашиной щедрости, прямо связанной с его отношением ко мне…
Я лежала и думала, и плакала, и опять думала, пока не услышала музыку, которой будит меня каждое утро мой телефон. Сегодня «Полонез Огинского», значит, вторник. Плачь – не плачь, а Варьку надо вести в школу.
Вчера, вернувшись домой, первым моим желанием было позвонить Харитонычу, повиниться, и… И – что? Писать заявление обратно? На потеху всем? Как раз вчера и сегодня главная тема в курилке и буфете – «А Ленка Воскобойникова выходит замуж за банкира, за того самого… и уволилась…»
Нет! Она больше не выходит замуж.
На работу возвращаться нельзя. Стыдно. Этот важный резон. И что я буду делать? Писать статьи для «Русского размера»? Тоже выход. Но они пока ничего не заказывали.
За годы встреч с Сашей Виноградовым я как-то порастеряла всех своих институтских знакомых, перестала видеться с одноклассниками, с коллегами из моего первого журнала, где я проработала шесть лет. Во-первых, я не люблю жаловаться, а в постоянной тягомотине «сошлись-разошлись» трудно ответить честно на простой вопрос: «Ты замужем?». «Вроде вчера была, опять, после трехмесячного перерыва…». К тому же гостей моих он мог вытерпеть один раз, второй раз просил приглашать других. Надо признать, своих гостей он тоже не любил, обычно к середине вечера начинал раздражаться и находил повод удалиться с собственной вечеринки. «Сыч», – с нежностью думала я и больше тех друзей не приглашала.
Я посчитала все свои сбережения. Не густо. Но вполне хватит, чтобы спокойно поискать работу. Может, оно и к лучшему. Сидела бы сейчас, ревела бы на глазах у коллег. А так – можно всласть нареветься дома, потом походить в косметический салон, раза… два, привести себя в порядок, выйти на новую работу и…
Так прошел день, другой. Я заскучала. Потом затосковала. Пробовала сама что-то писать. Но я так привыкла к «заказной» работе, что писать просто «что-то» у меня уже не получается. Тогда я стала думать. А не открыть ли мне свое дело? Нет, не журнал. Денег я у Виноградова не возьму, да он больше и не предлагает. Он даже не интересуется, есть ли у нас с Варькой деньги на прожитье. А вот что-нибудь поскромнее… Какой-нибудь свой маленький мещанский бизнес… Что я умею? Я умею ухаживать за цветами, выращивать их, умею хорошо готовить, особенно супы, салаты и горячие блюда… Я умею быстро и ловко шить километры штор, на руках… и новогодние костюмы Варьке…
Мои вполне спокойные размышления прервал звонок.
– Ты спишь?
– Собираюсь Варьку в школу будить. Осталось две минуты полежать…
– М-м-м… – игриво промычал Саша.
Так. Стоп! Я не готова – к таким резким поворотам в судьбе.
– Ленка! Ау!
Я нажала сброс и быстро выдернула из телефонной розетки оба шнура. Мобильный у меня точно разряжен – еще вчера вечером жалобно пищал в коридоре, сообщал об этом, естественно, в тот момент, когда Варя засыпала.
Он что, с ума сошел? Зачем он сейчас звонил? После всех своих «последних» слов? Или это я с ума сошла? Может, он тоже затосковал – без нас, без меня? Может быть, он позвонил, чтобы раскаяться? Ну да, он пошлый, циничный человек, он задавлен своей гордыней, деньгами и комплексами, он не может просто позвонить и сказать: «Прости, я был идиотом…» Я быстро включила телефоны.
Через полминуты раздался звонок.
– Почему я не слышу Варькиного голоса? Ты с кем?
– Она спит еще. Я сейчас разбужу ее.
– Не надо… Ты лежишь? Ты в чем?
– Саша, прекрати…
– Я хочу встретиться с тобой… Надо, чтобы у нас все было, как раньше, пока мы не стали заниматься огородами и ремонтами… Ты слышишь меня? Я приеду… Отводи Варьку в школу, и я приеду…
– А как же… та женщина? Ты решил с ней расстаться?
– Это, что – условие? Давай объявим вообще на эту тему мораторий, а?
– Но я должна знать…
– Зачем тебе это знать? Ты опять меня прижимаешь к стенке? Ты вроде сказала, что всё поняла…
– Да. Теперь, кажется, всё.
Я положила трубку, перевела дух, пошла в ванную, почистила зубы, выпила несколько бесполезных таблеток валерьянки и стала будить Варьку. С ужасом я услышала, что он звонит снова.
– Прости, наверно, в таком случае вообще ничего не надо. Пока.
И трубку положил он. Старая базарная склочница. Пока не оставит за собой последнего слова, не успокоится.
Но и это было не последнее слово в то утро. Я отвела Варю, мы чуть не опоздали, потому что я все делала как под гипнозом. Положила телефон в холодильник вместе с сыром, заперла дверь на старый замок, которым никогда не пользуюсь, и пыталась повязать Варе второй шарф поверх того, что она надела сама.
– Это ты с ним разговаривала, когда я спала? – спросила меня проницательная Варька, когда я целовала ее на прощание около школы.
– Так ты же спала…
– Но ты же разговаривала! – Варька засмеялась и, чмокнув меня теплыми губами в ледяной нос, убежала по лестнице.
Если бы не она… Иногда мне кажется, что я живу не для нее, а благодаря ей. Что почти одно и то же.
Когда я вернулась, возле дома стояла машина Виноградова.
– Подкрасься, – скривился Виноградов, выглядывая из окна. – Я через пять минут зайду.
– Не надо, Саша.
– Надо.
То, о чем просил Виноградов на этот раз, меня испугало.
Интересно, куда его потянет, когда он пройдет этот путь порока до конца? Скорей всего, он нежно полюбит девочку с тоненькой шейкой и прозрачной кожицей и месяца через два нежной любви начнет потихоньку ее развращать. Гос-по-ди-и-и!!!
Как любой женщине, у которой нет альтернативы, мне трудно расстаться с моим единственным мужчиной, даже осознавая, что он – стареющее развратное животное. Похотливое, невоздержанное, нечистоплотное.
Иногда мне его жалко. Иногда он мне противен. Иногда я думаю, что он болен психически. А иногда я начинаю надеяться, что ему это все надоело – он дает мне повод так думать. Он становится просто нежным и чутким. И именно в эти недели и месяцы, он умудряется влезь так глубоко в мое существо, что порой мне кажется – я вся наполнена им, его желаниями, его голосом, его мыслями… Им, им, им… Я поддаюсь и растворяюсь в его личности и ничего не могу с этим поделать. И когда он вдруг, в самый, самый неподходящий момент, в момент моей открытости и нежности вдруг выдирается наружу из меня – я остаюсь пустая и разорванная. Он не составляет себе труда ни предупредить меня о катапультировании, чтобы я хотя бы собралась, ни сделать это аккуратно. Он просто разрывает живую ткань и уходит.
Уходя в то утро, он попытался дунуть на прощание мне в ухо, но, увидев мои глаза, поцеловал воротник скромной блузки, которую он попросил меня надеть в середине мероприятия.
– Я позвоню… завтра!
Таким тоном говорят новые знакомые, которые хотят продолжить общение. То есть не то, что «Я может, еще тебе позвоню когда-нибудь», а – «Завтра позвоню!» Я замерла. Виноградов засмеялся и ушел.
– Мам, наверно зря мы сажали тюльпаны осенью на даче, – вдруг сказала вечером Варька и напустила полные глаза слез.
– Почему зря, Варюша? Ты что, малыш?
Она пожала плечиками.
– Я чувствую… Что мы никогда с тобой их не увидим…
Это точная копия моих высказываний: грустная сентенция на основе ощущений. Но она говорила это искренне.
Я весь вечер нервничала, мне было неприятно вспоминать нашу встречу, я не знала, что скажу Виноградову, когда он позвонит. Я подумала – не отключить ли телефон, но не стала. Потом я стала все-таки ждать его звонка, потому что мне хотелось как-то донести до него, что мне не просто даются все его фантазии. Сказать, что они вызывают у меня некоторое напряжение. Напомнить, что такое можно делать или за большие деньги – не в моем случае, разумеется, или по большой взаимной любви. Либо по собственной непроходимой глупости.
К двенадцати часам я ощутила, что мне холодно. Я оделась, включила посильнее масляную батарею, попыталась накрыть заснувшую Варю вторым одеялом, которое она тут же сбросила вместе с первым. Я проверила температуру в комнате – 25 градусов по Цельсию и температуру своего тела – 36,2… Я заварила горячий крепкий чай, капнула в него кагора. Выпила. И позвонила Виноградову домой. Определитель у него не включился – значит, еще не пришел. Я позвонила через полчаса, еще через полчаса. Позвонила на мобильный – трубку он не взял, ни первый раз, ни третий… Мне было противно и стыдно, что я звоню. Но это было самое приятное чувство из всего, что я испытывала в тот момент.
Я знаю, что означает для Виноградова спать у кого-то, спать вместе с кем-то в одной постели. Это он делает только в исключительных случаях. Случаях влюбленности. Сколько раз в жизни он был в меня влюблен, столько раз он пытался приложить меня рядом, а потом, ночью, сняв с меня одеяло, спихнуть на самый край, чтобы я все же ушла в другую комнату.
Он пришел сегодня ко мне со своими потными фантазиями и после этого, в тот же день – пошел к той самой «другой женщине», из-за которой передумал с нами жить!.. И он это знал утром – «Завтра позвоню!» – честно сказал он, после всего, чтобы между нами было…
Мой организм после рождения Вари категорически не принимает ни спиртного, ни сигарет, ни успокаивающих таблеток, останавливающих химическим путем слезы и затормаживающих весь организм. Я объясняю себе это загадочным механизмом самосохранения. Просто кроме меня мою дочку растить некому. И я пытаюсь делать все, чтобы рядом с ней была здоровая, молодая, веселая мама. И подольше.
Я выпила еще чаю, поискала в сумках гомеопатический пакетик «Успокой», который недавно купила в аптеке, не нашла и легла. Часам к пяти я заснула, а в семь проснулась. В восемь позвонил Виноградов.
– Привет, – сказал он плохим, чужим голосом.
– Саш, как же ты мог!..
– Э-э-э, нет! Я не за этим тебе позвонил! Просто я видел, что ты звонила на мобильный ночью. Что случилось?
– Саша, зачем ты пошел к ней? Тебе чего-то не хватило вчера?
– Она моложе тебя. Она не устраивает мне истерик.
– Еще скажи, что не просится замуж и не ревнует.
– Совершенно верно.
– Значит, ты ее недавно знаешь.
– Да! Да! И мне это нравится!
– Но зачем же тогда ты ко мне пришел, Саша?..
– Захотел – и пришел! Что-то еще интересует?
– Нет…
Он успел бросить трубку первым. Да какая разница – первым, вторым…
Опять на полном автопилоте я отвела Варю в школу. Как бы сейчас было хорошо пойти на работу. Для этого надо было бы причесаться, накраситься, застегнуть все пуговицы на блузке в нужные дырки и начистить туфли.
Выплакав все слезы до последней, я села к компьютеру и открыла папку «Идеи». Ведь что-то я хотела писать про одного учителя из Нижнего Новгорода, у меня был такой хороший материал… И еще была идея про школу для слабовидящих детей… Я сидела и читала свои наброски, не понимая смысла слов.
Услышав звонок телефона, я твердо решила: «Если он – не поднимать трубку». Но как же не поднимать? А вдруг он решит извиниться? Или скажет, что он вообще все это придумал, чтобы я ревновала? И трубку я сняла.
– А кстати, ты обещала мне кое-что еще в прошлом году, но так и не сделала…
– Что именно?
– Помнишь, я говорил, что у меня есть одно желание, которое я хочу реализовать только с тобой?
– Нет, Саша, не помню.
Конечно, я помнила: плетки, кнутики, черные лаковые ботфорты на острых каблуках… Игры пресыщенных импотентов. Но он сказал совсем другое.
– И неважно. Помнишь, у тебя была такая знакомая… Мила, кажется… Я еще удивлялся, что вас связывает… Жирненькая такая… На ножках… Профурсеточка такая аппетитная…
Я понимала, что мне надо положить трубку. Но странное ощущение возникло у меня тогда, и оно оказалось абсолютно правильным. Я почувствовала – именно почувствовала, объяснить ни себе, ни другим это я тогда была бы не в состоянии: мне надо пройти мой собственный путь ужаса и боли до конца. Я должна увидеть – что там, в конце. Другого способа избавиться от Виноградова, избавить от него свою душу у меня нет. Пока я иду, пока я плачу, а не плюю со смехом в его сторону – мне надо идти. Как бы унизительно это ни было. Иначе я никогда не вылечусь от него.
– Милка Анисимова. Ее с третьего курса отчислили за то, что она спала с женатым деканом нашего курса. Мне всегда было ее жалко. И что?