- -
- 100%
- +
Элиас заглянул в корзину. Там, пересыпанные мокрой травой, лежали с десяток серебристых рыбешек. Плотва. Или что-то очень на неё похожее. Мелкая, костистая, с мутноватыми глазами. В Нью-Йорке такую даже на бульон для кошек не взяли бы, побрезговали. Здесь это была еда. Еда бедняков, которых в Эшфорде было большинство.
— Отлично, — сказал он, и в его голосе прозвучал искренний энтузиазм, от которого Корделия опешила. — Это то, что нужно.
— Нужно? — переспросила она, недоверчиво глядя на рыбу. — Элиас, это плотва из Орлейки. Река, в которую сливают нечистоты из кожевенных мастерских. Она пахнет тиной и на вкус как трава. Даже нищие берут её, только когда совсем прижмет. Ты уверен, что не хочешь дождаться, пока Том поймает судака?
— Судак — это скучно, — отмахнулся Элиас, вынимая одну рыбину и поднося её к свету, льющемуся из крошечного окошка. — С судаком каждый дурак справится. Запечь в печи, подать с чесноком, и люди скажут «спасибо, сытно». А ты попробуй сделать так, чтобы вот эта... речная травка на костях стала блюдом, за которое будут драться. Вот где искусство.
Он положил рыбу обратно в корзину и задумался. Проблема была не в рыбе. Рыба — всего лишь белок. Проблема была в том, с чем её подавать. В этом мире не было соусов. Вообще. Понятие «соус» сводилось к трем вещам: растопленный жир, чесночная кашица или уваренный бульон, который местные гордо именовали «подливой». Никакой эмульсии. Никакой связки. Никакого майонеза.
Майонез. При этой мысли Элиас чуть не рассмеялся. Майонез в мире без яиц и без нормального масла. Звучало как бред сумасшедшего. Но, как говорил его первый шеф, старый француз Поль Бокю, царствие ему небесное и пусть черти жарят его на медленном огне: «В кулинарии нет слова „невозможно“. Есть слово „пока не придумал как“».
— Мне нужны кости, — сказал Элиас, поворачиваясь к Корделии.
Она уставилась на него так, будто он попросил принести ему глаз дракона.
— Кости? Какие кости?
— Куриные. Или утиные. Любые птичьи кости. Лапы, головы, хребты — всё, что мясники выбрасывают или продают за гроши на корм собакам.
Корделия нахмурилась. Её лицо, обычно сердитое, стало растерянным.
— Зачем тебе кости? Ты же собрался готовить рыбу. Или ты решил варить похлебку для бродячих псов?
— Я решил сделать соус, — терпеливо объяснил Элиас. — Мне нужен желатин. А желатин — это вываренные кости и хрящи. Чем больше лап, тем лучше.
— Жела... что? — Корделия покачала головой. — Ты говоришь слова, которых нет в человеческом языке. Но кости... Кости я достану. У мясника Харальда на заднем дворе лежит целая куча отбросов. Он продает их на корм свиньям по три медяка за корзину. Но если он узнает, что мы готовим из этого для людей...
— А он не узнает, — перебил её Элиас. — Пока не узнает. Иди. И еще — мне нужно горчичное семя. Хотя бы щепотку. И свежее яйцо. Одно.
При слове «яйцо» Корделия скривилась так, будто он попросил её принести жемчужину из короны короля.
— Яйцо? Ты в своем уме? Яйца в Эшфорде — роскошь. Их едят только богатые купцы и дворяне. Одно яйцо стоит как дневная выручка «Гнилой бочки» в плохой день!
— Значит, сегодня будет хороший день, — спокойно ответил Элиас. — Иди. И не забудь про горчицу. Без неё ничего не выйдет.
Корделия открыла было рот, чтобы возразить, но, встретившись с его спокойным, уверенным взглядом, лишь махнула рукой и вышла, громко хлопнув дверью. Элиас услышал, как она бормочет на ходу что-то про «сумасшедшего чужеземца», «разорит меня подчистую» и «лучше бы я вышла замуж за пекаря, как мать советовала».
Он усмехнулся и принялся за рыбу.
Чистка плотвы была медитативным занятием. Он делал это медленно, сосредоточенно, наслаждаясь простотой процесса. Чешуя летела в сторону, внутренности — в ведро для помоев. Каждую рыбину он надрезал по бокам, делая неглубокие кармашки для соли и трав. Соль в Эшфорде была дорогой, но не запредельно. Её добывали из соляных копей на севере королевства, и даже бедняки могли позволить себе щепотку. А вот травы... Корделия принесла пучок дикого тимьяна и какой-то местной зелени, отдаленно напоминающей укроп. Пахло это всё болотом, но выбирать не приходилось.
Через час, когда рыба была выпотрошена, посолена и оставлена «отдыхать» в прохладном углу, дверь снова распахнулась. На этот раз Корделия вошла, волоча за собой мешок, из которого торчали желтоватые птичьи лапы с когтями. Зрелище было жутковатое. Она с отвращением бросила мешок у очага.
— Вот, — выдохнула она. — Куриные остовы, лапы, головы. Харальд посмотрел на меня как на безумную, но продал. Сказал, что если я собираюсь варить приворотное зелье, то мне нужны еще и глаза жабы. Я чуть не плюнула в его поганую рожу.
Элиас уже не слушал. Он присел на корточки перед мешком и с жадностью исследователя запустил в него руки. Кости были свежие, с остатками мяса и хрящей. Лапы — с желтой, грубой кожей и когтями. Головы — с остекленевшими глазами и гребешками. Для обычного человека — мерзость. Для шефа — сокровище.
— Отлично, — пробормотал он. — Просто отлично. Желатина здесь хватит на целую армию.
Он поднялся и, заметив, что Корделия всё еще стоит, скрестив руки на груди, вопросительно поднял бровь.
— Горчица? Яйцо?
Корделия закатила глаза и полезла в карман передника. Она вытащила оттуда крошечный холщовый мешочек и протянула ему.
— Горчичное семя. Отдала последние медяки травнице Марте. Сказала, что ты лекарь и тебе нужно для мази. Если Марта проболтается, что я купила горчицу, а не мазь, у нас будут проблемы с Гильдией Травников. И без того проблем хватает.
Элиас взял мешочек, развязал его и вдохнул. Запах был слабый, но узнаваемый. Горчица. Настоящая, желтая горчица. В этом мире она стоила дороже корицы, потому что росла только в южных провинциях и использовалась в основном лекарями для горчичников. Никому в голову не приходило добавлять её в еду.
— А яйцо?
Корделия помрачнела еще больше. Она снова полезла в карман, на этот раз очень осторожно, и извлекла оттуда... яйцо. Одно-единственное, белое, с чуть шершавой скорлупой. Она держала его так, будто это была хрустальная сфера, предсказывающая будущее.
— Я заняла его у соседки, госпожи Ульрики, — сказала она тихо. — Под залог моего серебряного гребня. Единственной ценной вещи, что осталась от матери. Если ты разобьешь его впустую, Элиас Винтер, клянусь всеми богами, я задушу тебя во сне.
Элиас бережно принял яйцо из её дрожащих рук. Он положил его на стол, рядом с горчицей, и посмотрел Корделии прямо в глаза.
— Я не разобью его впустую, — сказал он серьезно. — Я обещаю. А теперь... не мешай. Мне нужно сосредоточиться.
Следующие несколько часов превратились для Корделии в настоящую пытку. Не физическую — она просто сидела в углу кухни и смотрела, как Элиас колдует над своими костями и рыбой. Пытка была ментальной. Она ничего не понимала. И от этого ей было страшно.
Сначала Элиас тщательно промыл кости и лапы в холодной воде. Затем бросил их в большой чугунный котёл, залил водой из колодца и поставил на огонь. Когда вода закипела, он снял пену — серую, неаппетитную, — и убавил жар до минимума. Потом добавил в котёл несколько раздавленных горошин дикого перца (единственная «специя», которую Корделия смогла достать у уличного торговца за бесценок, потому что перец был старым и почти выдохшимся), пару луковиц, разрезанных пополам, и корень какого-то растения, который Элиас назвал «дикой морковью», хотя на вкус это была просто сладковатая деревяшка.
— Теперь ждать, — сказал он, вытирая руки. — Часа три. Может, четыре. Бульон должен стать крепким.
Корделия хотела спросить, зачем варить кости так долго, но передумала. Она уже поняла: спрашивать Элиаса о кулинарии — всё равно что спрашивать мага о его заклинаниях. Лучше просто смотреть и учиться.
Пока бульон тихо булькал на огне, наполняя кухню странным, непривычным ароматом — не чесночным, не жирным, а каким-то... глубоким, насыщенным, — Элиас занялся горчицей. Он взял щепотку драгоценных семян, высыпал их в маленькую глиняную ступку, которую Корделия обычно использовала для толчения чеснока, и начал медленно, методично растирать. Ступка тихо поскрипывала, семена хрустели, и по кухне поплыл новый запах — острый, щекочущий ноздри.
— Что ты делаешь? — не выдержала Корделия. — Ты испортишь горчицу! Её нужно заваривать кипятком и прикладывать к груди при простуде!
— При простуде — да, — согласился Элиас, не прекращая растирать. — А для еды её нужно разбудить. Горчица спит. Она, как дракон, охраняет свой огонь внутри семени. Если её заварить кипятком, она проснется злой и будет жечь горло. А если разбудить медленно, холодной водой и маслом, она отдаст свой аромат, но не ярость.
Корделия снова ничего не поняла, но на всякий случай кивнула. В конце концов, драконы ей были понятнее, чем кулинарная химия.
Через три часа бульон в котле стал мутным, золотистым и густым. Элиас снял котёл с огня, процедил его содержимое через чистое льняное полотенце, отжимая кости до последней капли. Получившаяся жидкость была похожа на жидкое золото. Он перелил её в небольшую глиняную миску и поставил остужаться в самое холодное место кухни — на каменный пол у двери.
— Теперь самое сложное, — сказал он, глядя на Корделию. — Мне нужен венчик.
— Что?
— Венчик. Инструмент для взбивания. Прутья, связанные вместе. Чтобы мешать быстро-быстро.
Корделия наморщила лоб, потом вышла во двор и через минуту вернулась с пучком тонких ивовых прутьев, очищенных от коры. Элиас связал их вместе куском бечевки, оставив концы свободными. Получилось нечто, отдаленно напоминающее венчик для взбивания. Кривое, неудобное, но функциональное.
К этому времени костный бульон остыл и превратился в дрожащее, полупрозрачное желе. Желатин сделал свое дело. Элиас осторожно выложил желе в чистую миску, добавил к нему растертую горчицу, щепотку соли и... яйцо.
Корделия зажмурилась, когда он разбил драгоценное яйцо о край миски. Желток, яркий, оранжевый, плюхнулся в желе, словно солнце, упавшее в болото.
— А теперь смотри, — сказал Элиас, беря в руку свой импровизированный венчик. — И запоминай. Это магия.
Он начал взбивать. Сначала медленно, круговыми движениями, смешивая желток с желе и горчицей. Масса была жидкой, неаппетитной на вид. Корделия смотрела скептически.
А потом Элиас взял маленький кувшин с вытопленным бараньим жиром — чистым, процеженным через ткань, без единой шкварки. И начал вливать его в миску тончайшей струйкой, не переставая взбивать.
И тут произошло чудо.
Масса в миске начала меняться. Из мутной, серо-желтой жидкости она стала превращаться в нечто плотное, белое, блестящее. Венчик двигался всё с большим трудом, преодолевая сопротивление густеющей эмульсии. Элиас взбивал и взбивал, и на его лбу выступили капли пота. Мышцы на его предплечье вздулись от напряжения. Это была адская работа — взбивать вручную, без нормального венчика, без электричества, полагаясь только на силу рук и правильную технику.
Но он не останавливался. Он знал: майонез — капризная тварь. Она может расслоиться в любой момент, если остановиться, если сбиться с ритма, если температура не та. Костный желатин заменял яичный белок, давал структуру, но эта структура была нестабильной, готовой разрушиться от неверного движения.
Прошло пять минут. Десять. Пятнадцать. Рука Элиаса начала неметь, но он продолжал взбивать. И наконец...
Он остановился. Поднял венчик. С него свисала густая, белая, блестящая масса. Она не падала. Она держалась на прутьях, словно облако, пойманное в ловушку.
Элиас выдохнул и опустил венчик в миску. Подвинул её к Корделии.
— Пробуй, — сказал он хрипло, вытирая пот со лба.
Корделия уставилась на содержимое миски. Это было... белое. Холодное на вид. Скользкое. Оно блестело в тусклом свете очага, словно жир неведомого зверя. В её мире еда была горячей, темной, коричневой. Еда была ЖАР. А это... это было ЛЁД.
— Что это? — прошептала она, не в силах отвести взгляд.
— Майонез, — ответил Элиас. — Ну, почти. Эрзац. Суррогат. Назови как хочешь. Но на вкус это должно быть... интересно. Пробуй.
Корделия медлила. Её рука дрожала, когда она взяла деревянную ложку и зачерпнула немного белой массы. Поднесла к лицу. Понюхала. Пахло странно: горчицей, жиром и чем-то еще, неуловимым, чужим.
Она закрыла глаза и сунула ложку в рот.
И тут же отшатнулась, едва не выронив ложку.
— ОНО ХОЛОДНОЕ! — закричала она, и в её голосе звучал неподдельный ужас. — И СКОЛЬЗКОЕ! Оно... оно тает во рту! Это неестественно! Еда не должна быть такой!
Элиас усмехнулся. Усмешка вышла усталой, но довольной.
— Оно — твоё приданое, — сказал он спокойно.
Корделия замерла с открытым ртом. Она всё еще чувствовала на языке этот странный, незнакомый вкус. Он был... кисловатым? Нет, не кислым. Свежим. Горчица давала легкую остроту, но не жгла. Жир обволакивал язык, но не оставлял противного сального послевкусия, как топленое сало. А холод... Холод был шокирующим, но, когда первый испуг прошел, Корделия вдруг поняла, что ей нравится. Этот холодный, скользкий, тающий соус был... изысканным. Словно она попробовала не еду, а идею. Идею о том, что еда может быть другой.
— Приданое? — переспросила она, всё еще не веря своим ощущениям.
— Именно, — кивнул Элиас. Он взял ложку и сам попробовал майонез. Да, структура была неидеальной. Слишком плотный, желатин давал легкую «резиновость». Но вкус... вкус был узнаваем. Это был майонез. Первый майонез в этом проклятом мире. — Этот соус, Корделия, сделает нас богатыми. Или мертвыми. Потому что когда Мясники узнают, что мы делаем такое из их отбросов, они придут за нами с ножами. Но перед этим мы продадим столько рыбы под этим соусом, что сможем купить себе защиту. Или сбежать. Или и то, и другое.
Он взял одну из подготовленных рыбин, окунул её в миску с майонезом, обмазал со всех сторон и положил на решетку над углями. Рыба зашипела, майонез начал плавиться и пузыриться, создавая тончайшую, румяную корочку. Запах поплыл по кухне — умопомрачительный, ни на что не похожий.
— Сегодня вечером, — сказал Элиас, переворачивая рыбу, — мы подадим это в зал. И посмотрим, что скажут люди. А завтра... завтра я пойду к мяснику Харальду. И куплю у него все кости, какие у него есть. Потому что этот майонез, Корделия, — это только начало. Начало конца старой кухни Эшфорда.
Корделия смотрела на шипящую рыбу, на белую массу, превращающуюся в золотую корочку, и чувствовала, как внутри неё растет странное, давно забытое чувство. Азарт. Голод. Не тот голод, что сводит живот, а другой — голод до жизни, до перемен, до риска.
— Ты сумасшедший, Элиас Винтер, — тихо сказала она, но в её голосе больше не было страха. Только усталое, почти нежное принятие. — Абсолютно сумасшедший.
— Все великие повара немного сумасшедшие, — ответил он, не оборачиваясь. — Иначе они бы никогда не догадались, что из костей, жира и прокисшего молока можно сделать искусство. А теперь иди, открывай трактир. Сегодня у нас будет аншлаг.
И он оказался прав. Вечером, когда первые посетители попробовали речную плотву под тающим, золотистым соусом, по «Гнилой бочке» пронесся вздох изумления. Люди ели молча, закрывая глаза, пытаясь понять, что происходит с их ртами. А старик Гуннар, зашедший на свою ежевечернюю кружку пива, откусив кусок рыбы, заплакал во второй раз за эту неделю. И на этот раз он даже не пытался скрыть слез.
Слух о белом, холодном, скользком соусе, который делает речную траву вкуснее королевского судака, пополз по Эшфорду со скоростью лесного пожара. И где-то в своей лавке, заваленной тушами и залитой кровью, мясник Харальд вдруг насторожился, услышав от соседа странную историю. Историю о том, что в «Гнилой бочке» творят чудеса из его отбросов.
Он нахмурился и провел пальцем по лезвию своего разделочного ножа. Нож был острым. Очень острым.
Буря приближалась.
Глава 6. Эликсир из мусора
Слава — странная штука. В Нью-Йорке Элиас Винтер знал её цену. Она измерялась в звездах Мишлен, в количестве подписчиков в запрещенной сети с птичкой, в среднем чеке на гостя и в процентах, которые официанты оставляли на чай. Слава была математикой. Холодной, точной, просчитываемой.
В Эшфорде слава пахла рыбой, потом и прокисшим пивом. Она вваливалась в «Гнилую бочку» каждый вечер вместе с толпой портовых грузчиков, мелких торговцев, матросов с пришвартовавшихся кораблей и просто зевак, привлеченных слухами. Она стучала кружками по столам, требовала «ту самую белую подливку» и готова была платить за неё медяки, которые раньше берегли на черный день.
Прошло десять дней с того вечера, когда Элиас впервые подал речную плотву под эрзац-майонезом. Десять дней, за которые «Гнилая бочка» изменилась так же сильно, как и её хозяйка.
Корделия Грей стояла у входа в кухню и смотрела, как Элиас готовится к вечерней службе. Служба — именно так он это называл. «Вечерняя служба». Словно он был жрецом какого-то неведомого бога, а кухня — его храмом. Впрочем, глядя на то, с каким благоговением он раскладывал свои инструменты, Корделия начинала верить, что так оно и есть.
— Что ты делаешь? — спросила она, хотя уже знала ответ. Она спрашивала это каждое утро, просто чтобы услышать его голос. Чтобы убедиться, что он настоящий, а не плод её лихорадочного сна.
Элиас не обернулся. Его руки двигались размеренно, словно у хирурга перед операцией. Он брал каждый предмет, осматривал его, протирал чистой тряпкой и клал на строго определенное место.
— Это мизанплас, — сказал он наконец. Слово прозвучало чуждо, резко, как удар ножа по разделочной доске. — По-французски это значит «всё на своем месте». В Нью-Йорке, в моем ресторане, если кто-то из поваров перекладывал мой нож на пять сантиметров левее, я отправлял его мыть полы до конца смены.
Корделия шагнула ближе, вглядываясь в странный порядок, который Элиас навел на её кухне. Раньше здесь царил хаос. Ножи валялись где попало, доски были свалены в кучу, тряпки гнили в углу, а горшки громоздились друг на друге, грозя обрушиться в любой момент. Теперь всё было иначе.
Справа от тяжелой дубовой разделочной доски, на идеально выскобленной поверхности стола, лежали три ножа. Главный — «Сковорода судьбы», длинный, узкий, с потемневшей от времени рукоятью. Рядом с ней — нож поменьше, для тонкой работы, который Элиас называл «офисным». И третий, самый страшный на вид — тяжелый тесак для рубки костей. Слева от доски стояли глиняные мисочки с заготовками: соль, растертая горчица, карамелизированный лук в жиру, процеженный костный бульон. Чуть дальше — стопка чистых льняных салфеток. Еще дальше — кувшин с водой и миска для мытья рук.
Всё. На. Своем. Месте.
— Мизан... плас? — Корделия попробовала слово на вкус. Оно было таким же чужим, как и всё, что делал Элиас. Но в нем чувствовалась какая-то... сила. Порядок. То, чего ей так отчаянно не хватало всю жизнь. — Ты хочешь сказать, что нож всегда должен лежать справа? И что это так важно?
Элиас наконец повернулся. В его серых глазах промелькнуло что-то похожее на учительское терпение, смешанное с легким раздражением.
— Представь, — сказал он медленно, словно объясняя ребенку прописную истину. — Вечер. В зале двадцать голодных грузчиков. Трое орут, требуя добавки «белой подливки». Один стучит кружкой и грозится разнести трактир, если ему сейчас же не принесут рыбу. У тебя на огне четыре сковороды. Одна уже дымится. Ты хватаешься за нож, чтобы перевернуть рыбу, но его нет на месте. Ты ищешь его секунду, две, три. Рыба горит. Дым валит в зал. Гости кашляют, ругаются, уходят. Ты потеряла выручку, репутацию и, возможно, трактир. И всё потому, что кто-то положил нож не на его место.
Он сделал паузу, давая ей осознать картину.
— Мизанплас — это не про порядок, Корделия. Это про скорость. Про выживание. Про то, чтобы твои руки знали, где что лежит, даже если глаза закрыты. Потому что на кухне, когда начинается ад, у тебя нет времени думать. Ты действуешь на инстинктах. И если инстинкты подводят, ты труп. Профессиональный труп.
Корделия сглотнула. Она вспомнила, как сама, еще месяц назад, металась по этой кухне в поисках то ножа, то ложки, то тряпки. Как она обжигалась, роняла горшки, проливала драгоценный жир. Как её брат, Рыжий Гарри, лежал с распоротым боком, а она не могла найти чистую тряпку, чтобы перевязать рану. Хаос. Вся её жизнь была хаосом. И этот хаос чуть не убил её брата.
— Покажи мне, — тихо сказала она. — Покажи, как это... мизанплас.
Элиас пристально посмотрел на неё. Что-то в её голосе изменилось. Исчезли привычные нотки скепсиса и раздражения. Осталось только... смирение? Нет. Готовность учиться. Он кивнул.
— Хорошо. Иди сюда. Встань справа от меня.
Корделия послушно встала. Она оказалась так близко, что почувствовала запах его пота, смешанный с ароматом дыма и трав. Запах был чужим, но не неприятным.
— Смотри, — сказал Элиас и взял в руку «Сковороду судьбы». — Это твоя правая рука. Ты держишь нож. Твоя левая рука — это твой помощник. Она держит продукт. Всё, что тебе нужно, должно быть справа. Нож — справа. Соль — справа. Тряпка, чтобы вытереть руки — справа, за поясом. Левая сторона — для сырья. Миска с неочищенным луком — слева. Доска с рыбой — слева. Поняла?
Корделия кивнула, не отрывая взгляда от его рук. Она видела, как он взял луковицу из миски слева, одним движением разрезал её пополам, снял шелуху, тонко нашинковал и сдвинул готовый лук в миску справа. Движения были плавными, непрерывными, как танец. Ни одного лишнего жеста. Ни одной потерянной секунды.
— Теперь ты, — сказал он и протянул ей нож.
Корделия взяла «Сковороду судьбы». Она оказалась тяжелее, чем выглядела. Рукоять легла в ладонь непривычно, но... правильно. Словно нож ждал её.
Она взяла луковицу из левой миски. Положила на доску. Занесла нож.
— Стой, — остановил её Элиас. Его рука легла поверх её, поправляя хватку. Прикосновение было коротким, деловым, но Корделия вздрогнула. — Не так. Пальцы левой руки — «коготь». Кончики поджаты, фаланги направляют нож. Так ты никогда не порежешься. Даже в спешке.
Он показал, как правильно держать продукт. Корделия повторила. Неуклюже, но старательно.
— Режь.
Она опустила нож. Лезвие вошло в луковицу мягко, без усилия. «Сковорода судьбы» была остра как бритва. Полукольцо лука отделилось и упало на доску.
— Еще.
Она резала снова и снова. Медленно, неуверенно, но с каждым движением страх уходил, уступая место странному, медитативному спокойствию. Шинковать лук оказалось... приятно. Ритмично. Правильно.
— Достаточно, — сказал Элиас через несколько минут. — Для первого раза неплохо. Завтра повторим. А теперь...
Он не договорил. В кухню влетел запыхавшийся мальчишка-посыльный, тот самый, которого Корделия наняла за два медяка в день разносить слухи о «белой подливке Винтера».
— Госпожа! — выпалил он, захлебываясь словами. — Там... там очередь! До самого поворота к докам! Все спрашивают «белую подливку Винтера»! И рыбу под ней! Говорят, сам капитан «Морской девы» придет! Со всей командой!
Корделия выронила нож. Тот звякнул о доску. Она повернулась к Элиасу, и в её глазах плескалась паника пополам с восторгом.
— Капитан «Морской девы»? Это же... это лучший торговый корабль в порту! Если им понравится...
— Понравится, — спокойно сказал Элиас, поднимая нож и кладя его на его место — справа от доски. — Если ты перестанешь паниковать и поможешь мне. Рыба готова. Майонез есть. Нам нужно только разогреть и подать. Иди, встречай гостей. И не забудь улыбаться. Хотя бы попытайся.
Корделия вылетела из кухни, на ходу поправляя чепец и пытаясь изобразить на лице нечто, отдаленно напоминающее приветливую улыбку. Получалось плохо, но она старалась.
Вечерняя служба прошла как в тумане. Гости валили валом. Они ели, пили, чавкали, требовали добавки, снова ели. «Белая подливка Винтера» исчезала из мисок быстрее, чем Элиас успевал взбивать новую порцию. К счастью, костного желатина он заготовил впрок — целый горшок стоял в холодном погребе. Рыба, приправленная майонезом и запеченная на углях, таяла во рту, оставляя послевкусие горчицы, жира и чего-то неуловимо свежего.
Капитан «Морской девы», огромный бородатый детина с золотой серьгой в ухе, съел три порции, запил их четырьмя кружками пива и, уходя, бросил на стойку серебряную монету. Серебряную! Корделия смотрела на неё так, будто это была звезда, упавшая с небес.