- -
- 100%
- +
– Эй, салага! Есть предложение! Через пятнадцать минут вылетаем из пятого ангара. Кто больше возьмёт на шило, ставит выпивку на всех! Что скажешь?!
Громкая связь, включившись, заставила подпрыгнуть на сиденье… Сглазила! Подумала о ловле на шило… Что скажет консул? Консул включил громкую связь:
– Азиний, это ты буянишь? Сегодня никаких соревнований. Если тебе нечем заняться…
– Понял, мой консул!.. А завтра?
– Посмотрим…
Выключил громкую связь, отключил системы, выпрыгнул из флаера и достал оттуда меня. И опять повёл за ручку.
– Тебя хорошо учили, Воробышек. Возвращаемся. Остальное – завтра.
– Можно мне будет позаниматься на полосе препятствий, благородный Флавий?
– Тебе открыт допуск на перемещения внутри базы, Воробышек. Покинуть базу даже для тренировки, ты можешь только со мной. Или с легатом Вителлием.
Вот уж чего не надо, так это общества благородного Вителлия! Но об этом я благоразумно молчу, телепаясь за консулом. Вроде бы медленно идёт, а я не успеваю. Или это я замедляю шаги?.. Мы возвращаемся… В его каюту… Я его конкубина… В горле пересохло, и опять нелады с дыханием… Я сегодня утром проснулась в обьятиях Зигги. Бегала с ним по лабиринту, а когда взошло солнце, его лучи меня "расплавили". И я оказалась на портальной станции Нового Вавилона. А теперь, спустя несколько часов, я должна исполнять обязанности конкубины консула Флавия… Меня начинает бить дрожь. Старательно загоняю её внутрь. Говорю себе, что если бы не консул, меня бы уже просто не было. И консул отец моего второго сына… И он всегда был добр со мной… Не помогает! Начинаю дыхательные упражнения. Вдох, выдох. Стараюсь выбросить все мысли из головы и успокоиться. За всеми этими переживаниями совершенно не заметила, как мы дошли до каюты консула. Вошли внутрь, дверь закрылась.
– Воробышек… Ты хотя бы слово слышала из того, что я говорил по дороге?
Жалко моргаю в ответ, потому что я не только не слышала, я и не видела ничего и никого…
– Да простит мне благородный Флавий мою невнимательность.
– Простил.
Взял меня за плечи, начал склоняться ко мне… Я, испуганно отпрянув, прошептала:
– Нет-нет…
Консул мягко улыбнулся мне:
– Не бойся… Тяжёлый день для тебя. Я не буду настаивать… Я понимаю…
Смотрю на консула, ругаю себя: у него "прекрасный год", а я… Всё равно через три года попаду в действующие списки… И кого мне там подберут, неизвестно… Потом всё-таки обратила внимание на последнюю фразу:
– Понимаешь?
– На твоём теле очень характерные синяки, Воробышек…
Начинаю краснеть… Вся… Целиком… У Зигги пальцы железные, я уже и не обращаю внимания на синяки… Консул грустно улыбается:
– Ложись спать, Воробышек. Я ещё поработаю. Не жди меня…
Ушёл в кабинет. А я отправилась в душ, продолжая себя ругать… Но когда я рассмотрела казённую пижаму, в которой предлагалось спать… Настроение моё улучшилось. Надо было её под комбез одеть. Тогда бы консул сбежал в кабинет сразу, едва я разделась. И мне не пришлось бы испытывать чувство вины. Интересно: хоть кто-нибудь из женщин использует этот шедевр военного дизайнера по прямому назначению? Наверное, цвет и фасон придуманы в целях устрашения противника. На случай внезапной ночной атаки. И враг бежит, бежит, бежит!
Отправилась в гардеробную делать себе ночное одеяние. Пижамы я сроду не носила. Сделала себе двенадцать батистовых ночных рубашек. Стандартного фасона: вырез до пупа, кружавчики, длина до щиколоток. Задумалась: зачем столько? Потом вспомнила, что я приняла решение не огорчать консула. К рубашкам сделала ещё пару атласных халатов фасона "кимоно". С драконами и змеями. Драконы получились не очень реалистичными, – я их ни разу не видела; зато змеи… Вспомнила экскурсию в лабиринт барона Алека и сатх… Вот и изобразила сатх на халате. Жуть как красиво получилось! Надела одну из рубашек, и легла спать, бросив халат на вешалку возле кровати…
Зигги пришёл уже под утро. Осторожно лёг, стараясь меня не разбудить. Обняла его, и была тут же подхвачена сильными руками. А где-то глубоко в мозгу звенел и звенел тревожный сигнал. Хотела спросить, мне закрыли рот поцелуем. А позже стало не до вопросов. Да я и вспомнила, проснувшись, что Зигги остался в своём мире, а я делю ложе с консулом Флавием. Вспомнила также, что именно это я и собиралась сделать. Не портить благородному Флавию его "прекрасный год"… Он это заслужил. Поплáчу я, оставшись одна… А рядом с консулом, его конкубина будет улыбаться.
Хищно оскалившись перебросила боевой нож в правую руку. Метательный тихо скользнул из рукава в левую. Бросок вперёд и вбок. Скрежет отбитого клинком лезвия… И звон, отмечающий поражение жизненно важных органов. Если не можешь победить честно, – просто победи…
– Кариссима, ты меня поражаешь! Кто тебя учил?
– Легат Вителлий с моим учителем незнаком. Он из другого мира. (Не буду плакать… Зигги придёт за мной. Он обещал!)
– Напишешь отчёт о своём пребывании там.
Мои пальцы вновь ощутили холод стали, а легат-прим, останавливая моё негодование, вскинул руку:
– Личные аспекты меня не интересуют. А вот мир в котором ты была, – очень даже. Ты не забыла, что проходила испытание, кариссима?
Вот гадство! Я же действительно должна написáть отчёт. И что писáть? А почему легат-прим этим интересуется?..
– Ты конкубина консула, кариссима. Твоё личное дело передано в его канцелярию. Все сведения о тебе убраны из архивов. Из всех архивов. Тебя нет. Поняла, кариссима?
– Нет. Это обычная практика? В отношении конкубин?
Молчание. Вежливая холодная улыбка. Захотелось нарисовать ножом ещё одну, под подбородком легата. Вспомнила, что около сорока лет назад, во время кровавой вакханалии "Освободительного движения" Луций Вителлий Север был консулом. Это потом уже, после предотвращения переворота; спасения городов, жители которых оказались заложниками, он получил негласное прозвище Луций Кровавый. А на трёх планетах его зовут Освободитель. В благодарность за блистательную операцию его разжаловали в рядовые легионеры. И отдали было под трибунал. Но армия пригрозила, что устроит такие беспорядки, что сенату этот, предотвращённый им переворот, покажется детским утренником. Поэтому ограничились разжалованием. Даже имущественные интересы не затронули. Побоялись создать прецедент… А вот жена от него ушла. Благородная Цецилия не пожелала жить с "кровавым чудовищем". Дура! Впрочем, о мёртвых дурно не говорят. Может быть, она просто не захотела стареть рядом с молодым мужем. Тоже версия, имеющая право на жизнь.
– Когда я должна представить благородному Вителлию отчёт?
– Три недели, кариссима. Отчёт должен быть подробный.
– Благородный Вителлий позволит задать вопрос?
– Позволю.
– Если меня нет в списках, то меня не включат в действующий реестр?
– О чём речь?
– Об очереди на рождение детей. Через три года меня должны включить в списки матерей.
– И? Что тебя не устраивает? Такая сложная, изматывающая работа?
Смотрю на легата, и думаю: зачем я заговорила об этом? Вот уж, действительно: нашла у кого спрашивать! А слёзы от обиды уже щиплют глаза.
– Сложности морального порядка…
Легат широко раскрыл глаза:
– Мора-а-а-льного… Ну на-а-до же!
Потом, вероятно, ему надоело разговаривать со мной, и благородный Вителлий отрезал:
– Твой долг рожать здоровых детей, чистокровная. За это ты получаешь полное государственное обеспечение. И не говори мне о морали, у тебя её нет. Вас так воспитывают. Дорогая мамочка!
Смотрю на любезно улыбающегося легата… Старательно вспоминаю его досье… Да, у дорогих мамочек тоже есть досье. Которое пополняется с каждым "выходом в свет". Все разговоры, ведущиеся в нашем присутствии, обрывки разговоров, все события записываются на сложносоставной браслет, обязательный для ношения вне нашей резервации. Я оставила его в камере хранения портальной станции, а сейчас он опять на мне. Эксперты резервации проанализируют эту беседу, а пока что… Имею я право разозлиться? Надоело выслушивать!
– Не надо тыкать мне в нос моей чистокровностью, благородный Вителлий! Ты сам больше чем наполовину чистокровный! И если, почти шестьдесят лет назад, твоя дорогая мамочка не пожелала тебя видеть, я здесь ни при чём! Не срывай на мне свою злость, полукровка!
Оскорбительное слово, подхваченное в другом мире возымело неожиданный эффект. Легат внимательно осмотрел меня посветлевшими от злости глазами. Так, как будто впервые увидел. И увиденное ему понравилось. Широко улыбнулся:
– Ты абсолютно права, кариссима. Приношу самые искренние извинения.
Захотелось надавать себе пощёчин, или перерезать собственное горло. Правильно Зигги меня дурой назвал. Легат не простит. Не умеет. Он так воспитан. Что ж, слово не воробей! Буду молиться, чтобы Зигги нашёл меня раньше, чем уйдёт консул Флавий.
– Завтра продолжим, кариссима. Без оружия. Ножом пользоваться ты умеешь.
– Благородный Вителлий…
Поднятая рука остановила вопрос. Легат Вителлий не желает со мной разговаривать. Молча отвёл меня в каюту консула. Как в тюрьме. Одна по коридорам я не хожу. Задумалась… В замке я тоже одна не ходила. Только в замке я была баронессой, а здесь – конкубина консула. И меня нет. Ни в одном архиве. Со мной можно сделать, что угодно. Меня нет. Поёжилась. Когда консула не станет… Меня защитит только статус дорогой мамочки. А, может быть, и статус не защитит.
Консул вошёл стремительно, как всегда. Поприветствовал легата. Положил мне руки на плечи, заглянул в глаза:
– Глаза грустные, Воробышек. Тебе скучно? Я могу отвезти тебя в поместье, но мне надо быть здесь.
– Мне не скучно. Я буду рядом с тобой, благородный Флавий.
– Я получил разрешение Академии. Завтра мы навестим нашего сына.
Разозлилась. Что сегодня за день такой?!
– Твоего сына!
Презрительная улыбка легата. А консул, с нажимом, повторил:
– Нашего. Нашего сына, Воробышек.
– Я не хочу! Я не поеду!
Благородный Флавий растерянно смотрит на легата, который насмешливо поясняет:
– Чистокровные со своими детьми не встречаются, Марк. Они им не нужны.
Стиснув зубы, проглотила первые слова ответа. Потом пояснила:
– Мой первый сын, рождённый от патриция Мария, пожелал меня увидеть. Когда куратор привёз меня в поместье патриция, пятилетний ребёнок обошёл вокруг меня, как недавно легат Вителлий, и сказал: "Пусть это существо уйдёт". Мне совсем не хочется услышать это ещё раз, благородный Флавий.
Патриции переглянулись. Легат, пожав плечами, сказал, как будто это всё объясняло:
– Благородная Калерия…
Консул, холодно взглянув на меня, сказал:
– Завтра мы едем в Академию, Воробышек. Разрешение получено на троих посетителей, и я не намерен вносить срочные изменения ради твоих капризов. В первый год обучения посещения запрещены. Мне сделали послабление в силу обстоятельств. В следующем году навещать сына ты будешь с легатом Вителлием.
Молчу, опустив голову; рассматриваю орнамент на полу каюты. Потом, вспомнив барона Витольда, собралась с силами:
– Прости меня, благородный Флавий. Мне стыдно.
Когда ушёл легат, я не заметила. Каюту мы с консулом в этот день уже не покидали. А утром, погоняв меня на полосе препятствий, благородный Флавий приказал собираться. Перебирала форму, перебирала… Потом решилась, и надела парадное одеяние, туфли и берет. Зря я, что ли, их делала? Я не военный. И не патрицианка. У дорогих мамочек униформы нет. Только браслет, скрытый сейчас под длинным рукавом шёлкового платья. Посмотрела в зеркало, – какая-то незавершённость в облике… Но украшений у меня здесь нет. Придётся обойтись. Разве что вместо броши приделать на грудь знак вольнонаёмной? Или не брошь, а повесить на шнурке опознавательный медальон, полученный с униформой?.. Мысленно махнув рукой, вышла в большую гостиную.
Консул с легатом встали при моём появлении. Воспитание – вопрос самоуважения. Впрочем, патриции об этом не задумываются. Консул удивлённо приподнял бровь, а легат, рассмотрев меня, вышел, сказав, что сейчас вернётся. Вернулся с футляром для ювелирных украшений, достал из него подвеску на витой цепочке:
– Это предназначалось для чистокровной. Пусть чистокровной и достанется.
Открыла рот сказать, что мне ничего не надо. Консул сжал мою руку, кивнув головой, на вопросительный взгляд легата. Луций Вителлий Север подошёл ко мне и застегнул цепочку у меня на шее, не коснувшись меня. Консул нажал пару символов на своём наруче и стена каюты, став зеркальной, отразила наше трио: консула и легата в парадной форме и меня в старинном наряде с каплей звёздного света, сияющей на груди. Почти шестьдесят лет назад двадцатилетний мальчишка, только закончивший обязательный трёхлетний контракт после Академии, приехал в резервацию, с просьбой о свидании со своей чистокровной матерью. Почему она отказалась его видеть? Никто не знает. А подарок, который он так тщательно подбирал для неё, теперь завершает мой облик "принцессы".
Пока шли по коридорам, нас и меня, в частности, поприветствовали, кажется, все. Военные, – как дети. Кто-то раскланивался, изысканно помахивая десантным беретом, вместо шляпы с перьями, кто-то припадал на колено, прижав руку к сердцу… Даже консула с легатом не испугались. Впрочем, чего бояться в "прекрасный год"? Но ведь не у всех же? А когда мы подошли к шлюзу посадочной площадки, включилась громкая связь, и после нескольких тактов церемониального марша, прозвучало:
– Подать карету ко дворцу!
Я уже не знаю, смеяться, или плакать. У консула подрагивает уголок рта, легат даже ухом не ведёт, как будто так и надо. Уселись в капсулу, и катер втянул её, зависнув над внешними створами базы. Почему мы летим навещать ребёнка на тяжёлом десантном катере, пригодном для боя в открытом космосе?
– Ты произвела неизгладимое впечатление на весь личный состав, Воробышек.
– Это плохо?
– Не знаю ещё.
Удивилась. Как консул может не знать своих людей? Благородный Флавий пояснил:
– Твой образ принцессы из рыцарского романа может спровоцировать легионеров на подвиги. Исключительно с целью привлечь твоё внимание.
– Надо было одеть форму? Я вспомнила твоё возмущение, когда ты ожидал увидеть женщину, а не воробышка, и подумала… Я могу переодеться.
– Не надо, Воробышек. Пусть ребёнок увидит в матери принцессу. То что ты чистокровная, ему успеют объяснить.
Анк Флавий, сын консула, оказался копией отца. Даже смотрел на меня почти так же растерянно-недоверчиво. Я тоже растерялась. Не знаю, как общаться с детьми. Нас действительно приучают забывать их, после того, как они переданы родителям, или государству. Учитывая, что у дорогой мамочки может быть от шестидесяти и более детей, это разумно. Да и родителям-патрициям спокойнее…
"Включила" дорогую мамочку, улыбаюсь отстранённо-доброжелательно. Консул с легатом ушли решать какие-то вопросы, а я осталась с ребёнком, и с наблюдателями из его однокурсников, один из которых не преминул высказаться:
– Флавий сказал, что к нему мама приедет. А это всего лишь дорогая мамочка!
Продолжаю улыбаться. "Не слышу" оскорбления. А вот ребёнок скользнул к говорящему, и молча двинул ему в глаз. Получил сдачи, ответил болевым приёмом. И стоя над завывающим от боли противником, объявил всем:
– Это, – моя мама. А тот, кто назовёт её иначе, получит в глаз!
– Правильно. А курсанты Вителлий Флавиан и Ливий получат неделю гауптвахты. За драку.
Поворачиваюсь на голос. Офицер. Форма отличается от военной. На меня смотрит с вежливым безразличием. Интересно, какой факультет Академии консул выбрал для нашего сына. Спросить сейчас? Или?.. Лучше на обратном пути. Консул с легатом вышли из административного корпуса. Наверное, скоро поедем. Какая-то неувязка с именем сына… И ребёнок смотрит на офицера удивлённо. Но не спрашивает. Все дети подтянулись и "едят глазами начальство".
– Вителлий Флавиан?
– Я сказал, что в следующий раз ты приедешь навестить сына с легатом Вителлием. Мы провели обряд усыновления. Начальник Академии и куратор группы засвидетельствовали. Теперь Анк Флавий зовётся Луций Вителлий Север Флавиан.
Судя по выражению лиц сокурсников, сын поднялся на недосягаемую высоту. Придётся ему доказывать свою исключительность. Пусть привыкает.
Ребёнок старательно сдерживает слёзы. Консул сказал мне, что, отправляя сына в Академию, предупредил его о "прекрасном годе". Похоже, что мальчик только сейчас осознал, что это означает. Шагнула к нему, непроизвольно. Потом, опомнившись, остановилась. Посмотрела на консула, на легата… Вежливое безразличие. Ну конечно! Мужчины не плачут! И я не буду. Принцессы не плачут. Они улыбаются. Даже, когда на самом деле плачут. Протягиваю руку, поправляю растрепавшиеся в драке волосы ребёнка. Тихо говорю:
– Помни, чей ты сын. Я люблю тебя.
Делаю шаг назад. Резко поворачиваюсь и иду к площадке, над которою завис катер. Мужчины следуют за мной. Молча. Потом консул взял меня за руку:
– Не беги, Воробышек. Мы никуда не опаздываем.
Конечно! Мы уже опоздали! Нашему сыну шестой год, и он уже не наш сын. А легата Вителлия. А если бы консул обратился за дорогой мамочкой на четыре года раньше, ему шёл бы сейчас десятый год. Всё равно мало… Может быть ему лучше сейчас привыкать к новой семье. Интересно, у легата есть дети? За дорогой мамочкой он не обращался. А дети патрицианок долго не живут. Даже если, по счастливой случайности, патрицианка рождена чистокровной матерью. (У нас от патрициев в основном сыновья рождаются…) Всё-таки разница между процессами оплодотворения и вынашивания ребёнка – огромна. И силы матери требуются совсем другие, нежели отцу…
Катер забрал нас с парковочной площадки. При его величине, он не смог сесть, и всё это время нарезал круги вокруг Академии, исполняя фигуры высшего пилотажа. Пижоны!
Оказалось, не пижонство, а маскировка. Прокрутили консулу беседу начальника Академии и куратора группы. Куратор – тот офицер, который отправил детей на гауптвахту. Сам обряд усыновления до невозможности официальный. Ритуальное дарение оружия с гербом дома Вителлиев Северов в том числе. Оружие отправилось в сейфовое Хранилище Академии. До семнадцати лет сын его не получит. Что ж защитник у ребёнка теперь есть. А беседа куратора с детьми развеселила консула с легатом, и вогнала меня в шоковое состояние. Не вся беседа, а лишь последний вопрос кого-то из мальчиков.
Речь шла об усыновлении. Точнее, о новом имени, полученном нашим сыном. Куратор объяснил, что в древних патрицианских родах усыновляемый получает полное имя усыновителя. Официальное. Ни Освободителем, ни Кровавым нашему сыну не бывать. Разве что сам заслужит эти прозвища. Вспомнилось, услышанное на базе, ещё одно: "Лютый". Кто-то оговорился, сказав Лютый, вместо Луций? Сомнительно… Учитывая семейное имя "Север" (СЕВЕР – жестокий), картина, прямо скажем, не радует. Но я отвлеклась, куратор об этом не упоминал. Родовое имя усыновлённого получает окончание "-ан", и ставится после имени усыновителя. Был Анк Флавий, стал Луций Вителлий Север Флавиан. Короткое имя, которым его теперь будут называть: Вителлий Флавиан. И выслушав эти пояснения, один из детей спросил:
– А маму Вителлия Флавиана легат тоже заберёт?
Куратор растерялся, потом, собравшись с силами, ответил; что этот вопрос будут решать между собой консул и легат. Ну конечно! Меня спрашивать ни к чему! Сидят, посмеиваются. Хоть бы Зигги скорей объявился! Легата я боюсь…
Глава третья:
О планах военных, тренировке с легатом-прим, а также о соревновании по "ловле на шило", последующем наказании Воробышка и о семейном положении легата Вителлия.
По прибытии на базу все ввалились в каюту консула. Меня отправили в мои комнаты, а консул, легат-прим, и ещё два легата уселись за стол для совещаний. Что-то грядёт масштабное. Легат-прим мелочиться не умеет. Или, как говорится: работает по-крупному, на мелочёвку не разменивается.
Легаты ушли, а консул орёт на огрызающегося легата Вителлия:
– Мы так не договаривались, Люк! Ты с ума сошёл?!
– Мне надоело каждый раз ждать удара в спину, Марк! Я намерен всё изменить. Наши законы, придут, наконец-то, в соответствие с теми, что взяты за основу. Я принял решение, и добьюсь его выполнения.
– Люк, скажи мне: охота на чистокровных… Ты приложил к этому руку?
Молчание. Захотелось увидеть лицо легата. Но высовываться – покорнейше благодарю!
– Молчишь… Воробышек могла… Она мать моего сына, Люк!
– Теперь уже моего. Твоей птичке ничего не грозило, Марк. Пара мгновений страха, не более. Я принял меры.
– Я знаю, что ты всегда добиваешься своего, Люк, но толпа…
– Уснули бы за полторы секунды. Всё проверено, сбоев не обнаружено. Повторяю, Марк: твоя конкубина отделалась бы лёгким испугом.
– А остальные? Остальные дорогие мамочки?!
Всё-таки вышла. Вот кто меня за язык всё время тянет?! Легат, откинувшись в кресле, рассматривает меня, переодевшуюся в домашнее платье.
– То платье тебе больше идёт, кариссима. Раз уж ты вышла, приготовь нам кофе.
Растерянно смотрю на консула. Я знаю, что легат-прим на особом положении. Легенда и всё такое… Но распоряжаться чужой конкубиной? Благородный Флавий кивнул мне. Отправилась готовить кофе. А слушать продолжаю…
– Что с остальными?
– Остальные не шлялись по планете, Марк. В полном соответствии с законом они пребывали в своей резервации, либо в поместьях патрициев. Только твоя неугомонная птичка отправилась за приключениями. Только она!
– Зачем ты это делаешь, Люк? Используешь возможность отомстить Сенату за разжалование?
– Ты ничего не понял, Марк… Я устал слушать болтунов, стоящих у власти. К чему мы идём, Марк? Они способны заболтать любое решение. Любое! Мы держимся сейчас на прошлом авторитете. И на том, что армия пока сильна. Но уже ведутся речи о сокращении расходов. Ты понимаешь, к чему мы идём?
–Я думал, что мы собираемся просто "подвинуть" Сенат. Чтобы они считались с нами. А то, что ты задумал…
– А что я такого задумал, Марк? Да, я решил, что гражданами будут только те, кто отслужил в армии. Остальные получат статус жителей. А решать, как жить государству, будут те, кто это государство защищает. Ценой жизни защищает, Марк! Репрессий устраивать я не намерен. Проскрипционные списки составлять также. У меня на это нет ни времени, ни желания. Им достаточно знать, что я помню…
В этот момент я вошла с подносом. А когда увидела улыбку благородного Вителлия, появившуюся при этих словах, чуть этот поднос не уронила. Опыт общения с бароном Алеком помог не разлить ни капли. А то бы, возможно, пришлось драить пол в каюте зубной щёткой…
– Ваш кофе, благородный Флавий, благородный Вителлий.
Говорю сладчайшим голосом. Самой противно. Зря я вредничаю, конечно. Легат пугает, заставляя делать глупости. Патриции молча разглядывают меня, пока я сервирую столик, расстелив на нём крахмальную салфетку, и выставив на неё кофейник, сахарницу, чашечки с блюдцами, ложечки, тарелочки с канапе и крохотными пирожными. В глазах консула пляшут чёртики. Легат улыбается с непроницаемым видом.
– Будут ещё какие-нибудь пожелания?
– Благодарю, милая. Можешь идти.
Что это? Легат поддержал игру? Отступаю на три шага, и только тогда позволяю себе повернуться спиной к патрициям. Стена становится зеркальной, отразив меня в белоснежном фартуке с рюшами, поверх строгого чёрного платья, оживляемого только воротником и манжетами и в белоснежной же наколке на высоко подобранных волосах. Все эти дополнения украшены вышивкой ришелье и накрахмалены. Эксперименты с автоматом-ателье продолжаются.
Выставили на самом интересном месте! Но подслушивать не стала. Лучше не рисковать. Ушла к себе. Решила попробовать сделать меховую пелерину. Или обедом заняться? Похоже, легат готовит военный переворот. Провозгласит себя императором? Или не себя? Слишком одиозная для Сената личность… Значит, консула? Поэтому благородный Флавий так орёт? Консула и Сенат выберет. Чего там! Прекрасный год… А наследник консула уже усыновлён легатом… Интересная картина вырисовывается! Вот только мне в ней места нет. Надо раздобыть координаты мира, в котором остался Зигги. Только ведь никуда не сунешься. За мной тотальное наблюдение. Легат ничего не пускает на самотёк. А я ещё его разозлила…
– Воробышек, ты всё-таки скучаешь… Потерпи ещё немного, и я отправлю тебя в поместье.
– А ты? Благородный Флавий?
– Я буду тебя навещать, Воробышек.
– Я останусь с тобой. Я привыкну. Или ты не хочешь, чтобы я оставалась?
– Я хочу, чтобы ты была рядом, Воробышек. Осталось меньше десяти месяцев…
– Это не обязательно так, благородный Флавий. Насколько я помню, срок точно не определяется.
Говорю всё медленнее и тише… потом, не выдержав, обняла, и спрятала лицо у него на груди. Так страшно! Я жила с Зигги, отсчитывая дни до портала, но мы оба оставались живы, и жива надежда. А… А консул уйдёт навсегда…