День Рыка

3. Сомнения

Перед заходом солнца мы собирались на пирсе. Это было особое, мистическое место. Пирс выстреливал в глубь воды, расстилался над ее гладью таинственной дорогой, как бы соединяя два мира, ни в одном из которых для нас не было места.

Попытки уплыть – обречены.

Не помню, кто последний решился выставить на блестящее полотно воды деталь в виде лодки, которая даже своим присутствием портила вид. Не говоря уже о том, что на ней можно дернуть вперед, разрезая водную ткань, чтобы оставить прореху до самого горизонта. Исцарапать идеальное полотно.

«Невозможно» – то клейкое слово, что притягивало к себе каждую мысль о побеге. Едва новый план, обрастая доводами и деталями, доходил до той величины, чтобы растянуть путы смирения, сила упругости со всей силы тянула их обратно. Надежды с грохотом разбивались о твердь, подтверждавшую бессмысленность предыдущих попыток.

Я и сейчас могу попросить Седого изготовить крепкую лодку. Не только для себя – для всех. Без мотора, но с парусом. Мы можем корпеть над ее созданием всем островом, просчитать по приметам благоприятное время для спуска на воду. Перетащить на берег. Собрать припасы. Забраться на борт.

Но на этом процесс оборвется. Останется лодка, застрявшая на берегу, и горстка сумасшедших на ней, которые забыли, как попали туда и чего хотели.

Перешагивая через определенную ступень, нутро лишалось решимости. Тело было готово выполнить приказ, но мозг отказывался подавать его, попросту игнорировал необходимость реализации задуманного. Это никакая не шутка, мы – люди острова – сами отвечали за себя и свои действия. Но до определенного момента.

Самое страшное заключалось в том, что никто не успевал зафиксировать момент, в который происходило ужесточение контроля, чтобы рассчитать возможности заранее, попытаться сопротивляться. Или отступить, но осознанно. На время.

Тебя не только резко одергивали за поводок, но и сбивали фокус. Ты больше не мог сконцентрироваться на том месте, куда так отчаянно стремился, пуская слюни. Взмах волшебной палочки – и люди продолжали обычную работу, будто и не было внутренней борьбы, поиска единомышленников, составления плана, его частичной реализации.

Если дело шло, к примеру, о той же лодке – главная улика могла и вовсе исчезнуть. Тогда человек оказывался в тупике. Наедине с мыслями, ни одна из которых не могла найти подтверждения. Оставалось смутное, недопереваренное размышление о том, что была попытка совершить некое действие. Заведомо ложное.

Идея провалилась, и осуществление подобных проектов в будущем не то чтобы было опасно для жизни, но не приносило никаких ощутимых результатов. А значит, повторные попытки будут попросту бесполезны.

Насильственное вмешательство происходило повсеместно, не только в вопросах, связанных с попытками покинуть остров. Дело касалось и главной для меня темы – некой правды, которую от нас тщательно скрывали. Возможность осуществления того или иного варианта действия рассматривалась, обсуждалась, но никто не мог взять и реализовать задуманное. Ты бежал за морковкой, вытянутой на веревке перед тобой, а в следующий миг у тебя не только отбирали весомый аргумент для продолжения движения, но и переносили тело на несколько кадров вперед, вырезая ключевые моменты.

Вспышка, и ты уже стоишь, упершись носом в стену. Будто не было ни внутреннего посыла, ни морковки, ни движения. Просто игра воображения и ничего более.

Остров резал с плеча. Мы оставались теоретиками. Делились друг с другом каплями остаточных знаний, собирали их в общий сосуд, но были не в состоянии испробовать жидкость на вкус или хотя бы потрогать пальцем в силу навязанной гидрофобии.

Действие без действия.

Внутри наших механизмов было сломано что-то важное. Заблокировано, отброшено в прошлое, чтобы мы не смогли увидеть или узнать больше, чем нам положено.

Если я ничего не путал, новый день влиял на когнитивные способности. С восходом солнца находились новые «выбывшие». Люди, что перестали сопротивляться внешнему воздействию и сдались, предпочитая примитивный мир внутренней войне.

Мозг, как мог, стремился к выживанию в любой ситуации. Если были необходимые компоненты вроде пищи и крова, а проблемы с памятью вызывали постоянное перенапряжение нервной системы, то рано или поздно вырисовывался путь, который гарантировал большую безопасность организму, чем выбранный прежде. Ненужное отбрасывалось, необходимое усваивалось.

Вся моя борьба за справедливость – эволюционно ничтожна, а значит, может быть убрана из числа доступных ради идеи, которая гарантировала спокойное выживание.

Так остров перерабатывал рациональность в веру. Без контекста любая попытка донести важную мысль до человека обречена на провал. На острове мы все, как на ладони, один контекст на всех. Как не заметить огромную табличку «запрещено», если каждый раз бьешься о нее головой, выходя из своей лачуги.

Что бы я ни говорил – все без толку. Люди либо слишком глупы, либо неимоверно устали, либо провели на острове куда больше времени, чем я, и их глупость вполне могла перерасти в мудрость, прелести который я смогу оценить лишь тогда, когда придет и мое время перейти на ту сторону. Неизвестно, сколько еще мне удастся сохранять импульс для движения в противоположную сторону.

Уши островитян не пропускали частоту моих разговоров. Смысл, который я пытался донести, был слишком широк и не пролезал в ушные раковины, доставлял дискомфорт. Проще отмахнуться и от меня, и от любой информации, габариты которой превышали допустимые для усвоения нормы.

Мы говорили на одном языке, одинаковыми словами, но я был не в состоянии передать мою манеру обрабатывать эти слова, чтобы выудить смысл ровно в том виде, в котором он был рожден внутри моей головы. Язык позволял упаковать жизненный опыт в примитивные предложения, но их истинный смысл становился понятен лишь тогда, когда человек сам сталкивался с серьезными испытаниями.

Тот же путь, те же заботы, но внезапно перед тобой образовывался разлом в земной коре и впереди вместо светлого будущего появлялась зияющая пустота. Черная дыра, которая мгновенно затягивала в себя все предыдущие накопления, заслуги, планы на завтрашний день.

В нас не заложено умения с этой пустотой бороться. После рождения мы не можем ровным счетом ничего. Если вокруг нет других людей, мы не можем освоить даже основные вещи вроде прямохождения. Животные обладают врожденными навыками, мы же умеем ровно то, чему нас обучило общество. А оно заточено на внешние проявления, оставляя внутренние на откуп нам самим. Между тем каждое наше самостоятельное решение – действие наобум. Русская рулетка с пятью патронами в барабане. Там, на обрыве, когда мы пытаемся разглядеть в бездне ответ, происходят первые попытки осмыслить произошедшие изменения.

Человек пока еще преисполнен верой в собственные силы. Это еще не стадия отрицания, скорее повод показать свое умение контролировать ситуацию.

Когда проходит первый шок, появляется энтузиазм. Зреют гроздья решений поставленной задачи, будь то строительство переправы или разработка маршрута для обхода разлома. Спустя месяцы безрезультатных попыток перейти Рубикон, фразы из серии «есть вещи, которые мы не можем изменить», обретают новый смысл. Вот тогда и происходит первый, но самый важный шаг на одном месте. Трансформации подвергается сама концепция пути. Если видимой цели больше нет, остается желание идти, и неважно, в каком направлении. Планомерно поднимать и опускать ноги, контролировать дыхание.

Если сдаться и лечь на землю у пропасти, дать себе разрешение ждать и страдать – темнота тут же затащит внутрь. Даст облегчение, но больше не выпустит наружу.

Этот выбор делало большинство. Здесь находилась точка невозврата, за которой мир гас быстрее, чем уходило здоровье. Тьма утягивала самое главное – способность воспринимать разные цвета и вносить новые. Есть вещи, которые мы не могли изменить.

Могли ли эти вещи изменить нас? Я считаю, что – да. Менялось и отношение к произошедшим событиям. Вещи меняли нас, затем мы – отношение к вещам. Совершали то, что ранее считалось невозможным. Не стоит думать, что изменения могли быть только положительными и делали нас сильнее и увертливее, награждали способностью проскальзывать в закрывающиеся проходы.

Изменение – это развитие в соответствии с новыми условиями. Иногда для выживания проще отрезать, чем вылечить. Отключить системы для сбережения запасов энергии.

Люди вокруг меня пытались, искали, и дело не в том, что их заставили сдаться. Они сдались сами, заранее прочувствовав облегчение от будущих изменений.

Я наблюдал, как жители острова привычно ковыляли к дощатому помосту пирса, устраивались на потемневших досках и смотрели на светящийся круг, который будто и не менял своего положения, двигаясь по одной траектории.

Теперь им было интересно исключительно ЭТО.

Мои разговоры вносили сумятицу в массы. Кто знает, вдруг, если слушать мою болтовню слишком долго, это повлияет на божественное определение, а не за горами День Рыка. Так что меня все больше обходили стороной.

Закат, который мы наблюдали, был преисполнен таким спокойствием и правильностью форм, так перенасыщен выверенными деталями, что и меня не покидало чувство искусственности момента. Если в природе все устроено ПОДОБНЫМ образом, что МЫ делаем здесь? Разве что наши тела были каплями с кисти художника, который приукрашивал увиденное не по собственной воле, а в силу врожденного таланта. Он писал нечто совершенное и случайно окропил холст тем, что теперь зовется нами.

Где бы ни был человек, в какую часть света его бы ни занесло – солнце ежедневно уходило на покой. Мы всегда могли стать свидетелями процесса. Менялись только объекты, за которыми светило скрывается от части планеты: водная гладь, горный хребет, бетонные скелеты новостроек, – но солнце никогда не бросало нас одних. Оно просто играло в прятки, чтобы объединить человечество.

Мы наблюдали за нашим общим солнцем, пока оно пряталось, а потом находили его снова и снова, но сейчас меня беспокоило чувство, что в игру вмешивается кто-то еще. Тот, кто решил поменять правила, отвлечь внимание, пока настоящее солнце садилось за моей спиной, а я следил за действиями его брата-близнеца.

Если я не мог поверить в собственные силы, с чего мне верить картинкам перед глазами?

Когда долго всматриваешься в горизонт, происходят странные вещи. Пропадают чувства, эмоции, мысли, желания. Исчезаешь сам, а следом за тобой и весь выдуманный тобой мир. Именно выдуманный, мы не можем знать, какой он на самом деле.

Даже смерть не заметит тебя на фоне заката, в такие моменты ты и есть смерть.

Вряд ли существует возможность улучшить восприятие мира, но мне кажется, что это происходило со мной. Словно подкручивалась резкость, или дело было в психике. Она устроена таким образом, что глубинное переливается во внешнее, когда становится слишком опасно держать в себе самое ценное.

Внутренняя война протекала вне зоны видимости внешнего наблюдателя, из-под завалов не полюбуешься пейзажами. Именно война, ее канонада звучала в каждом на этом пирсе, если внимательно прислушаться. Те же тела, те же лица, а в глубине шли толчки и колебания чудовищной магнитуды. Последствия ядерных взрывов. Там тектонические плиты «вчера» и «завтра» сдвинулись так, что никакого «сегодня» больше не существует и неясно, какие еще катастрофы за этим последуют.

Разрушено все.

Где-то были вывешены фальшивые фасады, полотна с нарисованными окнами. Если не останавливаться – не заметишь подмену, а если заметишь – кто решиться разбирать завалы и искать выживших?

Раньше окна были настоящими, за ними горел свет и играла музыка. Сейчас там никого и ничего не осталось.

Как давно мы прибыли на остров? Как потеряли память? Сами выстроили быт или явились на готовое? Большинство островитян сходилось во мнении, что мы справились сами. Пришли на голые земли, закрепились на местности и потратили на это уйму времени, раз каждый успел обзавестись лачугой и набором того, что необходимо для существования.

Место, где жить.

Место, где есть и пить.

Место, где растить еду, держать скот и необходимые инструменты.

Место, где работать и проводить свободное время. Если уместно употреблять подобное словосочетание в случае, когда слова «время» и «свобода» потеряли всякий смысл.

Ферма, пилорама, шахта, кузня, рыбное хозяйство на внутреннем озере, молитвенные алтари и, наконец, Червоточина.

Когда что-то было необходимо, мы просто брали и добывали это. Если не знали, откуда и что должно появиться, вещи находились сами по себе. Будто всегда лежали на своих местах, а мы не замечали их и мучились поисками, пока кто-то не указывал на их место. И там было ровно столько предметов, сколько требовалось. Словно кто-то невидимый следил за потребностями и раздавал имущество согласно составленному списку.

Мы и желали ровно то, что было необходимо для скромного быта. Мысли о достатке блокировались. Зверушки в клетке должны быть сытыми и ухоженными, но ничто не должно отвлекать их от выполнения необходимых элементов дрессировки. Мы думали о бунте, побеге, самоубийстве или акте насилия по отношению к другим, но дальше мыслей дело не заходило. Случай с Хромым и маяком стал исключением, который в итоге подтвердил правило, что любые попытки проявления инициативы безрезультатны.

В воздухе витало чувство обреченности, оно пробивалось сквозь кожу, вызывало мандраж. От этого чувства невозможно было избавиться, накинув плед или выпив горячего отвара. Ощущения являлись частью сделки, постоянным напоминанием о том, где наше место в этой игре.

В этот раз пирс был практически пуст. Часть жителей решила сразу идти на площадь. Важный день: из своей обители, в преддверии Дня Рыка, должен спуститься Оракул. Мне и самому требовалось попасть на площадь вовремя. Я ведь из числа тех, кто возводит алтарь и устанавливает столбы, а значит, должен слышать все, что связано со Знанием.

Вода слишком точно отражала небо, чтобы я мог просто встать и уйти. Меня завораживала двойственность, я понял, что не могу определить, какая часть картинки являлась повторением другой. Где тут был верх, а где низ. От этого мне стало не по себе. Я потерялся в пространстве. Птицы плыли в воде и летели по небу, меня зажало между двумя плоскостями, и тело стало помехой. Застрявшей песчинкой, которая мешала им слипнуться во что-то цельное и совершенное. Меня следовало стряхнуть, я и сам хотел этого, но не мог сдвинуться, пока солнце, а точнее его части, не начали свое одновременное погружение то ли внутрь воды, то ли внутрь неба.

Когда половинки в разделенных плоскостях образовали полный круг, меня отпустило. Я смог увидеть целое в тот момент, когда остальные видели лишь половину.

Пришло время встать на ноги и отправиться на поляну. Помню, что решил пойти по прямой, через лес, но обнаружил себя на окольной дороге, идущей вдоль берега. Неужели я опять замечтался и перепутал пути?

У каменных ступеней я снова пришел в себя. Меня рывками перекидывало из одной точки пространства в другую, я не мог сосредоточиться и проследить собственные перемещения.

Амфитеатр располагался вокруг алтаря, где я, Седой и еще пара добровольцев должны были установить столбы тотемов, обрамляя Червоточину. Последняя представляла собой нагромождение каменных плит, похожих по своей структуре на лаву. Кто-то утверждал, что это и была застывшая магма и правильно выстроенный ритуал в День Рыка позволит ей вернуть форму, растопит портал. Предыдущие попытки попасть внутрь или наружу не привели ни к чему, кроме слухов о том, что Знания все еще недостаточно.

Мы с Седым были единственными людьми на острове, кто решился провести ночь на Червоточине. Это вышло случайно, не то чтобы мы горели желанием испытать себя и столкнуться с тем, что нельзя объяснить. Разметка места и необходимые расчеты затянулись. Сначала отключился я, потом Седой. Уснули, где пришлось, прямо под полной луной. Казалось бы – ничего такого. Нет разницы, в какой точке острова расположиться на ночлег. Засыпая, человек умирает и возрождается уже другим, точка перерождения не имеет значения.

Пока тело спит, мозг вынужден работать с тем, что ты успел запихнуть в него с прошлого раза. Отсортировать, сравнить с имеющимися образцами, откалибровать по значимости. Провести анализ мыслей, действий, намерений, напомнить, напугать, указать возможные варианты решения, взмахнуть кнутом, дать пряник. Вся эта огромная работа сопровождается многочисленными сценками за гранью законов внешнего мира. Там лица вплывают друг в друга, а предметы не успевают принять четкие очертания, так как органы зрения отключены и приходится импровизировать по памяти, которая и так переполнена. В нашем случае в процесс вмешивается еще и некая третья сила, которая уничтожает большую часть переработанной информации, чтобы новый день мало чем отличался от предыдущего.

Мы просто вырубились в странном месте, но для остальных обитателей с их трепетным отношением к Знанию наш поступок стал очередным доказательством исключительности Седого и показателем моей смелости, как его вечного подмастерья. Нам оставалось кивать, подтверждая их умозаключения. Зачем спорить с людьми, жизнь которых сосредоточена вокруг культа с неясными целями? Хотят видеть в нас нечто большее, чем мы представляем собой на самом деле, – пусть будет так, главное – не стать козлами отпущения в тот момент, когда триумф обернется крахом. Сегодня они носят камни для строительства монумента, а завтра ими же пробьют тебе голову. Окропят кровью алтарь – в качестве расплаты за ошибки, которые сами же и совершили, переложив ответственность. Если им, конечно, позволят это сделать те, кто следит за нами.

Ночь на Червоточине никак не сказалась на Седом, он по-прежнему не видел снов. Мой разум воспользовался моментом, подсунул мне крепкую историю на ночь, остальным бы точно понравилось. Пересказывать ее суть я не стал, чтобы уважение большинства не переросло в благоговение, от которого рукой подать до возникновения новых лидеров культа и внутреннего раскола. Пусть радуются тому, что имеют.

Сон крепко застрял в голове. В нем я то ли стоял, то ли парил над землей. Я не мог видеть части своего тела, скорее был внутри некого ощущения себя. Кем-то вроде призрака без тесной основы, сковывающей движение.

Небо вибрировало, что-то билось в него с той стороны. Оно сдерживало удары, но гул становился сильнее, и огромная, во все полотно, трещина делила перспективу пополам. От нее расходились волны трещин поменьше, пока закат не начал рассыпаться кусками мозаики. Отошедшие куски то исчезали, то снова появлялись на своем месте, будто пространство запуталось с тем, какую именно последовательность деталей оставить для этого угла обзора. Потом цвета и вовсе погасли, проявилось что-то вроде каркаса с сеткой. Шестиугольные ячейки транслировали пустоту. Полотно, натянутое на них, пропало. Оказалось, что все это время никакого горизонта не существовало, мы торчали под гигантским куполом, который передавал нам в сетчатку световые лучи.

Я помнил, что цвета не бывает в природе, это влияние света на несовершенное устройства человека. Получалось, что не было и самих концепций, которыми мы привыкли оперировать, – неба, облаков, солнца, а что тогда существовало на самом деле?

Ячейки вновь завибрировали, экран замигал, демонстрируя новые изображения. Более точные, наполненные, но при этом темные и пугающие. Кажется, мироздание транслировало апокалипсис.

Во мне не было страха. Точнее, я не мог его испытать, был скорее наблюдателем, но при этом частью той силы, что создает, а не создается, хоть еще не понимал до конца своей сущности. Если и наступал миг всеобщей расплаты, от меня требовалось не вмешиваться, соблюдая нейтралитет.

У меня было имя, оно принадлежало мне по праву и несло нагрузку, выходящую за рамки идентификации. Переплетение его звуков пробуждало спящие вулканы, я знал, что кто-то произнес его, поэтому те бушевали по всему миру, выпуская наружу затаившуюся злобу. Магма пробивалась через земную кору. Происходил передел сфер влияния, формирование нового порядка, пепел наполнял воздух, образуя воздушные замки. Их пробивали насквозь падающие с небес птицы.

Прежде чем жизнь возьмет свое, всегда происходит шествие смерти.

Ячейки вибрировали все сильнее, волны накатывали с разных сторон, забираясь внутрь существ, обладающих оболочкой. Проникали в сосуды из плоти, превращая их содержимое в жуткое месиво, и двигался дальше, к следующей преграде. Тела в агонии валились на землю. Скрюченные корни существ, что всегда были внутри почвы, втягивали трупы глубоко вниз, очищая поверхность от человеческой скверны.

Из меня сочился то ли свет, то ли сгусток энергии другого порядка, который растворял тех, кто решался идти мне навстречу, но это был их выбор, а не моя прихоть, я оставался безучастным. Плыл вперед, пока Земля набирала обороты, растряхивая больное тело.

На горизонте возникло чье-то лицо. Растянулось по своду купола, чуть отстранилось, и стала видна огромная ладонь, тянущаяся к шару, который мы считали своей планетой. Рука сжала шар, а на далеком лице появилась улыбка. Сначала она показалась мне доброй, но рука сдавливала шар все сильнее, а потом стала трясти его так, что содержимое купола разлетелось по воздуху.

Последнее, что я помню, – как захрустел каркас шара.

Привычное окружение казалось немыслимым, пока в процесс не вмешался кто-то еще, и тогда стало ясно, что изменениям нет предела. Всегда может появиться посторонний, обладающий поистине безграничной силой. И все разрушить.

Я воспринял сон как намек. Намек на то, что, несмотря на абсурдность нашего положения, игр с памятью, наличия отборной команды психов с истонченным разумом, Червоточины, Знания, Зверя, шоу может закончиться по воле того самого случая, когда кто-то зажмет выстроенные декорации в ладонь и раздавит, не напрягаясь. Просто ради проверки надежности конструкции.

Появится сила, которая окажет действие на элемент системы, вроде и незаметный, но его сдвиг внутри конструкции затронет остальные элементы. Одно всегда влияет на другое.

День Рыка пройдет иначе, и мое «иначе» не означало, что туман мистификации рассеется до конца и мы получим достаточно ресурсов для того, чтобы вернуть отобранное. Или же, наоборот, сгустится до осязаемой формы, чтобы Предсказание можно было пощупать руками.

Нет, разговор не об этом. Случится нечто иное. То, что в корне изменит положение вещей, ведь мир не выставка уникальных элементов, а один огромный механизм. Когда что-то пойдет не так, как это принято у людей, выйдет из строя вся система.

Нас обнаружат, вытащат, окажут помощь.

Когда я думал об этом, у меня не оставалось ни капли сомнения в исходе. Я не верил в Пророчество и не мог заставить себя принять его существование. Знание казалось таким надломленным, на нем повсюду проявлялись трещины.

Что-то мешало соединению прошлого, настоящего и будущего, которое обещало в это странное место. Дело даже не в рациональности, которая осталась в запасе только у меня одного, а в общем смешении происходящего. Информация была слишком неумело слеплена. Будто второпях или кем-то незрелым.

Ничего не стоило разбить в пух и прах это новообразование, но я уже не мог понять, какая часть моих мыслей, рассуждений, объяснений, открытий и принципов принадлежала мне, а какая являлась следствием корректировки сознания. Да и вокруг оставалось все меньше тех, кому я мог передать результаты моих размышлений.

Несостыковки были повсюду, даже в простых вещах, но у меня отсутствовал внутренний фильтр. Его вынули и украли, а только он мог распознать правду в потоке лжи или хотя бы указать верное направление для поиска.

Все, что было вокруг, да и внутри головы, могло быть как реальностью, так и вымыслом. Я бы с удовольствием избавился от наваждения, ссыпал содержимое головы в аппарат для сортировки мыслей по ячейкам, чтобы заблокировать лишнее. Либо, если другого варианта не существует в природе, позволил отрегулировать себя до конца и уничтожить сомнения. Чтобы стать таким, как мои вынужденные собратья. Принять как данность то, что нам пытаются преподнести как истину и не мучить себя лишними домыслами.

Не хочется быть изгоем среди изгоев, но никто не спешил мне помочь с самоопределением, а сам я застрял между двух огней и понятия не имел, как и куда двигаться дальше. Менялся лишь мой взгляд на действительность. Бросалась в глаза излишняя контрастность деталей, не помню, чтобы подобное происходило со мной раньше.

Никто не замечал, что картинки вокруг похожи на трехмерные изображения на листах бумаги, где объем подчеркивается затемнением контуров. В реальности переходы не столь очевидны, или же меня опять сводили с ума игры разума. Мне становилось хуже, когда я пробирался в глубины сознания. Но и безразличие несло одну лишь боль, не было состояния, где я мог пребывать в спокойствии.