Утопия о бессмертии. Книга вторая. Семья

Я ахнула и потянула платок с головы. Он таким жадным взором объял рассыпавшиеся по плечам волосы, что я смутилась и пробормотала:

– Забываю… если не повязать, в глаза лезут…

Он резко встал и, перегнувшись через стол, взял меня за подбородок. Я утонула в густой-прегустой зелени его глаз… близко, ещё ближе… губы робко прикоснулись к его горячим губам… Я запоздало подумала: «Зачем?» – но вопрос тотчас растаял…

– Маленькая… счастье моё… одна ты у меня… одна… – покрывал он поцелуями моё лицо. Огибая стол, неловко толкнул его, загремев посудой, и выхватил меня со стула, – никому, никогда… слышишь?.. никому не отдам… моя ты…

Я уткнулась в колючую шею, вдохнула его тепло и мысленно возопила: «Вот он, вот он мой дом! Зачем же убегать, если только тут мне хорошо?» Прижав к себе, Серёжа гладил меня по волосам. Запустив руку в их гущу, сжал пальцы в кулак и потянул, понуждая меня поднять голову.

– Насмотреться на тебя… – прошептал он. Его взгляд медленно шарил по моему лицу, я вдыхала его дыхание. – Скучал, с ума сходил, ни делом заняться, ни бездельничать… тоска, одна непроходимая тоска без тебя. Вернись ко мне, Девочка!

– Это ты убежал…

– Нет, Маленькая, не убегал… и к другой женщине не уезжал. Ты моё счастье… жизнь моя…

Моё сознание растворилось в ощущениях – нежной ласке губ, ласковой нежности языка…

Но следующие слова вернули в действительность:

– Первого числа у нас свадьба.

– Первого?.. – я попыталась сообразить какое нынче число.

Он не понял моего замешательства и пояснил:

– Июня, Маленькая. Первого июня. Ты согласна… согласна стать моей женой?

– Я не отказывалась, Серёжа.

Он выдохнул, будто сбрасывая с плеч груз, и вернулся к поцелуям… быстро теряющим нежность.

– Девочка… соскучился… ротик желанный, сладкий… – рука, забравшись под подол сарафана, огладила мои ягодицы, пальцы скользнули меж бёдер. – Моя…

Каким-то образом мы оказались на полу в гостиной, на стянутом с дивана покрывале. Я лежала, тесно вжавшись в него всем телом, он теребил мочку моего уха. Спускаясь пальцами по шее, хотел добраться до груди, и не смог. Приподнялся, перевернул меня на спину и приник ртом к соску. Я чувствовала, что в нём снова растёт желание. Но он вернулся в прежнее положение, и я опять прилепилась к нему.

– Соскучился, боюсь истерзать тебя, – произнёс он и, прижавшись губами к моему лбу, глубоко втянул в себя воздух, – надышаться не могу… ветром пахнешь… травкой… Лидка, мне страшно – никогда, ни с кем я не терял голову до беспамятства.

Я потянулась к его губам и тем самым разрешила его борьбу с желанием в пользу желания…

А потом Сергей рассказал, почему так стремглав бросился на зов Карины.

– Когда мы с тобой в Москву вернулись, я подумал, что до свадьбы надо снять с себя лишние обязательства. Раньше, ещё в Париже, надо было заняться, а мне в голову не пришло. Закончил со счетами Галины, стал готовить портфель Карины, финансиста для неё нашёл. Всё думал, как бы с ней разговор выстроить, а тут она сама позвонила, вся в слезах, соплях, сообщила, что попала в переделку, и её арестовали. Я и раньше исполнял роль службы спасения.

– Спас?

– Что?.. Да. Обошлось почти без ущерба – лишили права постоянного проживания в Вене. Для меня её неприятности – удача, ради избавления от тюрьмы она на всё согласилась без уговоров и истерик. Надо было объяснить тебе свой отъезд, а я не стал, решил не беспокоить, не волновать. Получилось, что скрыть хотел. Позвонил тебе, когда самолёт сел в Вена-Швехат. Ты трубку не взяла, помню, подумал: «Ну как всегда! Телефон где-то бросила, сама чем-то занялась». Позвонил вечером – то же самое. Волноваться начал на следующий день, но тоже не сразу. Вначале позвонил Павлу – телефон отключён. Потом позвонил Маше. Маша сказала, что она ночевала в доме, ты в дом ехать отказалась, а сегодня куда-то, видимо, с самого утра уехала с Павлом, потому что ни его, ни тебя в квартире нет. Через полчаса она перезвонила и сказала, что на тумбе в спальне лежат банковские карты и твой телефон. И я всё понял… сразу вспомнился твой взгляд, когда я усаживал тебя в машину… Маленькая, это отвратительное ощущение… ощущение полной беспомощности… мозг мечется в поисках решения, а страх нашёптывает о бесполезности любого действия.

Я потянулась рукой к его щеке.

– Почему ты позвала с собой Пашу?

– Я не звала. Для меня было большой неожиданностью встретить его в алма-атинском аэропорту. Он умудрился прилететь раньше меня. В первый момент я подумала, что это ты его отправил.

Серёжа отнял от своей щеки мою ладошку и, прижав её к губам, задумчиво спросил:

– Павел догадался о твоём состоянии, а я нет?

– Ты настроен на переживания другой женщины.

Он какое-то время обдумывал мои слова, потом покачал головой и отрезал: «Нет!»

– Лида, я дом закончил, – сменил он тему, – лошади из шатра на конюшню переехали. Стефан с Васей баню опробовали, говорят, хороша, – он засмеялся, – Вася только хамам не одобрил. «Самая хорошая, – говорит, – наша русская, ну и финская ничего. А эта хамам! Ты, Сергей Михалыч, что ли, для форсу её выстроил?» Я говорю: «Для Маленькой. Маленькая любит хамам». Лида, Красавица тоскует. Вначале буйствовала, потом сникла. Я обещал, что привезу тебя. Она ждёт, Лида. Все ждут. Граф в Париже места себе не находит.

Я уже не могла скрывать слёзы, слишком много их собралось, и хлюпнула носом.

– Маленькая… плачешь? Прости меня, Девочка, я всегда жил один… жить «вместе» мне надо учиться. Глупенькая моя Маленькая! Сокровище моё. Выброси из головы других женщин! Нет никого! Одна ты у меня, единственная! – и он стал покачивать меня в объятиях.

Одно его присутствие дарило мне радость жизни. Слова исцеляли, наполняя жизнью каждую клеточку, иссушенную одиночеством.

К вечеру Сергей уехал на переговоры с мамой. Один уехал, без меня. Вернулся поздно, мы с Пашей ждали, не ужинали. Услышав шум подъехавшей машины, я слетела по лестнице навстречу и повисла у него на шее.

– Маленькая, соскучилась!

– Ты долго.

– Я гостинец привёз, Акмарал с Бауржаном чебуреки с джусаем для тебя передала, остыли вот только. А ещё мы тебе паспорт поменяем, Адильбек берётся помочь.

– Правда?

Удерживая меня на весу, он разувался, а я целовала его щёку, висок, уголок рта, ожидая, когда он скажет о главном, и, не дождавшись, поторопила:

– Серёжа!

– Правда, Девочка! Завтра поутру поедем в серьёзное учреждение, заявим об утере паспорта, а к вечеру уже получим новый документ с изменённым годом твоего рождения.

– Я не об этом, Серёжа!

– А о чём, Маленькая?

– Серёжка, не томи! Что мама сказала?

– Мама? А что мама скажет? Мама приняла от меня корзинку цветов, чаем напоила. Мы посидели, поговорили… С мамой всё хорошо, Маленькая!

– И? – я стукнула ладошкой по его груди. – Серёжка!

– Ну-у… мама согласилась на переезд.

– И-и-и-и-и… – в вечернем прохладном воздухе мой визг разнёсся по всему ущелью. – Как тебе удалось?

– Нет-нет-нет! Вначале поцелуй меня. Три раза. За гостинец. За паспорт. За маму. Поцелуй так, чтобы у меня дух захватило. Сможешь?

Я нащупала под собой ступеньку, встала на неё и коснулась языком его губ…

Вначале Серёжа бросил на пол мешочек с гостинцем. Руки прижимали, мяли, ласкали моё тело. Потом его губы властно обхватили мои, и поцелуй перестал быть моим. А потом раздался треск разрываемой ткани.

– Серёжа… Паша…

– К чёрту Пашу… не мальчик… – прорычал он, и, как был в носках, затащил меня в подвал.

Через пять дней мы вылетели в Москву. И когда самолёт, оторвавшись от земли, набирал высоту, Серёжа притянул меня к себе и, целуя в лоб, сказал:

– Поехали домой, Маленькая.

Я подумала и подтвердила:

– Домой!

Отныне и навсегда понятие «дом» у меня ассоциируется с Сергеем. Там, где он, его дух созидания и гений создателя, и есть мой дом.

Из Шереметьево мама и Паша уехали в усадьбу, а меня Серёжа привёз на Юго-Запад.

– Мы встретимся завтра на бракосочетании, – как бы между прочим сообщил он в лифте.

– Что? Как завтра? – не поняла я.

– В ЗАГС тебя будет сопровождать граф, он утром за тобой приедет.

– Подожди, Серёжа! – я потрясла головой. – Я что, буду ночевать одна? Почему? Почему я должна ночевать здесь одна?

– Я хочу завтра перенести тебя – мою законную жену, через порог нашего дома.

– А досрочно нельзя? Перенеси меня через порог сегодня, ты ведь уже взял меня в жёны! Или останься здесь со мной!

Он пресёк мои возражения поцелуем. До самой двери в квартиру мы целовались, и я смирилась.

Дверь нам открыла Даша и, отступая перед нами в глубину холла, вместо приветствия воскликнула:

– Ой, Лида, какая ты чёрная!

– Здравствуй, Даша! – откликнулась я и хохотнула. – Рада тебя видеть!

– Ой, здравствуй, Лида! И похудела… платье такое красивое, а ты…

– Какое платье?

– Как какое?.. Свадебное.

– Свадебное? – опешила я и повернулась к Серёже. – А у меня есть свадебное платье? Откуда? Он лишь лукаво улыбнулся.

– Та-ак. Значит, свадебное? Что и фату на меня нацепишь?

Он отрицательно помотал головой.

– Уже легче! Серёжка, так у нас бракосочетание или самая что ни на есть традиционная свадьба? – задала я следующий вопрос и, увидев, как он радостно ухмыльнулся, простонала: – Бо-о-же! Мы что, ещё и свадебным кортежем по памятным местам города попрёмся? О боже мой! А потом под крики «Горько!» целоваться будем? Не-е-ет! Хочу обратно на свою дачу! Даша, я надеюсь, платье без кринолина?

– Лида, платье очень красивое. С кружевом, атласное, на подложке из тафты.

– Мишель? – спросила я у Серёжи.

Серёжа кивнул и заключил меня в объятия.

– Я думала, мы просто распишемся, – жалобно прошептала я.

– Маленькая, завтра мы начинаем историю нашей семьи. А история семьи должна начинаться со свадьбы.

– А что было до сих пор, забудем? – я вздохнула и ещё более жалобно добавила: – Расставаться с тобой не хочу.

– Девочка, только на сутки, теперь мы вместе навсегда… дай ротик… – он поцеловал меня и ушёл.

Даша, тактично удалившаяся на кухню, пока мы шептались, выглянула на звук хлопнувшей двери и повела меня в спальню показывать платье. Подойдя к безголовому манекену, она стащила с него чехол, и я тихонько ахнула. Белый шёлковый атлас платья был словно подсвечен изнутри розовой лампой. Этот едва уловимый намёк на свечение создавала подложка из красной тафты. Ни кринолина, ни шлейфа, к счастью, у платья не было, жёсткий корсаж переходил в мягкую драпировку юбки, которая книзу расширялась. Глубокое декольте было прикрыто кружевом ручной работы. Из этого же кружева были выполнены длинные с петлёй-захватом на средний палец рукава.

– Видишь, какое! – зачарованно прошептала Даша. – А ты…

– Хочешь сказать, не соответствую такой красоте?

Даша открыла стоявшую на прикроватной тумбе обувную коробку, и у меня вновь перехватило дыхание. Туфли всегда были моей слабостью, а эти были особенно хороши. Они были выполнены из того же белого атласа, что и платье, задника у них не было, вместо него вокруг пятки пересекались две узкие ленты и, заходя на щиколотку, ещё раз пересекались и скреплялись между собой на маленький бант.

– Лида, посмотри! – отвлекая от туфель, прошептала Даша и протянула мне открытый футляр. – Это бриллиант?

В футляре лежало колье – цепочка из завитушек шириною около семи-восьми миллиметров. Завитушки шли от краёв цепочки к центру, где охватывали с двух сторон овальный камень – розовый бриллиант каратов в десять.

– А вот ещё, Лида! Смотри, сколько бриллиантов! – и Даша подала мне ещё один футляр, на этот раз с маленькой короной. Состоящая из тех же завитушек, что и колье, корона сверкала бриллиантами в точках пересечения завитушек.

Ошеломлённая всем этим великолепием, я попятилась и бессильно опустилась на кровать. Слишком разительным был контраст между моим скромным и уединённым вчера, с соловьиными песнями по ночам, и блистающим бриллиантами завтра.

– Лида, ты чего? Расстроилась, да? Ты не переживай, я сейчас придумаю, как осветлить твою кожу, – по-своему поняла моё состояние Даша. – Пойдём вниз и будем приводить тебя в порядок.

Мы спустились на кухню, где Даша обустроила самый настоящий салон красоты. Велев раздеться до трусов, она стала обёртывать меня какими-то примочками, намазывать кремами, масками, без устали ворча при этом:

– Ты бы ещё цыпки развела… сейчас масла побольше капну… кожу высушила, того и гляди шелушиться начнёт!.. Волосы рыжие какие-то стали… на солнце обгорели, что ли? Зачем ты так загораешь? От солнца кожа стареет… пятна всякие могут появиться…

– Расскажи, что нового произошло, – утомившись её бурчанием, прервала я.

– А что нового? Много чего. Дом Сергей Михалыч закончил. Этот… дизайнер Вадим… так он, мне кажется, жил у нас.

– Вадим?

– Ага! Марь Васильевна его кривоносым зовёт. Ну, он и придумывал интерьер… но скромно всё как-то… Знаешь, – оживилась она, – он к Эльзе клинья подбивал… Вадим этот. Да не сладилось у них. Марь Васильевна говорит: «Он кости немки пощупал и передумал». А мне кажется, это Эльза ему от ворот поворот дала. А ты почему уехала?

– Уехала.

– Стефан на тебя сильно сердится.

– Почему?

– Ну почему-почему? Из-за лошадок! Ты уехала, лошади скучают, застаиваются, а он нянькается. Стефан же тяжёлый, скакать на них не может, так он на Грома садится, а твоих за собой гоняет.

– У тебя как со Стефаном?

Даша вспыхнула: и лицо, и шея, и грудь в вырезе платья – всё разгорелось румянцем, и я поняла, у Даши со Стефаном хорошо, у них отношения.

Назавтра, с самого утра и весь день, меня не покидало ощущение сказки.

Я плохо помню тот день, мы много целовались, много танцевали.

Помню глаза Серёжи – искристые, восхищённые, они захватили меня в сладостный плен ещё тогда, когда Андрэ вёл меня к нему по Романской гостиной особняка Смирнова, и больше не отпускали.

Помню, как мы приехали в усадьбу, и Серёжа от самых ворот нёс меня на руках по дорожке, усыпанной лепестками роз. А едва он переступил порог дома, оркестр заиграл «Розовый вальс любви», и мы закружились в вальсе.

Помню, когда гости уже занимались сами собой, мы сбежали из-за стола. Серёжа посадил меня на Красавицу в приобретённое для этого случая дамское седло и, ведя лошадь под уздцы, показывал усадьбу. Я больше смотрела на него, чем вокруг.

Потом он знакомил меня с домом. Привёл в конец коридора на втором этаже, чтобы показать нашу спальню, и, перенося на руках через порог, воскликнул: «Лидка, ты жена моя!» У него был такой торжествующий вид, что я рассмеялась, и у него изменился взгляд… Он был особенно нежен, будто это был наш первый секс.

А потом, когда мы торопливо приводили себя в порядок, Серёжа как-то необычно притих, и я вдруг начала волноваться. Он вывел меня из спальни, достал из кармана ключ и открыл дверь комнаты напротив. Ярко освещённая западным солнцем, она была пуста, и только оформление стен вполне однозначно говорило о её назначении.

– Мебель пока не стал покупать, – тихо произнёс Серёжа за моей спиной.

– Серёжа… я… – забормотала я бессвязно, – милый… детская… ты веришь… – и заплакала.

– Маленькая, я знаю.

Я плохо помню день в целом, но те события, что врезались в мою память, были поистине сказочными.

Даже мама, не простившая удочерения ни мне, ни графу, которая, как мне рассказывали, накануне при знакомстве с графом была холодна до невежливости, к концу дня забыла, что «никакой он ей не родственник», как упрямо твердила в самолёте. Граф Андрэ был с нею настолько предупредителен, учтив и терпелив, окружил её таким вниманием, что растопил обиду за удочерение. И в этом тоже была сказка.