Клятва Проклятых: Тайна Зеркального озера

Она забрала его домой, выкормила. Вырастила как родного сына, хотя ни кровь, ни судьба – ничего их не связывало, кроме той самой ненужности, которая была у обоих. Когда пришло время, Лариэль научила Лютера читать и писать насколько сама могла, насколько позволяли ей ее собственные, давно уже не востребованные знания. На долгие годы лучшими друзьями мальчика стали алхимические книги и записки по медицине, пожелтевшие, потрепанные, доставшиеся Лариэль ещё от тех, кого давно уже не было в живых. Ибо мало кто хотел общаться с выродком. Мало кто в Блэккрэге протягивал руку тому, чьи уши заострены, чья кровь нечиста, чьё существование само по себе было оскорблением для тех, кто верил, что мир должен быть устроен иначе.

— Не ворчи, Лютер, — сказала она спокойно, подбрасывая в ступку новые стебли. В котелке вовсю уже булькало, и пар валил гуще, заволакивая очаг белесым, пахучим облаком.

— На площади, я тут слышал, — мальчик вытер лицо полотенцем, голос его стал тише, словно он говорил о чём-то, что не следовало произносить громко, — сегодня привозят тёмных. И в этот раз – больше, чем обычно.

Лариэль замерла на мгновение. Ступка в её руках остановилась, и в наступившей тишине слышно было только, как булькает в котелке зелье да как дождь стучит в запыленное стекло. Тёмные. Futaluner. Те, кого когда-то звали её народом, а потом – врагами, еретиками, изгоями. Те, с кем она вышла на поле брани там, в пустошах, и с кем теперь вот уже который год сводили счеты на площадях Блэккрэга, привязывая к столбам и разводя костры. Она не оборачивалась, не показывала, что эти слова задели ее, но рука, державшая пестик, дрогнула – чуть-чуть, на миг.

— Никак они не успокоятся, пока беду не накличут, — проговорила она наконец, и в голосе её, всё таком же ровном, вдруг проступило что-то глухое, сдавленное, похожее на ту самую ворчливость, которую она только что запрещала мальчишке. — И так все выживают как могут, последнее доедают. А тут ещё и отряды в Мёртвые земли отправляют.

Она снова принялась толочь травы, но движения её стали резче, словно она вымещала на этой безответной смеси то, что не смела выместить ни на чём другом.

— Никак не могу забыть о… Неважно. — Лариэль замолчала, глядя на огонь в очаге. Пламя отражалось в её глазах, и на мгновение Лютеру показалось, что она смотрит не в котелок с похлёбкой, а сквозь время – туда, где не было ни этой лачуги, ни Блэккрэга, ни даже того, что зовётся теперь Империей людей. Глаза её, старые, выцветшие, вдруг ожили той особенной, древней жизнью, какая не подвластна ни морщинам, ни седине – и Лютер, глядя на неё, почувствовал вдруг, что сидит сейчас не с дряхлой знахаркой из трущоб, а с кем-то совсем иным, с тем, кто помнил то, что уже никто не помнит, и видел то, что давно стёрлось из памяти народов.

Вздрогнув – словно очнувшись от долгого, тяжёлого сна – она закинула смесь из ступки в котёл, и по лачуге разлился новый, густой, пряный запах, перебивающий и сырость, и дым, и ту самую, въевшуюся в стены бедность, которая пахнет хуже любой грязи. Она помешивала варево чем-то, навроде половника – деревянным, обгоревшим с одного боку, и движения её были так привычны, так спокойны, словно ничего другого в этой жизни у неё никогда и не было.

— Сейчас всем тяжело, матушка, — сказал Лютер, отрывая взгляд от огня. Голос его прозвучал глухо, неуверенно, словно он сам ещё не решил, стоит ли говорить то, что собирается. — Скоро будет отбор в стражники. Может, и мне разрешат в нём поучаствовать. Всё-таки в гарнизоне платят больше.

Лариэль промолчала. Только глянула на него уставшими глазами – взгляд этот был долгим, тяжелым, и в нём было что-то от того, как смотрят на человека, который собрался делать что-то непоправимое, зная, что остановить его всё равно не удастся. Она не сказала ни слова – только отвернулась к очагу, и плечи ее, словно стали ещё меньше, ещё незаметнее в этом полумраке.

У Лютера от всего этого заурчало в животе – громко, настойчиво, по-мальчишески бесцеремонно, нарушая ту тяжелую, набрякшую тишину, что повисла между ними. Он, повесив полотенце, полез в мешок, зашуршал там, завозился, пытаясь нащупать тот самый, припасенный еще с утра, небольшой кусок хлеба. Лариэль ещё раз посмотрела в его сторону и в голосе ее, когда она заговорила, вдруг проступило что-то теплое, материнское, то, что она сама, наверное, давно уже в себе не замечала.

— Может, ты хотя бы поешь? — сказала она, кивнув на стол, где, дымясь и распространяя по лачуге сытный, наваристый дух, стояла миска с похлебкой, да пара кружек.

— Успеется! — Лютер сунул хлеб обратно в мешок так быстро, будто боялся, что она передумает и заставит его есть, и стянул с гвоздя выходную рубаху. Переоделся он быстро, по-солдатски, что называется: Лариэль даже моргнуть не успела, как он уже застегивал последнюю пуговицу, поправлял ворот, приглаживал волосы. — Буду к вечеру!

— Лютер! — Но за ним уже хлопнула дверь. Старая, рассохшаяся, с проржавевшими петлями, она ударила о косяк с тем особенным, глухим, не ладным звуком, какой бывает, когда что-то кончается, а что-то другое – начинается, и никто ещё не знает, хорошо это или дурно.

Лютер, петляя по узким улочкам, перелетая через заваленные всяким старым барахлом проходы, бежал к площади. К тому времени, когда он добрался до нее, морось потихоньку начала перерастать в дождь. А там, у Старой цитадели, вопреки негодованию погоды, было просто не протолкнуться.

Мальчик, ловко орудуя локтями, уворачиваясь и протискиваясь меж местных жителей, случайно, а может и намеренно – кто знает – оттолкнул какого-то дряхлого старика, отчего тот, поскользнувшись, шлепнулся прямо в грязь, забрызгав всем вокруг него одежды.

— Эй, ты, паршивец! А ну стой, гнида длинноухая! — полетело вслед пареньку, пока тот, не обращая внимания, двигался дальше. Наконец, Лютер кое-как смог таки попасть в первые ряды зевак, собравшихся поглазеть на диковинку. А их, на удивление, было немало.

Кто-то горделиво стоял, скрестив руки на груди, кто-то накой-то черт притащил своего маленького ребенка в такую погоду. Один мужчина так вообще – чуть ли не вылез из окна второго этажа в соседнем здании, лишь бы посмотреть на пленных эльфов. Лютер смотрел на это все, выглядывая из-за спин впередистоящих, с нескрываемым нахальством. Придурков здесь, конечно, всегда хватало.

Вскоре, со стороны ворот, раздался противный до одури лязг цепей и скрежет металла: колонна разведчиков, миновав главные ворота, наконец въехала в город. Солдаты вошли, под выкрики и овации толпы, волочась и еле поднимая ноги. Они были похожи не на героев, а, скорее, на побитых и голодных собак.

Однако народ просто взорвался от эмоций: вот тут какая-то пожилая женщина подбежала к одному солдату и обняла его, там, у самого края, две молоденькие девчушки стояли и высматривали кого-то в строю. Из окон домов летели цветы и праздные возгласы. Разведчики наконец вернулись.

А потом, словно горькая пилюля в сладком пироге, на площадь, спотыкаясь об ухабы, противно гремя цепями, ввалились клетки. Вонь от них стояла, конечно, мама не горюй. Многие жители сразу позакрывали свои лица какой было тканью, лишь бы не нюхать ворвавшийся на площадь смрад.

В клетках, прогнивших как этот мир, темнели исхудавшие и еле живые фигуры. Тёмные эльфы. Их испуганные глаза то и дело мелькали, выискивая спасение. Одежда, скорее напоминавшая прогнившие и изодранные тряпки, чем нормальную ткань, уже насквозь промокла, а руки, туго затянутые на запястьях конопляной веревкой, заметно дрожали. Клетки ехали дальше.

А толпа разбушевалась. В пленников летело всё: камни, протухшие овощи. Кто-то даже кинул бутылку – она разбилась о прутья клетки, . Стража тут же влетела в толпу и схватила нескольких зачинщиков. Лютер, до того момента с нахальством смотревший на всех вокруг, вдруг стал довольно серьезным. Не до смеха было сейчас.

Ему никогда не нравились подобные зрелища. В них было что-то постыдное, от чего делалось тошно. Тошно от людей, что жили здесь. Его взгляд скользил по пленникам, пока не наткнулся на неё.

В дальнем углу клетки, сгорбившись, на коленках сидела девочка. Издалека было непонятно сколько ей. Волосы её, цвета дымчатого тумана, словно слиплись от дождя и грязи.

Она отличалась от остальных эльфов – запуганных, уставших. Словно ей было все равно, что с ней произойдет. Но не это привлекло внимание Лютера. Ее глаза – два пурпурных озера, чей свет давно угас. В них нет ни страха, ни гнева, ни ненависти. Только всепоглощающая апатия и смерть.

Их взгляды встретились. Лишь на мгновение. Девушка замерла, словно птенец, застигнутый взглядом змеи. Лютер сделал шаг вперёд, его рука сжалась в кулак. В этот миг он забыл про любопытство, про зрелище, про всех вокруг. Ему вдруг до боли захотелось... что? Крикнуть стражникам, чтобы они отпустили её? Броситься на засовы клетки? Это было безумием.

— А ну, брысь, полукровка чертова! — Лютер едва не упал от сильного толчка в спину. Обернувшись, он увидел старика с перекошенным от злобы лицом. — Не мешай смотреть на гниль.

Это было слишком, даже для Лютера. Конечно, для людей что те, что другие были просто грязными ушами, достойными лишь костра. Волна ярости прокатилась по всему телу и ударила мальчику в голову. Сжав кулаки, он двинулся, было, в сторону старика, но вовремя понял – у него союзников здесь нет. Со всех сторон на Лютера смотрели глаза не хищников, нет. Падальщиков, готовых разорвать подростка в клочья за любую выходку. Было очевидно – его здесь просто терпят.

Сжав зубы так, что чуть челюсть не свело, Лютер с ненавистью посмотрел на старика, на стражу, на всю эту кровожадную толпу, и вдруг почувствовал острое желание быть как можно дальше от этого места. От этих тварей.

— Подавитесь своим зрелищем, — прошипел он, продираясь сквозь толпу, которая уже потеряла к нему интерес.

Дойдя до поворота, Лютер еще раз кинул взгляд на площадь, откуда доносились крики толпы. Последняя повозка заехала в ворота замка, и решетка сверху опустилась. Зрелище закончилось...

...Он шёл, не разбирая дороги, уткнувшись взглядом в грязные камни мостовой, пытаясь заглушить жгучую обиду и образ фиалковых глаз, который теперь казался ему укором. Он так и не смог ничего сделать. Он сдался без боя.

Подняв голову, чтобы ощутить на своем лице холодные капли дождя, Лютер вдруг увидел дым. Клубы дыма валили с заречной части города и едва успевали рассеяться в сыром воздухе. Мальчик невольно ускорил шаг.

Пробежав каменный мост, Лютер начал чувствовать едкий и горьковатый запах гари. Потом запах стал гуще, ощутимее. Запах становился удушливым — щипал ноздри, забивался в горло, заставлял сердце биться чаще. Лютер замедлил шаг, с тревогой вглядываясь в поворот. За ним должна была быть их улица.

И он увидел.

Не просто дым. Столб чёрного, маслянистого угара, поднимающийся точно с того места, где ещё час назад стоял его дом. К небу вздымались языки пламени, озаряя серый день зловещим оранжевым заревом.

Лютер замер, не в силах поверить. Мозг отказывался складывать происходящее в единую картину. Это не могло быть правдой. Просто не могло.

— Нет... — вырвалось у подростка шёпотом. Ноги подкосились. Глаза обожгли слёзы. Потом громче, с нарастающей паникой: — Нет!

Он рванул вперёд, сломя голову, спотыкаясь о камни. Сквозь слёзы и дождь он видел только расплывчатое зарево. Чем ближе он подбегал, тем явственнее слышались дикие, торжествующие крики. Казалось, будто все черти Ада вылезли посмеяться и посмотреть на это.

Улица, обычно полная жизни — криков разносчиков, ссор соседей, бегающих детей — была пуста. Занавески в окнах плотно задернуты. Двери заперты. Лишь изредка в щелях мелькали испуганные глаза — люди боялись даже выглянуть, не то что помочь.

И сквозь этот звенящий страх доносились те самые голоса, празднующие гибель его и без того хрупкого мира:

— Гори, нечисть! Гори, ведьма! Чтоб духу твоего поганого здесь не осталось!

Лютер добежал. Пламя уже пожирало крышу, вырываясь наружу клубами искр и чёрного дыма. Перед домом, размахивая бутылями с какой-то горючей жидкостью, орала кучка подонков — человек пять-шесть, не больше. Не толпа. Сброд. Те, кого даже в этом квартале считали отбросами. Но сейчас они чувствовали себя хозяевами положения.

— О, смотрите-ка, кто у нас тут появился! — один из поджигателей, достав нож, похожий скорее на заточку, двинулся в сторону Лютера.

— На ловца и зверь бежит, — рассмеялся второй, обходя Лютера с другой стороны. — Сейчас, вместо одного сгоревшего эльфа, будет два!

Оставшиеся подонки развернулись на хохот своих товарищей. В их глазах Лютер увидел ту же жажду насилия, что и у толпы на площади, но здесь, в огненном свете, она казалась куда страшнее и первороднее. На секунду, лишь на секунду, Лютеру показалось, что какое-то существо мелькнуло в тех зрачках.

— Мама! — прохрипел Лютер, пытаясь рвануться к двери, но здоровенный детина с обожжённым лицом грубо оттолкнул его. Полукровка упал на землю.

— Не торопись, ушастый, — оскалился он. — Скоро и твоя очередь придет.

— Ха-ха, мамочку звать начал, – загыкал другой, стоящий поодаль.

Мальчик снова почувствовал себя слабым и беспомощным. Что тогда, на площади, что сейчас здесь. Это бесило. Злило. Выворачивало наизнанку. Хватит!

Лютер вскочил, резко рванул в сторону, не разбирая дороги. Адреналин горьким привкусом заполнил рот, а в ушах стучала только одна мысль: «Нет-нет-нет-нет-нет!»

— Держи его! — крикнул тот самый детина с обожжённым лицом. Четверо отморозков кинулись ловить подростка.

Первый из подонков, что стоял с ножом, бросился навстречу. Удар! Лютер, не сбавляя скорости, сделал обманное движение влево — как когда-то уворачивался от дворовых мальчишек. Заточка пронеслась в паре сантиметров от его лица, но радоваться было рано. Спустя секунду парень почувствовал, как что-то массивное прилетело ему под дых. В глазах резко потемнело, вокруг словно закончился воздух.

Лютер упал на землю, хрипя и задыхаясь. Жадно ловя воздух. Подонки обступили его со всех сторон.

— Говнюк ушастый, — рассмеялся тот, что с ножом. — Пора кончать с тобой.

К Лютеру вплотную подошел детина и уже было замахнулся, чтобы добить камнем, как вдруг Лютер резко рванул к ноге бандита и вцепился в нее зубами.

— А-а-а-а! Дерьмо! — Заорал детина и начал дергать ногой, чтобы сбросить подростка. На помощь к нему кинулись остальные и начали колотить Лютера со всех сторон. — Отцепись ты!

Полуэльф получал удар за ударом. Ему было больно. Очень больно. Но это было ничем. Он снова остался один. И снова ничего не смог сделать. Жалкий.

От осознания этого, Лютер еще больше взбесился и сжал зубы крепче, отчего почувствовал во рту металлический привкус крови. А бандит заорал еще сильнее.

Внезапно парень почувствовал тяжелый удар по голове, от которого чуть не потерял сознания. Детина откинул Лютера в сторону и, ковыляя на одной ноге, двинулся к нему. В глазах была животная ненависть и желание не просто убить, а уничтожить.

— Всем отойти! Эта падла – моя! — Скомандовал бугай.

Лютер лежал на боку, с затекшим глазом. Из носа текла кровь. Он видел, как к нему приближается его смерть. А сзади горит то, где он когда-то жил. Ну и пусть. Он сделал всё, что мог…

Внезапно в шею детины воткнулся болт и вышел с другой стороны. Тот сначала даже не понял, что произошло. Но через мгновение упал на колени, резко закашлял кровью, захрипел и завалился на землю, пуская слюни.

Остальные бандиты на секунду впали в ступор.

— Чё это было? — выдохнул кто-то. Все начали оглядываться.

Через секунду еще один свалился на землю с метательным ножом в груди. Вот тут-то остальные и рванули. Над головой Лютера просвистел еще один болт, и он услышал, как еще кто-то свалился, уткнувшись лицом в лужу. Спустя минуты две все, кроме пожарища, стихло.

Лютер лежал на мокрых камнях, безразлично уставившись на то, что раньше он называл «домом». Дерево затрещало, и балка упала, поднимая столб искр.

Внезапно его захватил кашель, отчего парню пришлось даже перевернуться на живот. И тут он почувствовал. Что-то торчало из его брюха. Заточка.

— Твою мать, кха! — Лютер выплюнул густой сгусток накатившей крови. С каждым резким движением в боку жгло и кололо еще сильнее.

— Лежи и не двигайся, а то подохнешь раньше времени, — прозвучало достаточно властно со стороны, откуда раньше летели болты. Хотя голос был, на удивление, детский. — Солли, помоги ему встать. Прижми рану, нож не вынимай.

К Лютеру подошла невысокая девушка, на вид лет четырнадцать-пятнадцать, не больше, в кожаной броне, надетой поверх платья. У нее были русые волосы, заплетенные в две косички, серо-голубые глаза и миловидное лицо. По ней и не скажешь, что она провела на улице большую часть своей жизни.

Лютер, оперевшись на эту, казалось бы, хрупкую девочку, поднялся. Перед ним стоял парень, лет двадцати, выше него сантиметров на десять, с короткими волосами. Один глаз был у него голубым, а второй – кроваво-красным. Гетерохромия. В руках у парня был арбалет, а за поясом висел небольшой подсумок с болтами.

— Кайн. Кайн Врацель, — парень протянул Лютеру руку. — Мы видели, как ты бился с теми ублюдками. Неплохо, как для первого раза.

Лютер посмотрел с подозрением ему в глаза, пытаясь увидеть какой-нибудь подвох. Но бок снова резко заболел, и полуэльф чуть согнулся.

— Солли, достань тряпку у меня из-за пояса и крепко замотай ее вокруг ножа. Нужно прижать рану. Идти сможешь? — Обратился Кайн уже к Лютеру.

— Думаю, да. — Сквозь зубы прошипел подросток.

— Надо отвести его в убежище. Там и старуха, и Борода. У них почти каждый день такое происходит. Они что-нибудь придумают. — Попытался успокоить Кайн.

— Погоди, кха, — Лютер вытер рукавом кровь с губ. — Есть еще кое-кто, кого нужно спасти…

— Ты сам еле на ногах-то держишься, а о других думаешь, — с сарказмом в голосе произнес Кайн. — Мой тебе совет: хочешь жить – задумайся сейчас о себе.

Лютер еще раз прокашлялся, и ребята двинули в сторону Западного квартала Блэккрэга.

Дом позади них всё ещё горел, и в вечереющее небо одна за другой улетали искры от догорающих балок.