Как из далеча, далеча, из чиста поля…

Не думал, не гадал, что настанет времечко, когда надо будет либо по слову его поступить, либо против. Сказал Алешке до утра погодить, утро вечера мудренее.

Оба не спали той ночью, оба ворочались с боку на бок, тайком на двор выходили, стараясь не разбудить один другого.

– Поступай, как сам решишь, – сказал наутро Григорий. – Препятствовать не буду, и благословение свое дам. Коли правду сказал, оно тебе в подмогу будет, коли нет – сам виноват.

Понял, по тому, как глаза Алешка потупил, какое тот решение принял. Вздохнул.

– Ступай куда, – сказал. – Опосля обеда придешь. С матерью поговорить надобно. Постой… Ты сюда с конем и прочим не показывайся. Я Пелагее скажу, будто по делу важному тебя князь посылает, за озеро. Мол, испытание тебе устраивает, потому как на службу взять хочет. Еким за тебя словечко примолвил. Сам тоже помалкивай, куда навострился. Вот теперь ступай.

Повернулся, тяжко в избу пошел. Так у Алешки защемило, мало вдогонку не бросился. Ну их, подвиги эти самые, девок синеглазых… Живут без них люди, и мы проживем. Тоже, знать, не лаптем щи хлебаем… Нет, не бросился. Со двора пошел, нос повесив.

На берег подался. Просидел там без толку, до времени назначенного, и домой вернулся. Что уж там говорить, не хочется Пелагее сына отпускать, ан против слова княжеского не попрешь. К тому же еще и то в толк взять, честь оказана, доверие, какого не каждый удостоится. Да и не на век же едет, туда да обратно. Хотела кое-чего в дорогу собрать, Алешка отказался. Князь, мол, все, что надобно, сам дает.

Вечером к Екиму сходил. Сказал, что отец за родственника беспокоится, за озером живущего, к нему посылает, о здоровье справиться. Это чтобы молодой дружинник случаем домой не пришел, об Алешке узнать. То-то мать переполошится, когда узнает, что князь сына никуда не посылал…

Поутру рано, крепко с отцом обнявшись, отправился Алешка к камню. Пока шел, гадал все: а ну как не откроется больше? Может, приснилось ему все? Мало ли, задремал возле камня. Руки болят – так это просто прилег неудачно… И хочется ему, чтоб сном все оказалось, и колется. Оно, конечно, богатырство, слава, но с другой стороны, чем жизнь мирная плоше? Вон, отец с матерью живут себе без всякого геройства. И большинство у них в городе таких. Не зря ли он так просто на уговоры поддался? Хотя и уговоров-то, собственно, не было…

В общем, пока кольцо в воде не нащупал, сомневался. А как нащупал да потянул, тут уж сомнениям места не осталось. Пусть идет, как и идет, что будет – то и будет.

Спустился Алешка в погреб, первым делом свою одежку скинул и на лавке сложил – на всякий случай. В то оделся, что для него приготовлено было. А что для него – так ведь что ни оденет, все на нем, как влитое садится. Коня оседлал, как Еким учил. Вроде, правильно получилось. Там подтянул, здесь подправил, шагнул к лавке, чтоб присмотреться, а тот глаза открыл, фыркнул, потянулся, застоявшись, переступил с ноги на ногу, повернулся, на Алешку глянул, еще раз фыркнул и – по ступенькам наружу.

Ему хорошо, Алешка же застыл, рот разинув от удивления. Ждал, конечно, чего-то такого, ан одно дело – ждать, а другое – своими собственными глазами видеть. Постоял немного, оружием занялся. За спину щит закинул, мечом опоясался, нож боевой прицепил, взял лук со стрелами. Суму пустую переметную прихватил. Булаву и топор оставил – кто знает, мало ли, потом пригодятся. Все одно про это место никто не знает. Еще огляделся – на полке веточку сухую заприметил, а рядом с ней не пойми что, – тоже сухое. Веточку взял, в руке повертел, решил – пригодится. Зачем – пока неизвестно, но, чует сердце, не зря она здесь оказалась.

Выбрался Алешка наверх, ткнул веточку в кольчугу, чтоб не мешалась, стал сайдак с колчаном к седлу приспосабливать. Потом суму переметную. Приспособил, и спохватился. Как же это – на себя, добра молодца, и в воду не глянуть? Каков он, в доспехе-то?

Глянул – и залюбовался. Эх, кабы в таком виде – да в город. Ни одна девка не устоит. Даже та самая, шально подумалось… Ну, Алешка, ты прямо… слов таких нету, чтоб соответствовали. Стоит, любуется. И тут сорока рядом застрекотала. Громко так, словно предупреждаючи.

Алешка же, – ни с того, ни с сего, как только на ум взбрело? – возьми, отломи от веточки листик, да и сунь в рот. Сам понять – не понял, что и зачем сотворил.

И тут же на него обрушился поток брани. Самой настоящей, будто с бабой какой на базаре сцепился. Опешил поначалу, а потом озираться начал, кто ж его так костерит, за самолюбование да за то, что покою от него нету, ходит и ходит, а зачем – сам не знает. Стоит Алешка, слушает об себе такое, что, чувствует, лицо краской заливаться начало… Тут только и дошло, что это сорока верещит. Тьфу ты, окаянная птица! Сплюнул с досады, тут же слова и умолкли, один стрекот остался. Вот оно что! Как листика во рту не стало, так и… Постой-постой, да это ж сухой выползок змеиный на полочке лежал!.. Правду люди сказывали, есть на свете травка такая, что положишь в рот, и сразу язык звериный да птичий понимать способен. Жалко, один листочек без пользы потерял. Ладно, с остальными поосторожней надобно. В суму переметную сунул.

Ну, трогать пора, на подвиг богатырский. Взобрался Алешка на коня, потянул поводья и как-то вдруг такую удаль внутри себя ощутил – удержу нету. Зверя неведомого одолеть – да хоть с десяток! Подать их всех сюда, сколько ни есть… Куда ехать – не знает, ан это и неважно. Пока – к берегу озера, а там по берегу, пока кого не встретит. Так дорогу и отыщет. Язык – он до Киева доведет. Только так далеко ему ехать не надобно. Неподалеку где-то Скимен лютует. Ничего, недолго осталось…

Поначалу Алешка думал со зверя шкуру спустить, отцу-матери привезть. Потом образумился. В ошейник его, нехай двор сторожит. Еще чуть спустя – как-то уже и не об звере думаться началось. Мало того – ветки хлещут, так еще и то место, которое в седло упирается, побаливать начало, с непривычки. Слезть пришлось, в поводу коня вести, ан легче особо не стало. В доспехе непривычно, хоть и как влитой. Еще и есть хочется. Он ведь, как из дома пошел, поутренничать не догадался. Квасу хватанул – тем и поутренничал. Воды кругом – хоть залейся, а ни зверя, ни птицы – не видать. Стрелок из него, конечно, не то, чтобы совсем уж аховый, однако ж и не вполне ловкий. В корову с двадцати шагов точно не промажет, а вот в зайца с пяти, даже если за задние лапы к пню привязать, это ведунья надвое сказала… Да и какие тут зайцы? От озера особо не уйдешь, чтоб не потеряться ненароком, а местность тут все более болотистая. Не топь, конечно, но все равно, идешь – где мнется, а где и хлюпает.

За целый день только и видел, что цаплю. Конечно, не весть, какая добыча, ни один охотник на нее не польстится – рыбой отдает так, что мочи нет, ан голод не тетка. Достал Алешка лук, стрелки, подкрадываться стал, на беду – мало того, на дерево сухое наступил, ухнуло, подобно грому небесному, еще и нога в мох провалилась, едва удержался, чтоб не упасть. Цапля же, понятное дело, дожидаться его не стала.

Как совсем стемнело, Алешка на дерево забрался, глянуть, не видать ли где огонька. Не видать. Снова слез, прислонился к дереву, уснуть пытается. Сколько ж он за день отмахал? Это только кажется, что много, на самом же деле, лес дорогу скрадывает. А еще, не вспомнил, попросился ли у лесовика. Ежели нет, себе дороже, будет кругами вокруг одно места водить, так до седины и проходишь. Или пока звери не съедят. Хорошо хоть, у дерева попросился. А спал ли, нет, не поймешь. Больно уж голодно.

Поутру, как развиднелось, Алешка больше не за озером следит, а тропки высматривает. Хорошо бы, людьми хоженая, но ежели зверем – тоже сгодится. Не лягву же ему ловить. Этих вон сколько вокруг прыгает. Нет, чтобы зайцы… То еще удивительно, у них возле города ягодников – море разливанное, а здесь – пусто.

Солнце за полдень перевалило, когда увидел на дереве карезу. Тоже, конечно, добыча незавидная, ан ты ее попробуй, добудь. Ежели заметит, чтоб близко к себе подпустила – такого не бывает. Не заметить же Алешку, да еще коня его, про то и речи нет. Ишь, как головой вертит!.. Ан выбирать не приходится.

Опять Алешка с луком и стрелкой в обход подался. С такого-то расстояния ему хорошо бы в дерево угадать, куда там – в птицу. Крадется, дыхание затаив, только и птица не дремлет. Ждет-пождет, а потом, – раз! – и уже на другом дереве сидит. Недалеко от прежнего, а дистанцию сохраняет. Вернется Алешка обратно, за конем, и птица вернется. То ли у нее гнездо здесь где-то, то ли надсмехается – не понять. Махнуть бы на нее молодцу рукой, только ведь выбора особого нету: либо карезу добыть, либо опять целый день голодным оставаться. Потому как иная добыча запропастилась куда-то. Не иначе, все-таки, забыл Алешка у лесовика попроситься, вот он и прогнал зверя-птицу с его дороги.

Не заметил молодец, по кустам лазаючи, как солнышко к закату клониться стало, как темнеть в лесу начало. Упорхнула кареза, а он так ни разу и не стрельнул. Да что там стрельнул – тетиву ни разу не натянул. К тому же, озеро, в азарте охотничьем, потерял. Был ориентир один-единственный, и того не стало. Пришлось опять на дерево лезть, высматривать. Не помогло. Не видать сквозь деревья, нужно место, какое повыше, выискивать. Случаем ли, нет ли, подался Алешка в ту сторону, куда добыча его улетела. Сколько-то шел, ни о чем особенно не помышляя, и оказался возле холма лесного. Из земли камень торчит, седой весь, а за камнем – дыра, в рост человеческий.

Может, есть там кто? Зверь какой. Не тот самый, который тебя съесть может, а которого, наоборот? Алешке сейчас хоть медведя подавай, слопает, и косточки оближет. Лук со стрелкой изготовил, коня подалее отвел, сам в кустах напротив спрятался, да ка-ак метнет в дыру камень, размером со свою голову. За ним – другой, такой же. Лук подхватил, тетиву натянул, стрелка перед глазами дрожит, на дыру направленная. Выходи, ужин, на честный бой…

Не вышел ужин. Вообще никто не вышел, потому как, видать, нет там никого. И шуму никакого, кроме как от камней брошенных, тоже не было.

Выждал немного, только лук опускать начал, как вдруг слышит позади себя:

– Что ж это ты, молодец, камнями-то бросаешься? Так ведь и прибить недолго…

Алешка от неожиданности ажно подскочил и пальцы разжал.

– Вот-вот, я и говорю… А ежели камнем не попал, так стрелкой…

Повернулся Алешка на голос, глянул, старичок перед ним. Аккуратненький такой, ровно гриб-боровик. В одной руке – палка суковатая, в другой – корзинка с травами.

– Нешто тебя так учили в гости захаживать, чтоб наперед себя камни в дом швырять?..

– В дом… – смущенно пробормотал Алешка. – Кто ж знал, что это дом? Иду мимо, вижу – пещера, думал, может, зверь там какой… лютый…

– Коли средь зверей поискать, так лютей человека, пожалуй, и не отыщешь. Ну, заходи уж, коль мимо шел.

И в эту самую пещерку идет. Только Алешка на всякий случай подзадержался и внимательно его с головы до ног обсмотрел. Мало ли, лапти не так обуты, или другое что… Да нет, вроде на человека похож. Волхв, наверное, раз один в лесу поселился, и никого не боится.

Подхватил свою стрелку, что в земле торчала, сходил, коня привел, и только уж потом за старичком прошел.

Думал, пусто в жилище окажется, ан прогадал. Стол, по крайней мере, имеется. А на столе – угощенье нехитрое, зато обильное. Чего ж больше тому пожелать, у которого два дня маковой росинки во рту не было?

Не успел старичок отведать хлеба-соли пригласить, как Алешка уже за столом оказался. Придвинул, что поближе стояло, и ну метать без разбору, что под руку попадается. Одна миса опустеет, другую тянет. Из кувшина водицы ледяной хлебнет, и снова мечет. Он, правду сказать, и так-то был поесть не из последних, а уж оголодавши-то, за семерых сойдет.

Старичок же только улыбается да подкладывает.

Алешка же, спустя время, так облопался, не то, чтобы встать, рукой-ногой пошевелить не может. Погрузнел, тело ровно каменное стало. А еще – глаза закрываться стали, сон наваливается – спасу нет.

– Ты бы, молодец, хоть на лавку прилег, – старичок говорит. – Вон там, – и головой кивает.

– Погоди ужо, – Алешка бормочет, а у самого сил ну совсем никаких не осталось. – Вот сейчас подымусь, оболокусь, да уж как-нибудь доволокусь…

После чего свалился на пол и захрапел на всю пещерку.

Так и проспал, до следующего дня, колода колодой. Проснувшись же, никак не мог понять, ни где он, ни кто он. Начал подниматься, головой об лавку треснулся. В сторону сунулся – на стол налетел… Выбрался, глянул – мисы полные, устроился поудобнее, и давай наворачивать.

Опустошил, сколько мог, потянулся славно, крякнул, – и вон из пещеры, глянуть, куда старичок подевался. А тот никуда не подевался. Сидит себе на чурочке, бороду в небо уставил, глаза закрыл, и будто дремлет. Хотел было Алешка его окликнуть, да засомневался, ну как о чем-то важном размышляет.

– Чего стал, Алешка свет Григорьевич? Присаживайся, али оробел?

Оробел… Скажет тоже…

– Ты откудова, как зовут меня, знаешь-то? – буркнул Алешка, приспосабливаясь рядышком.

– Так ведь птицы напели…

– Сам, небось, карезой летал…

– А хоть бы и так, что с того? – улыбается. – Я ведь не только, как зовут тебя, знаю. Знаю и то, по какой надобности в путь-дороженьку собрался. Дело ты доброе замыслил, вот только по силам ли…

– Ничего, авось сдюжим.

– Авось, небось да как-нибудь, – проворчал старичок. – Не по грибы, чай, собрался. Думаешь, один ты такой выискался? Думаешь, прежде тебя молодцев не случалось, которые зверя одолеть пытались?

– И что же?..

– А то, что у кого Авось с Небосем в дружках ходят, тому лучше дома сидеть.

– Подумаешь… – Алешка только плечами пожал. – Я уж и сам решил, не взять его силой. Хитрость в задумке имею.

– Да ну? И какую же?

– Какую, какую… Выбрать дерево побольше, к нему и подманить. А как подойдет, так чем хочешь его – то ли стрелкой, то ли мечом. Дубиной можно… Чем хочешь, сверху-то. Он, чай, по деревьям лазать-то не умеет.

– А ты – умеешь…

– Умею.

– Хорошо задумал. Что только делать-то будешь, как увидишь – стрелки твои от шкуры его, ровно от камня, отскакивают? И меч, и дубина – все нипочем?

– Врешь… – недоверчиво протянул Алешка.

– Коли вру, так и отправляйся себе. Дубину не забудь, авось пригодится.

– На месте найдется, чего с собой тащить, – хмуро ответил Алешка.

Сидят, молчат. Старичок в небо глядит, молодец веточку взял, землю ковыряет.

– Чем так сидеть, сказал бы чего, – не выдержал, наконец, Алешка.

– Сказочкой потешить? Будь по-твоему…

И поведал старичок Алешке, что жил во время оно колдун великий, Кедроном зовомый. Другого такого во всем свете не сыскать было… В общем, все рассказал, что Алешке и прежде слышать доводилось, только куда как интереснее и богаче. Солнце уж за полдень перевалило, когда старичок замолчал, а Алешке все мало – век бы слушал. Ан зачем? Что ему за дело до колдуна древнего?

– А дело тебе до него такое, – старичок будто в башку к нему залез, – что, сиди он тут перед тобой, так и сказал бы, что нет Скимену-зверю смерти, и никаким-то его оружием не одолеть.

Тут, Алешка, признаться, подрастерялся. Это что же получается? Понапрасну он словам этой самой… поверил? Это, выходит, не на подвиг она его подбила, а на смертушку лютую?

И так у него лицо вытянулось, что старичок не выдержал, захихикал.

– Да ты не тушуйся, добрый молодец. Коли уж привела тебя ко мне судьба, помогу. Не зря я тебе про Кедрона рассказывал. Он ведь что удумал-то, на тот случай, ежели доведется со Скименом на узкой тропке встренуться? Он прутик добыл, с дерева, что, говорят, на краю мира растет. И такова в этом прутике сила, – стегнешь им Скимена вдоль спины, тут-то он тебе и покорится. То есть, любого зверя, али птицу, там, к покорству привесть можно. Но только один раз. Потом – стегай кого, не стегай – ничего не выйдет. Хранится же прутик колдовской в тереме Кедроновом, в горах дальних. И, сказывают, добыть его, ох, как непросто!

– Чем же это – непросто? – Алешка любопытствует.

– Про то не знаю.

– Ну, хоть дорогу-то к терему ведаешь?

– И дороги не ведаю. Ни к чему мне.

– А кто ведает?

– У коня своего спроси, – недовольно буркнул старичок, и не поймешь – то ли взаправду совет, то ли надсмехается.

Помолчал Алешка, подумал, потом спросил:

– А правда, что у зверя сего лицо человеческое?

Старичок замер, а потом как прыснет!.. Задорно так, по-детски, хлопает себя ладонями по кленкам, и заливается. Глядя на него, Алешка поневоле сам улыбнулся.

– Да кто ж тебе такое сказал? Человеческое… Не всему верь, что люди плетут… Надо же, чего удумали… Зверь – он и есть зверь.

– Чего ж его к нам-то занесло? Жили себе, не тужили, ан вдруг – на тебе.

Старичок сразу перестал смеяться. Нахмурился.

– Не знаю, как и ответить… От стариков слышал, будто есть такая сила нездешняя, неведомая, и нет у нее обличья знаемого. Она, ну, как вода вроде, куда поместишь, тем и будет. Хоть снаружи человека, хоть внутри. Не мила ей ни правда, ни жизнь мирная, ложь и свара ей по сердцу, коли есть у ней сердце-то. И ни одному богатырю, даже самому сильному, с ней не совладать, кроме как всем миром навалиться…

– А может, супротив нее тоже прутик колдовской имеется?

– Имеется, Алешенька. Только он вовсе не колдовской, и не в тереме колдовском спрятанный, а вот тут… – Старичок постучал себя пальцем по левой стороне груди.

Алешка невольно опустил глаза. У него на кольчуге, на том самом месте, куда старичок ткнул, бляшка круглая. Потер ее на всякий случай, мало ли…

– Эх, ты, – старичок ему. – Не об том думаешь. Коли завелась внутри, ничем ты ее не возьмешь. И доспех твой тебе от нее не защита.

– А что же защита?

– Живи по совести – вот и весь сказ. И тебе защита будет, и людям.

Совсем голову задурил. Тут бы со зверем справиться, а он еще силу какую-то неведомую приплел. Мне-то чего об ней беспокоиться, нешто я не по совести живу? Ничего, видать, больше путного не скажет. Хоть и погостил ты, Алешка, всего ничего, ан пора и честь знать.

– Спасибо тебе за то, что накормил, – встал и поклонился до земли. – За слова твои, за то, что уму-разуму научил. Только негоже мне у тебя засиживаться. Так ли сложится, али эдак, подамся в горы дальние, в терем Кедронов. Все одно пропадать.

– Коли пропадать собрался, – старичок отвечает, – так и нечего за сто верст мыкаться. Возьми, вон, да об камень и убейся.

– Нет, – Алешка говорит. – Мне твой камень не нравится. Неказистый какой-то. Я себе другой приищу.

– Ну, ищи, ежели охота, – пожал плечами старичок. – Давай, сумку-то. Соберу тебе кой-чего с собой. Кто ж его знает, когда ты этот самый свой камень отыщешь. А то, пока ищешь, не ровен час, с голоду помрешь.

– Сам же сумку с коня сымал, откуда ж я знаю, где она? Конь – вон он, а седло и прочее куда задевал?

– Вон лежит, забирай. Седлай пока.

Оседлал Алешка коня, старичок ему припасов собрал немного, дал мех с водою свежей. Забрался молодец в седло, а куда путь держать – не знает.

– Сам не ведаешь, подсказал бы хоть, у кого спросить про горы Кедроновы, – буркнул, забирая в руку поводья.

Улыбнулся старичок, к удивлению Алешкину с конем перемигнулся, хлопнул по крупу, да и отвечает:

– Не к чему спрашивать. Коли не свалишься, так вскорости там и окажешься. Удачи тебе, ежели пропадать раздумал.

Только шаг назад сделал, дрожь прошла по конскому телу. Заржал, на дыбы встал, – едва-едва Алешка оземь не грянулся, – прянул по земле, а там… Показалось молодцу, будто уходит из глаз земля, будто он уже над лесом стоячим оказался, парит, аки птица. Глаза закрыл, уже не в узду вцепился – шею конскую обеими руками обнял, дыхание сбилось… Только вдохнул, так сотрясло, – снова едва не вылетел. То есть нижней-то половиной поначалу вылетел, а потом опять ка-ак обратно в седло шмякнется!..

И пошло: то вылетит, то шмякнется, то вылетит, то шмякнется. Уж кого только в голос не вспомнил, не помогает – вверх-вниз, вверх-вниз… Вот потеха будет, ежели углядит кто, как он скачет. Тогда в город родной лучше не показываться. Да что там в город – на краю земли не спрячешься, насмешками изведут.

…Долго ли, коротко ли, это так в сказке говорится. А для Алешки даже если и коротко, то все одно долго. Он, когда конь на трусцу перешел, мешком свалился. Ежели есть кто рядом – подходи да бери голыми руками. Тело болит все, ровно батогами лупцевали, особенно сзади. Будь в мехе не вода, а молоко, оно бы, наверное, в масло сбилось.

Поначалу на четвереньки поднялся, а там и на ноги. Стоит, в три погибели согнувшись, кряхтит, ровно в бане, руки пониже спины положил. Выпрямился-таки. Осматриваться принялся.

Лес как лес, ничего особенного. Сосен побольше, посветлей да посуше, чем у них возле города. Где мох, где трава, шишки валяются, сучья… Птицы трещат. И конь стоит. Евойный. Будто ни при чем, что молодца так скрючило, а так, попастись вышел. Куда завез?.. Ну, сам завез, сам пущай и вывозит.

Только было шаг сделал, чуть не упал, так больно. Оглянулся по сторонам, – так, на всякий случай, – поднял палку, оперся на нее и заковылял. Ни дать, ни взять, бабушка-вековушка. К коню своему заковылял, за седло зацепиться.

Ан тот выждал, как Алешка поближе подобрался, и тоже несколько отошел. Отошел, снова остановился, голову повернул, будто за собой зовет. Чего и ожидать от коня колдовского? Сколько он там, в порубе, простоял, спамши-то?

Так и идут. Сначала – конь, а Алешка позади него ковыляет. Богатырь ростовский. Про то, какие злыдни могут ожидать его в тереме Кедроновом, – ежели, конечно, он в нужное место попал, – и не думает. Добраться бы, а там поглядим. Добраться же нелегко будет. Передохнуть бы малость, так ведь конь окаянный все идет да идет. Словно не отмахал верст эдак… Сколько же он отмахал-то?

Долго ли, коротко, а коли и коротко, так все одно – долго, показался промеж деревьев просвет. Поляна какая, должно быть. Оказалось же…

Вышел Алешка из лесу, и аж распрямился от удивления. Палку из руки выронил, глазеет, не в силах глазам своим поверить. Он и в самом деле в горах очутился. Ближние, не то, чтоб высокие, потому как лесом поросли, а за ними – сплошь громады каменные, одна выше другой. Утес на утесе, а в самой вышине – снег лежит. Некоторые же, должно быть, в самое небо упираются, потому как облаками закрыты.

Перед ним – площадка ровная, на площадке же – не терем, теремище!.. Ежели с их избой сравнивать, так вдоль одной стены с десяток изб уместится, с другой – поменее, может, шесть-семь. В высоту же, пожалуй, поболее башен городских будет. Крепко сложен – бревнышко к бревнышку, все на солнце золотом горят. Клетей же, переходов, башенок, лестниц, – и всё резьбой предивной изукрашенных, – не сосчитать. Еще бревна видны, стены снаружи подпирающие.

Стоит Алешка, слева – пень огромадный, выше его роста, справа – камни из земли торчат, такие же размером. А прямо перед ним вроде как дорожка еле-еле различимая, к крыльцу резному ведет. И иной какой дорожки не видать. Площадка эта ровная, должно быть, колдовством каким сделана, ибо так кажется, будто кто мечом верхнюю часть горы, али там пригорка, ровненько так смахнул, чтобы терем поставить.

Что Кедронов терем, про то спору нету. По чести – так и спорить не с кем. Эдакую красоту да в таком месте никакому человеку выстроить не под силу. Даже не верится, что здесь где погибель таится может. Правда, старичок не говорил про погибель, он сказал – добыть тяжко будет, что иному богатырю не под силу окажется… Ямы тут, что ли, волчьи, понакопаны, али иные какие ловушки? Так-то посмотреть, ничего такого не видно. Вот, к примеру, камни. Обычные себе камни, не люди какие заколдованные. И вот еще мир в воздухе разлит, то есть, никакой опасности не ощущается. Может, в этом-то и дело? Ты ее не ждешь, а она как выскочит откуда-нибудь, чуда-юда огромадная, да вмиг и заглотит. Хотя, ежели она одними странниками захожими питалась, так уж давно бы того… Он бы без коня своего сюда ни жизнь не добрался. Кстати, и конь себя смирно ведет, тоже ничего плохого не чует.

Сунулся Алешка затылок почесать для пущей раздумчивости – шлем мешает. Эх, была – не была. Сколько раз на авось выезжал, глядишь, и на этот раз вывезет.

Ковыляет к крылечку резному, по сторонам поглядывает. Меч попробовал, свободно ли выходит. Ан, сердце подсказывает, коли и таится в тереме что, мечом с ним не совладать.

Со всех сторон обошел, обсмотрел. В одну сторону, в другую. Нет, ничего не видать. Хотел по бревну к окошку подобраться, – не удалось, съезжается. Пришлось на крыльцо возвращаться. Нарочно топал, по ступеням подымаясь. Топнет, остановится, прислушается. Может, есть кто внутри. В дверь постучал. Приоткрыл. Подождал. Настежь распахнул. Окликнул, – выходи, мол, ежели живой хозяин имеется. Потом подумал, не то сказанул. С духом собрался, через порог переступил и тут же поклонился поясно: «Дядюшка домовой, прими на постой». Сказал, и сразу вроде отлегло немного. Потому как не гукнуло, не полетело в него ничего, и вообще, тихо-мирно. Уже хорошо. Теперь, коли что не так, можно хозяина на помощь звать.