Лит-ва

Повесть

Тимофей Усиков

ЛИТ-ВА!

повесть с изъятиями

Часть первая

1. «Введение»

Придвижение лиц в сознании. Возвращение — утренний звук, утро как подземелье. Такая грустная морда — губы — ёлочкой. А я забыл про Юру. Запись: «Это называется не за руём нырнуть, это называется — спититься».

Ещё это называется — ссучиться. Синие смурфики. Мой отец — врей. То есть, Врейф. Не дрефь, говорит, говорит, когда ты начтинаешься, начинаешься, то есть, ты, говорит когда: «Ти-рвотик», - так он ласково называл меня от сокращённого — «Додик». - «Когда ты рыгаешься, материшься на кого-то — это, по-настоящему ты, не на Него угаешься, а на кого-то другого — угадаешь, не угадаешь?»

Извилистый у тебя фуй, Лёша. Как быть? Не стоит огорчаться, не стоит горевать. А лучше эту песенку со своей женой-банкиршей пропеть. Под ряд ложится неподъёмная трубка — так друзья обретаются в Раю, как наши с тобою дети, блядь... Лядь, лад, ладья — так пролетают чижи, жиды-воробьи, Апельсинов где-то сочёт пуй, а НеЕм — играет в компьютерные игры. Бегущие по волнам образы — подают идеи. Это тъобаный контакт. Фейс — бук. Росси был итальянец — у него татарские глаза. Деньги всегда выпадают из кармана в поезде.

Джонни Ноксвилль, который стоит и переминается с ноги на ногу. Перед ларьком. Но Я рассказывают передком. Перед кем я стою? Чего я стою? Есть такой фильм - «Магнолия». Снял его режиссёр... Туй знает, как его зовут... Наверное... Есть такой анекдот: «Могу ли я?..» Нет, не тьак. Начинается не так. Чувак ищет зажигалку. Нет... Дед выходит на крыльцо... Я подхожу, и закрывают лицо. Мы с ним гуляли по Москве, я его спращиваю: «Отчего ты такой худой?» А он мне отвечается: — «Я — кутия». Он мне отвечает: «Ты хоть одного из своих семерых вырастил? Отчего ты такой сладкий?»

Короче, стоят мужики у пик-апа. Разговаривают. Один решил подшутить над другим. Пикап — в лесу. В лесу — шесть часов. Комары летают, мармелад жрут. В лесу жжужит гнус. Что они там делают — непонятно. Короче, они там водку пьют. Но не только водку. Курят ещё. Я сам курю. В АРСе все курят. Так бывает. Этот сраный тамбак завезли американцы. Во-о-от... В АРСе, кстати, все умывают руки, прежде чем работать.

Чу! Пушки загрохотали. Никогда не понимал — что значит это «чу»? Чукча что ли? Но анекдот не про чукчу. И даже не про дуракаваляние. То есть, да — дуракаваляние. Они в лесу — дурака валяли. Что значит «№дурака валяли№»?. Нет, не грибы собирали. Нет, не чурки производили. Допустим, они просто застряли — пикап заводили. И легли на мокрый мох. Наутро им нужно было собираться собрать байдарку. Картошки наварили. А ночь-ка звёздная была!!! Почему бы водки и не попить? И тут один из них решил закурить. Вызвать этих оБАННЫх табачнух. То есть он решил не закурить — приколоться над другом. А друг у него был — грузом. Поэтому стал хлопать себя по карманам. А грусть она — услужливая. Потому что у приколиста встало. Сразу тогда грузный начал рыскать по карманам. Потому что слишком хотел сделать переворот. Тогда другой засмеялся и достал свою зажигалку, закурил сам. Курит-курит, а грузному интересно — чего это он курит? То есть «не чего это он курит», а «о чём это он курит?». А на него возьми да и вырвись фраза-слеза: «Есть такая маза, дружок, что твой пирожок будет тебе всем, если ты увидишь Духа». Тогда пришли табачнухи. Ночка звёздная — бал. Это лесные городовые, они похожи на такси из хлебного мякиша. Посажал друг всех табачнух в пикап да и поехал учиться крестиков вышивать. Было же время ещё, пока байдарка разобрана. Всю клюкву передавили. Мефистофель за рулём, тизер сражён звуками. По дороге спрашивает: «Лошадей любишь? Нет? А феррари?». Ничего не понял грузный. Мы же, говорит, на пикапе едем. А чужой опыт — он вещами. А чем табачнухи не вещи? Приехали на поляну, выпустили всех табачнух по всем сторонам. Давайте, гуляйте, твари! Ну, мякиш тогда и собрался в хлебушек. А лес-то он квадратный, по бокам бежит лесополоса, по ней Щекотиллы бродят — Евангелие проповедуют, а сами глаза косят — говорят: «Мама, почему тебя этот урод обед?» Мама отвечает: — «Какой урод, Генри Миллер?» То есть, не мама отвечает, а Хлебицца. Щекотилла и говорит: «Я Чрекотилла — это не имя собственное, а имя нарицательное. Сам я — Иван Гелий!» Стены леса — рябиновые. Потом идёт осина — вразброс. Потом — сосна, корабельная, вглядывается в небо, воображает себе Голландию о том, что никакого Ледникового периода не было. Далее — берёза, поваленная. И посередине наша полянка. Вещи табачнухи чем? «Иван Гелий! Ты — вещь! Я беру тебя с собой!» И понесла она его, пообещав показать в канале, как умирают актёры детских театров; а ему ведь только это и нужно было. Сожрала она его. Злебушек сожрал Щеколотиллу. Ну и превратилась в рок-н-рольную жену-мамочку. Дух. И пришла она обратно к Мейфестофелю и Тизеру.

Мейфестофель, для которого друг был грузом, переспал с ней. И сказал Тизеру, клькльлоырый был грузом: «Видишь — это моя жена, я кончил одновременно с ней». Ебало Тизера сделалось тапком. Потому что он знал, что это Табачнухи из курева. Но себе не желал такой судьбы. Взял тапки — пошёл. Ненавижу...

2. Нужно

Нужно начать без опечаток. С начала. Я оказался в Казани. Мне не нужно было никого увидеть там, я там уже был, мне просто нужно было взять билет, потому что я нёс любовь к вере в себя. Она была передана от моего отца. Мой отец — бывший бобслеист. Когда мне было 6 лет, он посадил меня за руль автомобиля. На 1-ой передаче я набрал под 60 км/ч. Но я совершенно не знал, что мне нужно. С отцом мне жить не хотелось. Мать была занята. В милиции она больше не работала.

Я верил в себя, как в прирождённого архивиста. Я бежал, потому что не знал, как склеить дерево. Прыгал зелёным чаем с ветки на ветку. Это всё из-за наркотиков.

Помню, как мы с Лёшей на рыбалке перевернули лодку. Ему везло больше — он со своим спокойным взглядом, уравновешенными глазами вытягивал рыбку за рыбкой. А мне было жалко рыбок — зачем их ловить? Котика не было, сушить-солить — надо уметь. Да и ездили мы на рыбалку по его инициативе — мне было интересно с ним. Лёша всегда делал всё спокойно, уверенно. Поэтому курить гашиш плюшками было не комильфо. Мы зажгли его в банке. Целая банка дыма. Теперь Лёша живёт в Казани. Там он нашёл себе красивую жену, но она ему изменяла. Лёша мог это учуять своим носом. Жена была не очень уверена в себе, постоянно спала, такая коротенькая. Но у них были общие вкусовые предпочтения в музыке — они слушали «Четыре с половиной тонны отличного картофельного пюре». Как такая коротенькая жена могла оказаться банкиршей — совершенно непонятно. Поэтому мне он в Казани особо не нужен был. Я бежал от своей темы к своей теме. Это и называется метро.

Главная любовь ведь — это любовь к своему народу. Мой народ и нужен мне был. Поэтому я пошёл работать дворником. Кассы Казанского вокзала располагались на двух этажах. Меня манил кофе-автомат. Очередь за билетом всегда пугала. Это — «А».

По прибытии в Казань. Я совершенно не помню, как там оказался. Конечно, я пошёл по тем же местам, где мы были с Юрой. Нужно было найти квартиру. У меня был ноутбук. В газетах писали, что правительство Казани судится с «Макдональдсом» — на суде демонстрировался чёрствый гамбургер. Как бы спрашивается, почему он не был фиолетового цвета? Целый день я провёл в «Макдональдсе». Мужик подарил дочке планшет — я помог ему разобраться. Два балканских клоуна очень эффектно сидели за барными стульями. В новостях писали, что утром там тусили «ГУССИ РАЙОТ», чтобы устроить правохранительную акцию перед больницей. То есть — благотворительную. То есть — правозащитную, да. Параллельно я искал работу. Параллельно с тем, как искал квартиру. То есть перед тюрьмой, а не больницей. Квартиру мне найти не удалось так сразу, то есть я нашёл вариант посуточный. Я устал смотреть телевизор, поэтому помогла бегущая среда. То есть — строка. Там был мой иск. Мой иск этому миру — я дворник.

Как сказала Юрина подруга, когда мы выпивали вермут рядом с гигантским казаном, а я пытался заманить её в эту квартиру, чтобы переспать, я поселился в самом криминальном районе. Но ничего. Пускай. На два дня или навсегда. Я сам — криминал. Криминальный дворник. Щётка зубная мне была не нужна. Потому что там, где я оказался через два дня, я совсем не предполагал. Есть такие неизвестные драматурги. Есть такие бабушки в церквях, которые пьют чай у чемодана. Есть такие напоминания о разделениях школы и университета, есть такие упоминания о разделении жизни и жизни, когда старые иконы и когда новые святые, хотя если дрочишь — не значит любишь, потому что нет равных. Нет! Они есть! Говорит Лёша, потому что помнишь, как светился тот фонарь над предбанником, говоря о тех возможностях, когда всё это идёт в гору — такую гору, что ты сам хочешь всего лишь одной молчащей возможности попадания в эти странные языки, которые находятся, когда совершаешь нечто совершенно невозможное, например, как касается сперма в сметане твоего языка, случается это за глаза, которые ты не можешь услышать. Вообще никакие глаза не случаются.

Сырость была вполне приемлема — даже благотворительна. Ты никому ничего не должен. Пройди до конца улицы Петербуржской, чтобы увидеть, когда же, наконец, свершится то, что какая-нибудь под, на, за снегом покажет свой зад. Было бы восхитительно, но ты смотришь на её лицо в интернете, расплавленное по множеству вечно-пламенеющих следов. Типа столовой с пирожками. Типа того, как они подъехали парочкой, такой странной и деловитой — что там может быть такого важного в том, что я въезжаю в квартиру?

Самый криминальный район был приятен близостью к Казанке. Оттуда и начались эти фиолетово-зелёные приключения с надписями на стенах. Прогуливаясь там среди звенящих льдинок.

И оказываясь перемещением от Москвы к Казани, я вспоминаю опять ту баню, как Лёша вышел и ссал посреди дороги, рассказывая. Потому что был перекрыт таблеткой и не рассчитывал ни на что, кроме своей баранки, которая везла весь русский лес, изрезанный тряпкой, сигнализирующей о падении комеля, чтобы снова низко наклониться и увидеть, что никогда ты ниже не наклонишься — ну и как бы поделом тебе.

Я ждал звонка и его дождался. Меня переспрашивали, устраивает ли меня улица Дубравная? Там живёт женщина, которая принимает только мужчин.

Были в моей опочивальне последние сигареты, паллеты, штукатурка, газета «Метро».

Это был отворот к улице под именем татарского драматурга, от лестницы ведущей выше к церкви с самоваром. Куда мы заходили с Юрой, что его очень умилило. Нужно было купить свечи или зажигалки, чтобы было понятнее, о чём тут идёт речь. (О подвале.)

Добраться до улицы Дубравной — это было приключением. Жутко хотелось курить. Народ был превращён в дальнобойщиков. Никто не мог подсказать, где заканчивается переход. Человек в красной куртке и чёрной кепке. Бегущая строка — я ждал, потому что по телевизору было объявлено, что на улице Юлиуса Фучика требуются дворники. Второй этаж. Все остальные сидят в помдвале.

Приёмная депутата. Странные вопросы. Биография. Архивариус. Неумение рассказывать сказки.

Здравствуй, мой дорогой! У входа — календарик со святителем Николаем. Следующий раз ты мне купишь губки для посуды. Тут жил мой сын. До потолка пыль. До потолка телефон, радио, распределённые документы дочери-юристки. Или сына — я не помню, так же, как непонятно, кто жил в комнате-зале с ёлкой.

Целый день я бродил в поисках ёлки. Спилить её около Министерства Финансов. Стемнело. Жертвой стал какой-то провинциальный театр.

Немного салата. Программа «Голос» по телевизору... Мне нравилась пряничность. Советы бродяги о том, что уже скоро совсем встанет лёд.

Роба мне понравилась. Беременный мастер Людмила. Трансформатор напротив здания. Поле факультативной и поле обязательной уборки. Сосед-чукча. Курю — только когда пью, говорит.

Дни — каждый день мимо картинки. Как сказали две лесбиянки, мимо которых я проходил: хорошая фотография.

Как хорошая фотография, сделать себе перочинный нож в подарок. Я в следующий раз загляну. Можно парить репу. Ей нужно купить духи.

Следы водки около школьного забора.

3. Казань / Прошлое / Казань

Сегодня я должен вычистить хорошенько первый подъезд, потом перейти ко второму, потом перейти к третьему, потому перейти к четвёртому, потом попросить, чтобы та бабка в окне, рассказывающая о-том, чтобы не поломать розы, мужику, поглядывающему с балкона, как за ними ухаживает толстяк, здоровающийся с парочкой, в которой очкастый прогуливает собачку, чтобы вчера мне взять ключик на каждом этаже, добравшись до последнего, чтобы стену дома замыкали две старухи: внизу сумасшедшая с батоном, наверху — с лекарствами и сыном. А ведь на четвёртом этаже есть ещё столярка, на пятом сложены коробки и валяется мешок для цемента, который пригодится на шестом, чтобы не без удовольствия собрать ординарный мусор.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.