Член парламента

IV.

Для тех, кто живет в Вэст-Энде, Флит-Стрит – пустое имя, также как Клифордс-Инн. И все же Клифордс-Инн примыкает к зданию суда, скрываясь в его глубокой тени, как могила у стены сельского кладбища: такая же зеленая трава, такие же серые камни и так же неслышно замирают шаги прохожих.

Против обведенного решеткой зеленого садика внутри двора стоял дом, в котором жил Джон Лодер. На первый взгляд, здание производило пустынное впечатление дома, занятого только конторами, и где жизнь существует только в дневные часы. Но когда спускалась ночь, зажигались огоньки, то в одном этаже, то где-нибудь в другом, – как маяки трудовых существований, подающих друг другу сигналы. Комнаты, в которых жил Джон Лодер, были в верхнем этаже. Из окон можно было с философским спокойствием глядеть вниз, на верхушки деревьев, забывая про разбитую мостовую разваливающуюся решетку сквэра. На двери висела дощечка с его именем, но она выцвела от времени, и буквы стали тенями самих себя. Весь дом с его пустыми стенами и темными лестницами производил печальное, безотрадное впечатление.

Но при входе во внутрь неприятное впечатление значительно смягчалось. Помещение направо в конце узкого корридора было не слишком маленькое, но очень низкое. Цвет стены, как и дощечки на двери, был грязный, пол был голый, без ковра. Посреди комнаты стоял прекрасный старый стол из времен Кромвеля; на простых полках и на камине стояло несколько очень ценных книг – большей частью политического и исторического содержания. На окнах не было занавесей; на столе стояла обыкновенная рабочая лампа под зеленым абажуром. Видно было, что тут живет человек, у которого мало привязанности к вещам и еще меньше радостей в жизни, человек, который существует потому, что он жив, и который работает потому, что он должен работать.

На третий вечер после туманной ночи, Джон Лодер сидел у письменного стола при свете лампы под зеленым абажуром. На среднем столе стояли остатки скромного ужина; в камине горел небольшой огонь.

После того, как Лодер писал часа два, он отодвинул стул и выпрямил окоченелые пальцы. Потом он зевнул, поднялся и медленно прошелся по комнате. Подойдя в камину, он взял трубку, положенную там, и немного табаку из ящика, стоявшего за книгами. Лицо его было усталое и расстроенное, как часто у людей, которые долго работали над чем-нибудь, совершенно чуждым им по духу. Он растер табак в руках, медленно набил трубку и закурил. В эту минуту внимание его было возбуждено шагами, гулко раздававшимися по лестнице без ковра. Он поднял голову и стал прислушиваться.

Шаги остановились. Он слышал, как кто-то зажег спичку. Посетитель, очевидно, не был знаком с домом. Потом его шаги снова зашаркали и остановились перед дверью Лодера. На лице Лодера выразилось величайшее изумление, и он отложил трубку. Когда незнакомец постучал, он спокойно прошел через комнату и отворил ему дверь. В корридоре было темно, и посетитель невольно отступил, увидав яркий свет в комнате.

– Мистер Лодер? – спросил он. Потом он вдруг смущенно улыбнулся, точно извиваясь. – Простите, – сказал он. – Свет меня слегка ослепил. Я не сразу увидел, что это вы.

Лодер, вопреки своей обычной несообразительности, сразу узнал голос своего странного знакового, встреченного в туманную ночь.

– Ах, так это вы! – сказал он. – Пожалуйте. – Голос его звучал холодно. Его, видимо, удивляло, что снова воскресло полузабытое событие. И удивление его было, по-видимому, не из приятных. Он медленно подошел к камину, и гость его последовал за ним.

Пришедший имел нервный, возбужденный вид. – Простите, что я являюсь в неподходящий час, – сказал он. – Но мое время не принадлежит исключительно мне самому.

Лодер сделал успокаивающее движение рукой. – Да кто господин своего времени? – спросил он. Это замечание придавало бодрости Чилькоту, и он тоже приблизился к огню. До этой минуты он избегал глядеть Лодеру в лицо. Но теперь он поднял глаза, и опять – как он ни был подготовлен – отшатнулся при виде необычайного сходства. Тут, в бедно обставленной и плохо освещенной комнате, сходство казалось еще более удивительным, чем в таинственном покрове туманной ночи.

– Я прошу прощения, – сказал он. – Мое ощущение чисто физическое, – я невольно выражаю свое изумление.

Лодер усмехнулся. Легкое неуважение, которое Чилькот вызвал у него при первой встрече, теперь еще усилилось, и к нему присоединилось другое ощущение, не совсем для него ясное. Этот человек производил впечатление такой слабости, такого непостоянства, – а между тем он был странной каррикатурой его собственного «я».

– Сходство, действительно, поражающее, – сказал он. – Но все же нечего терять из-за него душевное равновесие. Подойдите ближе в огню. Что вас привело сюда? Любопытство?

У камина стояло деревянное кресло. Он жестом указал на него, и потом снова взял в руку дымящуюся трубку. Чилькот исподтишка смотрел на него и сел на указанное место.

– Сходство необычайное, – сказал он, точно не будучи в состоянии расстаться с этой мыслью.

Лодер оглянулся.

– Да, это очень бросается в глаза, – сказал он, и прибавил другим тоном:– Не хотите ли курить?

Чилькот стал вынимать папироску, но Лодер предупредил его и, взяв ящик с камина, протянул ему.

– Это единственная роскошь, которую я себе позволяю, – насмешливо сказал он. – Мои средства позволяют мне только одну какую-нибудь прихоть, и я, кажется, сделал мудрый выбор. Это ведь единственный порок, который не обходится слишком дорого. – Он пытливо взглянул на лицо, так комично похожее на его собственное, зажег свернутую бумажку и передал ее своему посетителю. Чилькот погладил свою папироску и нагнулся вперед. При свете горящей бумаги черты его имели напряженный и выжидающий вид. Но Лодер заметил, что губы его не вздрогнули, как в первый раз, когда он ему предложил огонь для папироски.

– Что вы хотите выпить? Или, лучше сказать, не хотите ли стакан виски? – спросил он. – Ничего другого у меня нет. Роскошь гостеприимства мне, к несчастью, недоступна.

– Я редко пью, – ответил Чилькот, покачав головой. – Но вы, пожалуйста, не стесняйтесь из-за меня.

– Я выпиваю раз в сутки что-нибудь, – обыкновенно в два часа ночи, когда заканчиваю работу. Одинокий человек должен следить за собой.

– Вы работаете до двух часов?

– До двух, – иногда и до трех.

Чилькот взглянул в сторону письменного стола.

– Пишете? – спросил он.

Лодер утвердительно кивнул головой.

– Книги? – спросил Чилькот, и голос его слегка дрогнул от ожидания.

Лодер горько засмеялся.

– Нет, не книги, – сказал он.

Чилькот откинулся в кресле и провел рукой по лбу. Он едва мог скрыть радость, вызванную словами Лодера.

– В чем же заключается ваша работа?

Лодер отвернулся.

– Не спрашивайте, – коротко сказал он. – Когда у человека есть одна только способность, и эту способность не в чем проявить, то все остальное ни к чему не ведет. Я обрабатываю чужое поле: тяжелый труд и малое вознаграждение.

Он стоял спиной к огню и смотрел своему посетителю прямо в лицо; в его манере держаться была странная смесь гордости, упрямства и безнадежности.

Чилькот опять нагнулся несколько вперед.

– Почему вы говорите о себе в таких выражениях? Ведь вы человек образованный и воспитанный? – Он предлагал эти вопросы, напряженно ожидая ответа.

– Что значит образованность и воспитание? – спросил Лодер со смехом. – Этим в Лондоне мостовые мостить можно. Что значит хорошее воспитание? Придворное платье, которое требуется при представления королю, – парик и мантия для адвоката. Но разве парик и мантия всегда означают знание дела? Разве придворное платье обозначает и королевскую милость? Нет, воспитание и образование не играют никакой роли. Все дело – в благоприятных условиях. Вы бы должны были это знать.

Чилькот неспокойно задвигался в кресле.

– Сколько горечи в ваших словах! – сказал он.

Лодер поднял глаза.

– Гораздо больше горечи в моих мыслях, – и это хуже. Я один из тех несчастных, которые ждали денег, и потому не выбрали никакой профессии, не избрали себе даже какого-нибудь занятия… у них поэтому нет ничего, за что можно было бы ухватиться при кораблекрушении, – их течение неминуемо выгоняет в открытое море. Я ведь вас ночью предупреждал, что не следует направлять корабль в мою сторону; я – разбитый корабль, который носится по волнам.

У Чилькота вспыхнули глаза.

– Вам, кажется, плохо пришлось от людей? – спросил он. – Проигрались вы в сношениях с другими?

– Другие играли. Я только пострадал от результатов чужой игры.

– И очень?

– Вместо восьмидесяти тысяч фунтов, у меня осталось около восьмисот.

– И как же вы с этим примирились? – невольно спросил Чилькот.

– Мне было тогда двадцать-пять лет, я был полон надежд и очень самонадеян. Но в жизни нет места ни для того, ни для другого.

– А ваша семья?

– Моего последнего родственника я потерял одновременно с моим состоянием.

– А ваши друзья?

Лодер отложил трубку.

– Я ведь уже говорил – мне было тогда двадцать-пять лет. Ведь это все объясняет. Я никогда не думал о том, что будет, – не верил, что перемена денежных обстоятельств может изменить мою жизнь. Словом, мне было двадцать-пять лет. – Он улыбнулся. – Когда выяснилось мое положение, я продал все, оставив себе только стол и несколько книг. Я надел простое платье и отпустил бороду. Потом я положил весь мой капитал в карман и повернул спину Англии, ни с кем не прощаясь.

– На сколько времени?

– Лет на шесть. В это время я объездил половину Европы и добрую часть Азии.

– А потом?

– А потом я опять сбрил бороду, вернулся в Лондон и взял имущество, которое скопил себе.

Любопытство Чилькота не то обижало, не то сердило его. Но Чилькот сидел неподвижно и смотрел на него в упор. Резкая определенность личности Лодера и незначительность достигнутых им результатов приводили его в изумление. Лодер это заметил.

– Вы, очевидно, спрашиваете себя, зачем я собственно явился на свет? – быстро спросил он. – Иногда я сам спрашиваю себя об этом.

При этих словах что-то изменилось в лице Чилькота. Он приподнялся наполовину, потом снова опустился в кресло.

– У вас нет друзей? – спросил он. – Ваша жизнь не имеет для вас никакой ценности?

Лодер поднял голову.

– Я знал, что произведу на вас такое впечатление.

– Так вы совершенно свободный человек?

– Человек, который работает для насущного хлеба, не свободен. Еслибы дело обстояло иначе, я бы, может быть, шел вашими путями – участвовал бы в законодательной и правительственной жизни. Было время, когда мои надежды направлены были в эту сторону. Но мои надежды, также как и многое чисто материальное, относятся уже к прошлому.

Он остановился и посмотрел на своего гостя.

Перемена в Чилькоте обозначилась тем временем еще более резко. Он опять стал мять папироску в руках, брови опустились книгу и губы дрожали от внутреннего волнения. С минуту он сидел тихо, избегая взгляда Лодера; потом он вдруг собрался с духом и посмотрел ему прямо в лицо.

– А что, если бы оказалось, что у вас есть будущее, несмотря на то, что есть и прошедшее?

V.

С минуту царило глубокое молчание. Потом, среди ночной тишины, с трех башен пробило одиннадцать часов, и бой их вызвал отзвуки других башенных часов, громких или слабых, ясных или оглушительно-громких. Чилькот вздрогнул. Точно охваченный неотразимым порывом, он снова заговорил:

– Вы, вероятно, считаете меня сумасшедшим? – начал он.

Лодер вынул трубку изо рта.

– Я не делаю таких быстрых заключений, – сказал он спокойно.

Несколько времени Чилькот смотрел на него молча, точно стараясь угадать его мысли, а потом снова заговорил:

– Послушайте, что я вам скажу. Я пришел сегодня сделать вам одно предложение. Когда вы узнаете, в чем дело, вы прежде всего будете смеяться, – я тоже сначала смеялся. Потом вы – как и я – поймете возможность того, о чем я говорю, и тогда… – он остановился и оглянулся в комнате – и тогда вы согласитесь, как и я…

Он так торопливо говорил, что слова его звучали едва понятно. Лодер невольно взглянул на него с удивлением, но он движением руки побудил его к молчанию. Упрямая решимость отпечатлелась на его лице, как иногда у слабых людей.

– Прежде чем продолжать говорить, я замечу прежде всего, что я не сошел с ума и не пьян. – Он в первый раз взглянул прямо в лицо Лодеру неспокойным взглядом. – Я совершенно трезв… и совершенно в своем уме.

Лодер попытался опять что то сказать, но Чилькот снова остановил его.

– Дайте мне договорить. Вы мне рассказали кое-что из своей жизни. Я теперь расскажу вам про себя. Вы – первое человеческое существо, которому я могу довериться. Вы говорите, что вам другие испортили жизнь, а я – и это еще более непоправимо – имел наибольшие шансы в жизни – и все загубил.

Последовала напряженная пауза. Лодер вопросительно поднял голову.

– Морфий? – спокойно спросил он.

Чилькот повернулся к нему с выражением ужаса.

– Откуда вы знаете?

Лодер усмехнулся.

– Я догадываюсь, – сказал он. – Да это не трудно; вы сами мне все или почти все сказали тогда, во время тумана, когда мы говорили о Лексингтоне. В тот вечер вы были нервно настроены, и я… быть может, одинокая жизнь обостряет в людях наблюдательность. – Он улыбнулся.

Чилькот опустился снова на стул и провел рукой по лбу. Лодер наблюдал за ним несколько времени, потом сказал сухим тоном:

– Почему вы не бросаете этой привычки? Вы еще молодой человек. Бросьте, пока не поздно.

На лице его не выражалось никакого участия, и вопрос его прозвучал резко.

Чилькот взглянул на него. От его упрека он еще больше побледнел и казался очень больным и усталым от возбуждения.

– Говорите хоть до скончания века, – это все равно напрасно, – раздраженно сказал он. – Из этого фазиса я вышел уже, по крайней мере, лет шесть.

– Зачем вы пришли сюда? – сердито сказал Лодер. – Я не умею проливать слез участия.

– Мне слез участия и не нужно. – Чилькот поднялся. Он был еще возбужден, но смог сдержаться. – Мне нужно нечто гораздо более важное, чем участие, и я готов за это заплатить.

Лодер с удивлением посмотрел на него.

– У меня нет ничего, что для вас имело бы цену хотя пяти фунтов, – холодно ответил он. – Вы или заблуждаетесь, или… вы отнимаете у меня время.

Чилькот нервно засмеялся.

– Подождите минутку. Пожалуйста, подождите. Я только об этом вас прошу. Я хотел бы описать вам мое положение, – это легко сделать в нескольких словах. Мой отец родом из Вэстморлэнда. Дед мой был одним из первых людей высшего класса, понявших, что будущность принадлежит торговле. Он поэтому отрубил свою маленькую веточку от большего семейного древа и двинулся на юг в Варк, чтобы там вступить в кораблестроительную фирму. Тридцать лет спустя, он умер главой одной из самых крупных английских фирм, женившись на дочери своего прежнего принципала. Отцу моему было двадцать-четыре года, и он еще учился в Оксфорде, когда ему досталось наследство. Он первым делом отказался от энергичного жизненного направления моего деда и вернулся на прежний путь. Он возвратился на север и возобновил старые семейные связи. Он женился на своей кузине. Когда таким образом восстановился прежний престиж Чилькотов, и он мог поддерживать его деньгами, приобретенными торговлей, он стал служить честолюбивой мечте своей жизни. Она заключалась в том, чтобы стать депутатом консервативной партии от Ист-Варка. Добиться этого было очень трудно, но он все-таки вышел победителем, благодаря и своему личному влиянию, и своим связям. Он был аристократ, но в то же время и опытный деловой человек. Это была комбинация, имевшая большой успех у низших классов. В парламенте он никогда не играл видной роли, но был опорой для своей партии в Варке. Там и до сих пор его имя пользуется большим почетом.

– Вы говорите о Роберте Чилькоте, – сказал Лодер. – Я о нем слышал. Он был прекрасный, честный человек, очень твердый в своих действиях, несколько ограниченный, но ценный член своей партии, благодаря своей выдержанности и стойкости. Вы имеете полное основание гордиться своим отцом.

Чялькот громко рассмеялся.

– Как легко мы судим, – сказал он, – когда речь идет не о нас самих! – Отец мой, может быть, был действительно великолепный человек, но он все таки напрасно оставил мне в наследство свое общественное положение.

Взгляд Лодера выразил удивление.

– Неужели вы не понимаете, что я хочу сказать? Когда отец умер, меня выбрали депутатом от Ист-Варка. Вы скажете, что я мог отказаться, если не чувствовал склонности занять это место, – но я вас уверяю, что никак не мог этого сделать. Все местные интересы – политические и коммерческие – зависели от того, чтобы кандидатом был непременно Чилькот. Я поступил так, как на моем месте поступили бы восемь человек из десяти, – я поддался давлению.

– Это было хорошее начало для того, чтобы сделать карьеру.

– В тюрьмах всегда широкие ворота. – Чилькот иронически засмеялся. – Это было шесть лет тому назад. Уже за четыре года до того я приучился к морфию. Но до смерти моего отца я еще сохранял полную власть над собой, – или воображал, что это так. Чувствуя на себе новую ответственность, я в течение первых волнующих стычек политической борьбы почтя совсем отказался от морфия. Первые месяцы после моего вступления в парламент я очень усердно работал. Я даже, кажется, произнес речь, за которую на меня стали возлагать большие надежды, как на будущего влиятельного политика. – Он опять презрительно засмеялся. – Я даже женился.

– Да неужели?

– Да, представьте себе. Я женился на девушке девятнадцати лет, воспитаннице одного крупного государственного человека. Это была блестящая партия – в политическом и общественном отношениях. Но брак не оказался особенно удачным; я не был создан для любви. Затем, мне была противна светская жизнь, а кроме того мне надоела работа. Одно только делало мне жизнь сносной – морфий. Через полгода это для меня вполне выяснилось.

– А ваша жена?

– Моя жена ничего об этом не знала – и теперь понятия не имеет. Но политическая жизнь – каторга политической жизни – окончательно меня губит. – Он остановился, а потом снова быстро заговорил, прерывистым тоном: – Вы не представляете себе, какая адская мука всегда сидеть на одном и том же месте, видеть изо дня в день одни и те же лица и при этом постоянно думать о том, чтобы не выдать себя.

– Вы ведь можете когда угодно отказаться от своего места в парламенте.

– Отказаться? Вы считаете это возможным? – Чилькот громко расхохотался. – Вы, очевидно, не имеете представления о партийном гнете в таком месте, как Варк. Уже раз двадцать я собирался бросить все к черту. В прошлом году даже я раз написал конфиденциально Валю, одному из главных тамошних деятелей, и намекнул ему о том, что у меня пошатнулось здоровье. Через два часа после получения моего письма, он уже был у меня в кабинете. Будь я в это время в Гренландии, он с той же поспешностью и решительностью отправился бы за мной туда. – Нет, – выйти из парламента немыслимо в моем положении.

Лодер опустил глаза.

– Понимаю, – сказал он медленно. – Понимаю.

– Тогда вы поймете и другое – невозможную трудность, обособленность моего положения. Два-три года тому назад, я еще мог это выносить. Но теперь мне становится тяжелее с каждым месяцем. И наконец должен наступить день, когда… когда… – он стал медлить – когда мне будет невозможно оставаться на моем посту.

Лодер молчал.

– Физически невозможно, – взволнованно повторял Чилькот. – До сих пор я мог до известной степени рассчитывать на себя, полагаться на свои силы. Но вчерашний день был для меня ударом, – вчера я понял, что… что… – он опять запнулся в нерешительности – что уже перешел черту, за которой нельзя полагаться на себя.

Наступило неловкое молчание. Лодер, чтобы скрыть свое смущение, вернулся к камину и начал поправлять огонь, который стал потухать.

Чилькот был сильно возбужден; он пошел за Лодером и стал подле него.

– Ну и что же? – спросил он, опустив глаза.

Лодер опять медленно выпрямился.

– Что же? – повторил он, наблюдая, за своим гостем. – Я могу только сказать, что ваша история очень своеобразна, и что я польщен вашим доверием.

В его голосе послышалась намеренная холодность.

– Вам нечего сказать мне?

Чилькот не заметил этого оттенка в голосе. Он выступил на шаг вперед и коснулся рукава Лодера.

– Я уже не могу полагаться на самого себя, – повторил он. – И я хочу иметь кого-нибудь другого, на кого я мог бы положиться. Я хочу сохранить свое положение в глазах света и все же оставаться свободным…

Лодер невольно отступил на несколько шагов. На его лице презрение еще боролось с изумлением.

Чилькот поглядел на него.

– По удивительной случайности, – сказал он, – вы можете сделать для меня то, чего ни один другой человек на свете не мог бы сделать. Эту мысль внушила мне одна книга: в ней рассказывается о двух людях, обменявшихся своими личностями. Вначале я ничего нужного мне в этом замысле не нашел. Но сегодня утром, когда я после вчерашнего фиаско лежал еще совсем больной в постели, эта мысль овладела мной как откровение. Это может быть, действительно, спасением для меня – и вы можете извлечь из этого пользу. Я вовсе не хочу вас обидеть, – ради Бога, не думайте этого!

Лодер ничего не ответил, освободился от прикосновения Чилькота и подошел снова в письменному столу. В нем боролись гнев, гордость и – против воли – невольный интерес к словам Чилькота. Он сел, оперся руками о стол и охватил голову руками. То, что говорил Чилькот, было явное безумие, – но, после пяти лет благоразумия, безумие его привлекало. Наперекор рассудку, эта мысль завлекала его. Через минуту гордость и гнев отступили, благоразумие снова взяло верх и восстановило равновесие.

– Вы предлагаете мне, – медленно сказал он, – чтобы я – в виду нашего сходства – продал себя, предоставив вам делать что угодно, – и чтобы я сделался вашим заместителем, – куклой в ваших руках.

Чилькот покраснел.

– Вы слишком ясно выражаетесь, – это неприятно.

– Но ведь я верно понял смысл ваших слов?

– В общих чертах верно.

Лодер кивнул головой в внак согласия.

– В таком случае я советую вам пойти домой, – сказал он. – Вы с ума сошли.

Чилькот взглянул ему прямо в глаза, и когда их взгляды встретились, Лодер должен был сознаться, что хотя у собеседника его был взволнованный вид, все же в чертах его не было и следа безумия.

– Я хочу вам сделать одно предложение, – нервно сказал Чилькот. – Согласны вы его выслушать?

Лодер смолк на минуту и задумался. Чилькот воспользовался паузой и снова заговорил.

– В общем то, о чем я вас прошу, очень просто. Я прошу вас взять на себя на неделю или на две мою ежедневную работу – когда я почувствую, что мне необходим отдых, что у меня иссякли силы для борьбы против себя. Моя работа очень легка для человека с вашими способностями и вашим умом, – а плата будет такая, какую вы сами назначите.

В пылу разговора он подошел в самому столу и стал подле Лодера.

– Дайте мне, по крайней мере, ответ. Я ведь сказал вам – я не пьян и вполне в своем уме.

Лодер сердито собирал в кучу разбросанные по столу бумаги.

– Только сумасшедший может сделать такое предложение, – ответил он резво и сухо.

– Почему?

Лодер хотел быстро ответить ему, во странным образом не находил слов.

– Я хочу только сказать, что все это – совершенно невыполнимо.

Чилькот ближе подошел к нему.

– Почему? – повторил он.

– Да это просто немыслимо. Этого нельзя будет провести в течение двенадцати часов.

Чилькот схватил его за руку. – Почему? – допрашивал он:– почему? Назовите мне хоть один неопровержимый довод.

Лодер отстранил его прикосновение и засмеялся, но с некоторым волнением. Вся сцена смутила его обычное благоразумие. Все таки, его конечный ответ прозвучал твердо и решительно.

– Если дело идет о доводах, – сказал он, – то я мог бы назвать их целую сотню, будь у меня время. Представьте себе, что я принял ваше предложение. Я начинаю замещать вас в вашем доме, – скажем, – в обеденный час. Ваш слуга подает мне ваш фрак – вот уже первая возможность подозрения. Этот человек знает вас уже, быть может, много лет, – знает всякую подробность вашей внешности, каждый оттенок вашего голоса, – гораздо точнее, чем вы сами. Нет ничего более зоркого, чем глаз слуги.

– Об этом я уже думал. Я могу переменить слугу и секретаря. Если дело будет решено, то я приму самые решительные меры.

Лодер взглянул на него с изумлением. В этом безумии было больше методичности, чем он воображал себе. Тогда у него явилась другая мысль, и он снова засмеялся.

– Но одно вы забыли, – сказал он. – Вы не можете ведь удалить вашу жену?