Земля слёз. Повесть

Земля слёз

Глава 1. Знакомство с семьёй Бальчунасов

Что может быть умилительней и радостнее сердцу человека, как не дети, мирно спящие в своих постелях свежим, ещё не измождённым духотой июньским утром под не умолкающие трели ранних птиц и ласковый шелест шумящих на ветру бесконечных полей зеленоватой ржи за окном? В такой миг кажется, что горя и смерти не существует вовсе, а жизнь создана лишь для безгранично трогательного, нежного наслаждения ею.

Альбина, бойкая хуторская девчонка с длинными растрёпанными волосами, сидела на кровати и, сладко зевая, потирала заспанные глаза. Взяв с подоконника небольшое зеркальце, подарок матери на день рождения, она, внимательно вглядываясь в отражение, стала причесываться, ещё не осознавая того, что, словно по волшебству, из нескладного тощего ребенка превращается в красивую девушку с приветливой, слегка наивной улыбкой и задорным взглядом.

Помещение, в котором находилась девочка, скорее напоминало комнату в детском саду, чем в крестьянском доме. И тут, и там по полу были разбросаны незамысловатые игрушки, а вдоль темных бревенчатых стен, стояли самодельные кровати, на которых, тихо посапывая, безмятежно спали ребятишки разных возрастов, младшему из которых только-только исполнилось два года. Четырнадцатилетняя Альбина была седьмой и старшей из них.

Все эти дети были сыновьями и дочерьми местного хуторянина Витаса Бальчунаса и жены его Морты. Их семейства с незапамятных времён обосновались в здешних краях, недалеко от крошечного, почти затерянного меж густых лесов, городка Казлу Руда, самой известной достопримечательностью которого было почерневшее от копоти деревянное здание железнодорожной станции, да примыкающая к нему неказистая базарная площадь с расположившимися здесь же двумя бакалейными лавками, цирюльней и пивной, — отрадой местных пьяниц и любителей драк.

Витас, недавно разменявший сорок пятый год, был невысоким, но крепким мужчиной, с вечно угрюмым выражением лица, какое и в наши дни присуще литовским крестьянам, что целыми веками, поколение за поколением, живут в забытых Богом деревеньках и на отдаленных от городских соблазнов хуторах.

Война каким-то чудом почти никак не отразилась на жизни Бальчунасов. Но, хотя с её окончания прошло уже более года, мнительный Витас был не в силах побороть беспокойство в душе, и постоянно ожидал от происходящих в стране перемен чего-то страшного и совершенно ему непонятного.

Он помнил как в 1940 году, незадолго до вторжения немецкой армии, было объявлено, что власть в Литве теперь советская, и каждый крестьянин под страхом ссылки обязан явиться в городской штаб и сообщить, сколько у него земли и скота. Ходили упорные слухи, что «красные»будут отбирать у людей имущество, а из деревень и хуторов создавать колхозы. Тогда несколько знакомых Витаса, таких же земледельцев, как и он, были арестованы, а одного со всей семьёй сослали в Сибирь. Разумеется, такие действия русских не снискали поддержки большей части горожан. Случалось, что некоторые из них выражали недовольство и даже пытались организовывать митинги против «красного» режима. Но после показательного расстрела трёх «литовских вредителей и провокаторов», как выразился молодой комиссар, прилюдно приведший приговор в исполнение на привокзальной площади, большинство местных граждан предпочло в дальнейшем не высказывать свои «неправильные» мысли вслух.

Витас часто вспоминал жаркий июньский полдень 1941 года, когда на городском базаре к нему подошёл красноармеец, проверил документы и, заставив расписаться в какой-то тетради, потребовал через неделю явиться в штаб с полной описью имущества. Напуганный, почти не умеющий писать крестьянин, с женой, ещё менее грамотной чем он сам, и учительницей, живущей на соседнем хуторе, два дня составлял список, то и дело с досадой повторяя: «А что, это тоже нужно вносить? А если конфискуют?», или что-то вроде: «А может, этого не записывать? Зачем им такое старье?».

В памяти сохранилось и то прохладное утро, когда он, Витас, неспешно затянувшись самокруткой, аккуратно сложил полностью исписанный с обеих сторон лист вдвое и стал собираться в город, мрачно бормоча себе под нос:

— Что за люди! Праздник Йонинес отменили, списки какие-то требуют… И попробуй, не приди, сразу тебя в арестантскую. А эти, смотри-ка, разлетались! И откуда столько самолётов? Вчера гудели, да грохотали, сегодня опять шумят! Вторую ночь спать не дают!

По пути в штаб, на узкой лесной тропинке мужчина столкнулся с бежавшим навстречу запыхавшимся счетоводом из соседней деревни. Поравнявшись с Витасом, он, едва переводя дух, смахнул ладонью пот со лба, и с отчаянием крикнул:

— Разворачивай! Нет больше твоего штаба! Немцы там теперь! Война!

Это было утро 25 июня.

Тогда, пять лет назад, война помешала коммунистам осуществить свои планы в Литве. Но сейчас, после победы, все свои прерванные задумки они начали выполнять с удвоенной силой. Вооруженные чужие люди с красными повязками на рукавах, по-хозяйски ведущие себя в городе, яркие, малопонятные плакаты и лозунги на русском языке, развешанные на каждой стене, перешёптывание обычно шумно галдящих привокзальных торговок, и какое-то всеобщее напряжение, буквально парившее в воздухе, рисовали в уме Витаса ужасные картины. Молчаливый от природы, он стал ещё более замкнутым, опасаясь нового вторжения старого врага в его давно уже устоявшуюся жизнь.

Жена Витаса, Морта, была обыкновенной деревенской женщиной, не слишком умной, но работящей и заботливой, с приятной полнотой тела и добрыми голубыми глазами. Она была на семь лет младше мужа и относилась к нему скорее с почтением, чем с любовью. Морта совершенно не интересовалась войной и политикой. Весь её мир составляли дети, домашние хлопоты, да небольшой базар в Казлу Руде, за прилавками которого с незапамятных времен вели торг все окружные деревни и хутора.

Основным занятием Морты было рожать. Муж часто ворчал за столом:

— Что ей, бабе? Знай, ходи с брюхом, да кашу вари. А тут попробуй-ка, прокорми такую ораву!

— А ты, муженёк, как выпьешь самогону на праздники, шёл бы себе в коровник спать, а не ко мне под одеяло лез, глядишь, и ртов у нас было бы меньше, — незлобиво, с добродушной улыбкой, парировала Морта.

Витас, не найдя, что возразить, раздражённо отталкивал от себя тарелку с ужином, и, что-то бормоча под нос, быстрым шагом выходил из комнаты.

Хозяйство Бальчунасов было пусть и не богатым, но справным. Несколько крепких молодых лошадей, небольшое стадо жирных коров с лоснящимися боками, добрый десяток сытых коз, примерно столько же откормленных свиней, да птичник, полный галдящих кур и гусей, чьи яйца хозяйка каждое воскресенье продавала в городе. Был тут и сад с прекрасными яблонями и грушами, что сажал ещё прадед Витаса. Был даже размером с базарную площадь пруд, в котором в жаркий день любили плескаться дети. Между добротным сараем и амбаром красовалась новая баня, а за хутором начинались поля, засеянные картофелем и невероятно высокой, ростом со взрослого человека, рожью, а довершала эту картину небольшая ветряная мельница, каким-то необъяснимым образом сконструированная малограмотным хозяином без единого чертежа.

По счастливой случайности, хутор Витаса Баальчунаса был окружён почти непроходимыми лесами и болотами, и стоял в стороне от дороги, соединяющей несколько деревень с Казлу Рудой. Это и спасало Бальчунасов от нежелательного знакомства с советскими, а позже и с немецкими солдатами. По видимому, и те, и другие просто не замечали хутора, или не придавали значения старому, окружённому полем дому, одиноко стоящему где-то в рядом с лесными дебрями.

Альбина помнила, как она, совсем ещё маленькой девчонкой, вечерами выбегала во двор, и в пронзающей тишине зимнего леса слушала, как где-то вдали, лязгая железными гусеницами, едут танки, или надрывно воют грузовики, пытаясь пробиться по заснеженной дороге. Никто в доме не знал, чьи это были машины, но в такие непонятные её детскому уму мгновения, отец сразу бросался тушить свет, загонял всю семью и даже собак со двора в дальние комнаты, а сам, испуганно сжавшись в комок, сидел у окна, напряжённо вглядываясь в темноту, и изредка покрикивая на скулящих псов или заплакавшего ребенка. Лишь когда шум в лесу стихал, Витас дрожащими руками зажигал свечу у большой иконы Богоматери с младенцем и шёпотом молился. Наверное, Бог слышал эти молитвы, — за всё время войны ни один русский или немецкий солдат не появился на хуторе Бальчунасов.

Глава 2. Рассвет в лесу

В то раннее июньское утро Альбина проснулась, ощущая детскую радость в душе. Накануне отец пообещал отправить её осенью в школу, в Казлу Руде, что в добрых десяти километрах от дома. Грезившая учёбой ещё во время войны девочка каждый день представляла себя самой прилежной ученицей класса, сидящей рядом с другими ребятами за большой, пахнущей лаком новенькой партой, и с налету схватывающей каждое слово учителя. Витас тоже был доволен. Сам он был малограмотен и из всех наук сумел освоить лишь одну простейшую математику, да и то, благодаря необходимости считать мешки с картошкой. Морта же из грамматики твердо осилила только написание своего имени. Тем не менее, оба понимали, что старшей дочери, да и другим детям, необходимо учиться. Война помешала сделать это раньше, и девочка занималась дома сама, старательно читая по слогам книги, привезенные родителями с городской ярмарки.

В комнату заглянул брат Альбины Бронюс — коренастый, перенявший от отца мрачный взгляд и не по годам сильный двенадцатилетний мальчишка с рыжими, вечно торчащими в разные стороны, волосами, которые мать тщетно пыталась причёсывать каждое утро. Бронюс проснулся сразу после сестры, и, пока та любовалась на себя в зеркало, натаскал воды из колодца, и выгнал скот на пастбище. Теперь, не зная чем себя занять, он слонялся по дому, неспешно жуя горбушку чёрного хлеба. Мальчик немного завидовал Альбине из-за решения родителей отправить её в городскую школу. Ему самому отец не позволил поступить в этом году, объяснив свой выбор просто:

— Я сначала погляжу, чему новая власть дочь научит, а там, может, и насчёт твоей учёбы подумаем.

— Не спишь? — строго спросил Бронюс сестру, хотя прекрасно знал, что та уже полчаса как проснулась.

— Тише ты! — зашипела Альбина, — Малышей разбудишь!

— Да ладно, пускай привыкают рано вставать, — надулся брат, — С чего я один коров гонять должен? Ты-то скоро в школу пойдёшь, мать и твою домашнюю работу на меня взвалит.

— А ты не завидуй, Бог накажет! Давай-ка лучше в лес за ягодами сбегаем, пока все спят. Погляди, светло уже как.

— Надо бы у родителей спросить. Сама знаешь, отец мне велел замок в комнате заменить. Старый-то совсем развалился, пальцем можно открыть.

— Никуда твой замок не денется! Наберем лукошко, и домой. Посмотри на часы, я же тебя учила, как определять время. Сейчас у нас пять утра и двадцать четыре минуты. Значит почти половина шестого. К семи как раз успеем вернуться. Я тогда и матери помогу по дому, и малышей покормлю.

Бронюс с сомнением взглянул на большие настенные часы с кукушкой:

— За два с половиной часа точно не управимся.

— Считать научись, учёный, — хихикнула Альбина, — Не за два с половиной, а за полтора. А если будешь раздумывать, не управимся и за целый день. Решай, ты идёшь, или остаёшься возиться с замком?

Долго уговаривать Бронюса не пришлось. Он и сам был не прочь полакомиться сладкой черникой, тем более, что часть своих домашних обязанностей он уже выполнил.

Дети, стараясь никого не разбудить, осторожно переступили высокий порог, зябко поёживаясь от утренней прохлады. Поле накрыло густым молочным туманом, но погода обещала быть ясной и жаркой. Добродушно помахивая хвостами, из будок показались две крупные дворняги. Сообразив, что сейчас с ними играть не будут, собаки вернулись в будки досыпать. В свинарнике зашевелились проснувшиеся хавроньи, заблеяли козлята, а за сараем, у большой, заросшей камышом лужи, загалдели гуси. Начинался новый, полный крестьянских забот, день.

В комнате родителей скрипнули половицы. Бронюс замешкался. Он, как старший сын, лучше всех других детей в семье знал, каким скорым на расправу за непослушание был отец. Подзатыльники считались делом привычным, но иногда, сильно осерчав, Витас отводил парнишку в сарай, и, положив животом на деревянную скамью, мерно отсчитывал кожаным ремнем удары по многострадальной пятой точке, пока та не превращалась из бледной в бордовую.

От этих невеселых мыслей Бронюса отвлекла сестра.

— Чего встал, как вкопанный? — быстро зашептала она, — Бери лукошко за дверью и бежим! Или родителей испугался?

— Никого я не испугался, — нахмурившись, зашептал в ответ мальчик, — Да только отец тебя поругает и в комнате запрет, вот и всё наказание. А меня из-за проклятого замка опять за вихры в сарай потащит.

— Тогда я одна, раз ты такой трус, — насмешливо пропела Альбина.

Такого оскорбления молодой Бальчунас стерпеть не мог.

— Я — трус?!! — шепотом, переходящим в голос, возмутился он, — А ну, давай, кто первый до болота!

— Куда?! До болота?! Ты что, с ума?..

Девочка не успела договорить. Схватив лукошко, Бронюс, не оглядываясь на сестру, что есть мочи побежал через сад в сторону леса. Альбина, не ожидавшая от брата такой прыти, решила ни в коем случае не дать ему победить, и уже через пару мгновений изо всех сил мчалась вслед за ним, под возмущенный лай собак. Мокрая от росы трава в считанные секунды намочила сандалии, надетые на босу ногу, а от утреннего полусонного состояния не осталось и следа. Сквозь шум ветра в ушах девочка различила повелительный крик матери, но даже не подумала остановиться.

Морта, недовольно покачивая головой, несколько минут наблюдала в дверях, как пробежав с полкилометра по туманному полю, дети скрылись в густой чаще, потом с досадой махнула рукой, и вернулась в дом готовить малышам и мужу завтрак.

Альбина догнала брата почти сразу, когда тот, не заметив гнилого пенька, споткнулся и упал, растянувшись на земле всем телом. Взрыв смеха, нарушивший утреннюю идиллию леса, заставил замолчать даже птиц.

— Ну, ты даёшь! — давясь от хохота, еле выдавила из себя девочка, глядя на потирающего ушибленное колено, Бронюса. — Видел бы ты себя со стороны! Вылитый акробат в цирке!

— Да если б не этот проклятый пень, ты так бы и тащилась позади, — угрюмо пропыхтел брат, поднимаясь, — Идём уж, хватит ржать, как лошадь. Сколько можно? И почему свою корзинку не взяла? Как будешь ягоды собирать?

— Не успела! За тобой спешила, представление посмотреть, — всё никак не могла успокоиться Альбина.

— Ладно, смейся, сколько хочешь, мне даже больно не было, — стряхивая со штанов пыль, насупился Бронюс.

Нахохотавшись вдоволь, девочка взяла у брата лукошко, и ребята продолжили путь. До болота оставалось километра три, или чуть больше. Находилось оно в самой глубине леса, и лишь крестьяне из немногочисленных окружных деревень и хуторов знали о его существовании. Редко кто из местных жителей ходил туда за черникой, хоть ягода там росла сладкая и крупная, размером чуть ли не с вишню. То ли расстояние и труднодоступность делали своё дело, то ли необъяснимый инстинктивный, древний страх перед мрачными топями заставлял вспомнить страшные бабушкины сказки и немедленно повернуть назад.

Альбина с Бронюсом, охваченные непреодолимым детским желанием увидеть лешего, о котором часто рассказывала мать, уже не раз бывали здесь. Лешего они так и не нашли, зато, среди топких мест, обнаружили сухие островки, на которых росли целые полчища прекрасной сочной черники.

Вскоре земля под ногами стала влажной и задышала, словно живая. Птиц здесь почти не было слышно, а тёмные кусты и запах гнилых деревьев делали эти места похожими на антураж страшной сказки. Стараясь подбодрить себя, Альбина, мурлыча под нос незамысловатый мотив детской песенки, торопливо принялась за дело, в глубине души мечтая набрать черники больше чем брат. Она тайком поглядывала на лукошко Бронюса, которое, как назло, наполнялось быстрее её подола. Мальчик же будто не замечал ничего вокруг, и молча собирал ягоды, не обращая внимания на сестру. Его новые ботинки, подарок на Пасху, покрылись болотной грязью, а на лбу выступили капельки пота. Альбина отвернулась от брата и, перестав напевать, сосредоточилась на чернике. Ребята уходили всё дальше в лес.

Глава 3. Лагерь

— Эй, вы кто такие?! А ну, стоять! — словно из ниоткуда раздался громкий окрик.

Альбина от неожиданности отпустила подол, и ягоды фиолетовыми бусинками. разлетелись по траве. Бронюс встал, как вкопанный, крепко сжимая в руке лукошко.

Кто это кричит? Неужто, леший?! Где-то за деревьями захлюпало болото, — кто-то шёл к ребятам. Испуганные брат и сестра напряженно вглядывались в лесной полумрак. Вдруг прямо перед ними, словно из-под земли, возник парень лет шестнадцати. На парне была серая гимназическая форма, а на голове его красовалась старая, и явно великоватая пареньку военная фуражка. В руке парень сжимал толстую палку. У Альбины отлегло от сердца.

— По крайней мере, не леший! — подумала она.

Незнакомец с подозрением взглянул на детей и усмехнулся. Перекидывая палку из руки в руку, он медленно обошел замершего Бронюса, и приблизился к Альбине.

— Кто из вас старший, и какова причина нахождения в лесу? — строго пробасил парень. Ребята молчали, потупившись.

— Я задал вопрос, отвечайте! — рявкнул «гимназист».

Бронюс тяжело засопел, собираясь заплакать.

— Мы вот… — пробормотала Альбина, — Ягоды собираем…

— Интересно. Ягоды значит. На болоте. Умнее ничего не придумали?

— Они тут слаще…

— Слаще! — передразнил девочку парень, — Как-то подозрительно всё это. Двое ребятишек рано утром, в глубине дремучего леса… Странно.

Он на мгновение задумался, и внимательно посмотрел на детей:

— Вот как мы поступим. Сейчас вы пойдете со мной, а там разберемся, кто тут ходил по ягоды, а кто по грибы.

Глаза Бронюса заблестели. Он стоял красный, как помидор, и изо всех сих старался не разреветься.

— Мальчик, — дрожащим голосом произнесла Альбина, — Отпусти нас домой. Пожалуйста…

— Мальчик?! Какой я тебе мальчик?! Да я в отряде!.. — незнакомец вдруг осекся и неловко кашлянул, — А ну, пошли вперед! И чтоб не переговаривались!

Размазывая по щекам слезы, Альбина с Бронюсом молча подчинились. Они не понимали, что это за парень, как он оказался на болотах, и куда их ведет. Понимали дети лишь то, что он старше и сильнее их, да и палка в его руках не утешала. Шли молча. Пройдя со своим конвоиром с полкилометра по лесу, ребята оказались на залитой солнцем поляне. Альбине уже приходилось бывать здесь, но то, что она увидела теперь, поразило её.

Вся опушка была заставлена палатками и шалашами. И тут, и там сновали люди, в основном разновозрастные мужчины, и каждый занимался своим делом: несколько парней, обливаясь потом, волокли из леса срубленную сосну, другие занимались разделыванием крупной свиньи, третьи кололи дрова. Девушки развешивали постиранное белье на натянутой между осинами верёвке, а две женщины постарше колдовали над кипящим котлом, возле которого возвышалась гора картошки.

Бронюс, забыв о страхе, с любопытством наблюдал, как с десяток здешних обитателей возятся у широких и довольно глубоких ям, или, скорее, укрытий, стены и пол которых мужчины укрепляли кольями, выточенными из стволов тонких елей. Поверхность готовых сооружений накрывали настилом из брёвен потолще, а на них раскладывали широкие, словно ковры, куски выцветшего брезента. Хмурый молодой человек аккуратно сыпал на них землю и раскладывал еловые ветки, — после этого укрытия становились незаметными даже вблизи. Бронюс сразу сообразил, что за непонятные ямы роют мужчины, и шепнул сестре:

— Это же подземные домики, чтобы прятаться!

Альбина заметила, что люди вокруг, в большинстве своем, были скорее городские, чем деревенские. Среди этого человеческого муравейника мелькали рабочие робы, студенческие пиджаки, куртки служащих и другие части гардероба, по которым несложно было определить сословие и профессию людей. Особое внимание девочка обратила на группку парней, сидевших за длинным, сколоченным на скорую руку, деревянным столом, и о чём-то горячо споривших. На парнях была выцветшая, бледно-зелёная военная форма с погонами.

— Ну, чего встали, как столбы?! — прикрикнул на детей юный конвоир. — Давай вперед! И поживей шевелитесь!

Альбина с Бронюсом, робея, проследовали к столу. Заметив ребят, военные прекратили спорить, и удивлённо уставились на них.

— А это у нас ещё кто? — улыбнувшись, спросил один из молодых людей. Но, тут же приняв грозное выражение лица, посмотрел на парня с палкой.

— Кястас, тебе же было приказано незаметно наблюдать за всем подозрительным в лесу, и в случае тревоги сразу бежать в лагерь, а он ягоды с малышнёй собирает. Вон, полное лукошко на троих набрали. Так-то ты подчиняешься приказам командира? Настоящий солдат, нечего сказать! Придется вернуть тебя к матери в Мариямполе, чтоб ты со своей дубинкой соседский сортир охранял.

Парни за столом громко расхохотались. Даже Альбина с Бронюсом оценили юмор и захихикали. Дети поняли, что эти люди не причинят им вреда. Веселый молодой человек сразу понравился Альбине. Этого высокого, сероглазого брюнета трудно было назвать писанным красавцем, но его военная выправка, белые ровные зубы, заразительный смех и какая-то особая внутренняя привлекательность, не оставили бы равнодушной даже самую спесивую девушку. Звали молодого человека Юозас.

— Тамста (уважительное обращение к кому-либо, официально используемое в литовской армии. — прим. авт.), разрешите доложить, — обижено поджав губы, невнятно пробормотал Кястас, — Эти малявки крутились недалеко от лагеря, вот я и решил их задержать и привести для допроса сюда. Так что, ваше приказание выполнено.

Опять раздался взрыв смеха:

— Так ты, парень, у нас теперь герой!

— Хорошо, что не встретил ежа, а то бы и его допросил!

— Знали бы русские, какой у нас тут боец, сдались бы в плен без боя!

— Да вы что, ребята, не видите? Это он себе невесту подбирает! А заодно и дружка её прихватил, чтоб не скучно было!

Кястас чуть не плакал от обиды. Альбине даже стало жаль его.

Неожиданно смех оборвался. К столу подошёл высокий, худощавый человек в чёрной военной форме. На вид мужчине было не более пятидесяти лет, но его делали старше седая голова и усеянное глубокими морщинами сухое, тщательно выбритое лицо, украшенное несколькими застарелыми шрамами. Бледно-голубые глаза мужчины казались ледяными. Альбина сразу почувствовала на себе тяжесть этого взгляда, в котором почти физически ощущались сила и жёсткость характера.

— Ржёте, словно кони в поле, — недовольно произнес мужчина. — Мёртвого разбудите! А что, если русские рядом? Может и они захотели бы повеселиться, — особенно, глядя на наши трупы? Думаете, если мы не в казарме, то можно дурака валять? Я не требую от вас официальных обращений друг к другу. Тут болото, а не воинская часть, да и публика у нас в основном гражданская, капитана от рядового в жизни не отличит, так что, к чёрту формальности. Но дисциплина и подчинение командиру должны быть железные. Учитывая сложнейшую обстановку, извольте беспрекословно выполнять все указания, даже те, которые могут показаться вам незначительными.