Абазинский делирий, или Чёртображничество по-абазински

И вот, окончательно устав от пыток огорода, коровы Апрельки, вечно заглядывающего в огород соседа Кольки ГорЛового, его туалетных оккупаций и тётки-груши с её философией, Гаврил Захарович однажды вечером сидел на крыльце. Лиля Васильевна стояла рядом, держа в руках пустую банку с рифлёным донышком и смотрела в сторону коровника, откуда доносилось победное мычание — Апрелька только что сожрала очередную порцию капусты, выращенной кровью и потом. Колька ГорЛовой, сидя на своём троне, громко кряхтел и пытался поджечь газету прямо в туалете, чтобы «света было побольше для чтения». И тут Гаврил Захарович сказал то, что зрело в нём три последних года:

— Лиля, а давай-ка мы в этом году точно поедем. На Кубань. К свояку. Плевать на огород. Плевать на Апрельку. Плевать на Кольку. Пусть хоть трактор Серя-Вася нам в забор въедет.

Лиля Васильевна, женщина суровая, но справедливая, помолчала минуту, потом перекрестилась на восток (почему-то именно на восток, хотя Кубань на юге) и выдала:

— Едем. Но сначала надо решить, на кого оставить это безобразие.

Переглянулись. Решение пришло мгновенно. Из двух зол выбирают меньшее. Вариант первый: Колька сам залезет и начнёт хозяйничать, когда они уедут. Вариант второй: сказать Кольке прямо, дать ему самогона за присмотр — тогда он хотя бы будет чувствовать ответственность. Выбрали второе, предварительно заперев сарай на три замка и спрятав Апрелькины рога (в прямом смысле — Лиля Васильевна на всякий случай напилила веток и загородила калитку).

Кольке ГорЛовому провели инструктаж. Лиля Васильевна стояла с перечнем, похожим на план военной операции. Гаврил Захарович держал перед собой ящик «Абазинской бормотухи» — собственного производства, двойной перегонки, с секретным ингредиентом из соседских яблок.

— Колька, слушай сюда, — строго начала Лиля Васильевна. — Корми кур. Два раза в день. Не надо поить их своей мочой, они и так нестись перестанут от страха. Апрельку подоишь утром и вечером. А то вернёмся — она тебя сама подоит, и не тем местом. В огород не заходи, а то примем за сорняк и выдернем вместе с лопухами. Понял?

Колька кивал, икая, и смотрел на ящик с «бормотухой» глазами ребёнка, которому пообещали целый новогодний подарок. Хотя в глазах читался и ужас человека, впервые увидевшего вблизи живое коровье вымя. Гаврил Захарович добавил:

— За ящик отвечаешь головой. Не выпей всё в первый же день. Растяни удовольствие. Ну и банки потом верни. Все до единой. С рифлёным донышком. Я их пересчитал.

Для надёжности написали расписание на холодильнике, прямо на магнитике с видом Парижа: «Понедельник: Апрелька. Вторник: Апрелька. Среда: Апрелька. Четверг: Апрелька и куры (не перепутай). Пятница: Апрелька и если останешься жив — полей огурцы ведром воды. Суббота: отдых (от Апрельки не отдыхать). Воскресенье: молись, чтобы мы поскорее вернулись». Колька клятвенно пообещал, что справится, хотя его левая рука уже тянулась к ящику.

Сборы начались за месяц. Лиля Васильевна, как шершень на варенье, носилась по дому: «А вдруг на Кубани похолодает? Шерстяные носки брать! А вдруг банкет? Платье с рюшами! А вдруг чача крепкая? Аспирин! А вдруг Свояк устроит экскурсию в горы? Ботинки на платформе! А вдруг там, как у нас, гнус? Репеллент! Нет, два!» Чемодан набила так, будто не на пару недель, а в кругосветку на плоту собрались. Гаврил Захарович робко предложил: «Может, возьмём зубную пасту вместо третьего утюга?» — «Ты что, там у Свояка утюг сломается, а мы будем ходить в мятых рубахах позориться?!» Пришлось Гаврилу Захаровичу сдаться — везут утюг. И ещё гладильную доску. И штопор (Кубань, чача — не шутка). И запасную банку тех самых окаменевших огурцов, чтобы Свояк знал, каково это — сибирское долголетие в рассоле.

А Гаврил Захарович тем временем развернул бурную деятельность в бане. Сибирский алхимик-любитель ввязался в авантюру благородную и пастеризованную: нужно было подготовить подарок Свояку. Не ехать же с пустыми руками? Свояк, понимаете ли, с Кубани, а угостить его нечем, кроме как воспоминаниями о советском изобилии. Пришлось вспомнить «древнее искусство», которое наши предки изобрели, пока медведи на балалайках им аккомпанировали, и завещали эту великую тайну сохранять, как строительство пещеры Конданы в Махараштре. Самогоноварение — это вам не шашлык мариновать! Тут нужны навыки партизана: прятаться от жены, соседей и участкового Малинкина, который появлялся ровно тогда, когда брага начинала благоухать «ароматом» прокисших надежд. Баньку подтапливал ежедневно — не столько для чистоты тела, сколько для маскировки. Лиля Васильевна уже подозревала неладное: «Ты чего это баню по десять раз в день паришь? Аль опять с друзьями-алкашами эксперименты ставишь?» Гаврил Захарович уверенно отвечал: «Дорогая, я духовно очищаюсь перед дальней дорогой!» А сам про себя думал: «Очищаю, да… Спирт-ректификат от сивушных масел». Лиля Васильевна, правда, уже мыслями была на Кубани — и видимо, мечтала поскорее сбежать от «творчества» мужа к тёплому морю и нормальной чаче.

Название для своего шедевра Гаврил Захарович придумывал, как Бродский стихи. Нужно ведь, чтобы отражало «сибирский характер» — то есть, чтобы после первой стопки ноги отнимались, а Колька ГорЛовой, попробовав, с уважением шептал: «Это ж тебя, Гаврил Захарович, в Арктике греть будет!» Варианты были: «Енисейский Угар», «Медвежья лапа», «Сибирский Хирург» (потому что режет без наркоза), но остановился на «Абазинская бормотуха». Звучит солидно, как марочное вино, а не как продукт тайных ночных бдений с перегонным кубом из старой скороварки. Лиля Васильевна, услышав название, фыркнула: «Розлив… У тебя даже чайник накипь испорченную не розливает!» Но критиков не слушают — их топят в бочке с брагой. Главное — не уронить честь перед кубанскими казачками. А то Свояк хлебнёт «розлива», да и скажет: «У вас, северян, и самогон жидкий, как слёзы от коммуналки!» Пришлось в рецепт добавить «сибирской души» — то есть, яблок с участка соседа (того самого Васьки-бездельника). Он, кстати, до сих пор не понял, куда делся его урожай. Напиток получился. На вкус — как удар кувалдой по печени, зато после третьей стопки Лиля Васильевна стала напоминать Софи Лорен. Колька ГорЛовой, которому дали попробовать на пробу (бесплатно, естественно, в качестве аванса), после первой же рюмки прославил «Абазинский розлив» в ранг легенды посёлка. Он сначала заплакал, сказал: «Гаврил Захарович, вы бог», потом попытался станцевать лезгинку, споткнулся о собственную штанину и уснул лицом в миске с солёными груздями. Милиция, правда, до сих пор ищет того, кто подбросил бутылку с надписью «Элитный эксклюзив» в опорный пункт. Говорят, участковый Малинкин после пробы заявил, что «это хуже, чем тувинскую свадьбу разнимать». Ну что ж, искусство требует жертв. Главное — чтобы Свояк остался доволен. Ну или просто потерял дар речи. Неважно. В Сибири выживает сильнейший, а преставиться старейший. И тот, у кого самогон крепче.