Золото Дункеля

– Что это? – всхлипывая, показала она глазами.

Павел обернулся, разжал пальцы и, быстро присев на песок, разгреб круглый, темный предмет.

– Что здесь? – запыхавшись, прохрипел выскочивший из воды Трофим.

– Череп… – не оборачиваясь, произнес Павел.

Трофим склонился:

– Вот тебе раз!

Павел поднялся и обнял жену.

– Прости, я мокрый, – тихо извинился он. – Ну что ты, дуреха, это же всего лишь череп. А еще биолог…

– Ну, вот и поели ушицы! – проворчал Трошка, стягивая с себя мокрую резину. – Придется трескать консервы…

– Что это… за мерзость? – прошептала Даша, с ужасом глядя на лежавшую на берегу находку.

– Это, Дашка, опосля, – мельком взглянув на сестру, заметил Трофим. – Первым делом надо Пашку разогреть… Застудится…

– Да, конечно, – потерянно пробормотала Даша. – Конечно, разогреть… Паша, я сейчас…

Она скрылась в палатке.

Трофим переобулся и, пока сестра шумно и долго копошилась за брезентовой стенкой, разложил наготовленные дрова, почиркал не сразу зажегшейся спичкой и, припав к земле, осторожно подул на занявшуюся кору. Язычки пламени, словно мотыльки, весело заметались меж смолистых кедровых поленьев, сгустив неожиданно опустившийся на поляну туман.

– Сейчас разойдется, – заверил Трофим, вставая, и кивком подозвал окоченевшего друга. – Давай, что ли, сюда…

Когда Павел, облаченный в свитер и толстые спортивные штаны, лязгая зубами, вновь подсел к огню, Трофим протянул до краев наполненную стопку:

– На, прими, однако, для согрева. Да и вещи просушить не мешало бы… Погрейтесь пока…

Он встал, подхватил на ходу торчащий в земле топор и бесшумно исчез в клубившемся за палаткой тумане. Через некоторое время в лесу послышался глухой стук.

– Ты как? – с тревогой спросила Даша, помолчав.

– Ничего, согреваюсь…

Павел протянул руки к костру.

– Прости. Это все из-за меня…

– Ерунда.

– Дурацкая история… Я как увидала эти глазницы… Сама не знаю, что со мной случилось…

Павел с нежностью посмотрел на жену:

– Не бери в голову…

– И ты промок, и сеть потеряли…

Разглядывая ее лицо, Павел вдруг подумал, как сильно он любит это милое нежное существо, какое было бы несчастье не встретить ее! А ведь мог и не встретить… Он с грустью вспомнил, как не хотел идти на тот студенческий вечер, где впервые увидел ее, как, едва взглянув, уже не мог отвести глаз и как, одеревеневши от мимолетного взгляда, пригласил на танец и потом долго не мог произнести ни слова… А это пронзившее его «Ой, мамочки!»… Этот крик напомнил ему, как однажды, подвернув ногу, она так же беспомощно вскрикнула и он, остолбеневший и испуганный, вдруг всем существом почувствовал как ее боль отзывается в нем самом… Казалось, он готов был на все, лишь бы никогда больше она не испытывала страданий, которых не перенес бы… Губы неожиданно зашептали:

Вершины гор прекрасны чистотою!И в дождь осенний с желтою листвоюПрекрасны вдруг расцветшие цветы!Все в мире, что согрето красотою —Все есть в тебе, все воплощаешь ты,Во всем твои мне чудятся черты!

Даша, не мигая, посмотрела на него повлажневшими глазами, прильнула к щеке и быстро поцеловала.

– Спасибо! Небезупречный, но милый отрывок… Весь сонет я только что прочла в палатке. Прости – нашла в твоем рюкзаке… когда рылась… Сам писал?

Павел смущенно посмотрел в счастливые глаза жены:

– Автор, по правде, мне неизвестен. Но стихи… Мне они показались теми, которые я посвятил бы тебе… Даже заучил их. – Он помолчал, словно раздумывая, стоит ли говорить. – У меня есть одна тетрадь…

– Гнилуха, одним словом! – послышался позади голос Трофима, заставивший его замолчать. Супруги обернулись. – Я же говорил: здесь всегда что-нибудь случается… – Он скинул на землю свежие колья. – Только не беда! Завтра сеть достанем, а одёжу сейчас просушим…

Потоптавшись у рогатины, Трошка поднял один из кольев, примерился и несколькими ударами топора вогнал его в траву. Другой кол был вбит у второй рогатины.

Павел и Даша молча наблюдали: Трофим натягивал на колья веревку.

– Тащите мокроту свою, – не оборачиваясь, сказал он. – Через час – все будет сухеньким…

Когда сырая одежда повисла над костром, Трошка присел рядом и вновь закурил. После нескольких затяжек, он покрутил головой и затем кивнул в сторону реки:

– Странная находка, однако… И как это ты нашла-то?..

Даша вздрогнула. Помолчав, она едва слышно прошептала:

– Он человеческий…

– Человеческий, конечно. А то как же!

– Значит… здесь кто-то погиб?

Трошка, задумавшись, выпустил изо рта дым.

– Выходит, погиб… Давно, однако. Черепок-то совсем трухлявый… – Он покосился на череп. – А ведь и верно, просто так черепа не валяются; никак утоп кто здесь… Может и убили кого… Поглядеть бы надо…

Трошка приподнялся.

– Не надо! – вскликнула Даша. – Зачем?

Парни с удивлением покосились.

– Я лишь взглянуть, – сказал Трофим. – Кость это только…

Он некоторое время постоял в нерешительности и, не дождавшись возражений, направился к берегу.

Череп Трофим рассматривал долго, склонившись, осторожно, одним пальцем, вертя кость то в одну, то в другую сторону. Наконец поднял голову и громко, чтобы было слышно у костра, прокричал:

– Однако правда, кажись!

– Что? – сорвавшимся голосом крикнула в ответ Дарья.

– Убили, кажется… Вот и дырка на затылке!

– Дырка?!

В размывавшем его очертания тумане было видно, что Трофим поднял череп.

– Ой! – взвизгнула девушка. – Не надо сюда!

Парень издалека взглянул на супругов, опустил череп на прежнее место и поспешно накинул на него тряпку, захваченную перед этим с лодки.

– Васильичу показать надо, – сказал он, подходя ближе. – Дело-то, по всему, темное…

– Кто это? – тихо спросила Даша.

– Васильич-то? – Трофим сел рядом. – Забыла уже? «Аниськин» наш – участковый…

– Я не засну, – прошептала Даша.

Трофим удивленно взглянул на нее и зачем-то поднял глаза к лесу:

– Однако стемнеет скоро… Надо и ужин состряпать. Сидите пока, я воды наберу.

– Только не здесь! – взвизгнула Даша.

Трошка, помедлив, кивнул:

– Хорошо, я в сторонке…

Он встал, подобрал котелки и зашагал в затянутый уже плотной дымкой конец поляны.

– Я скоро! – бросил он на ходу.

– Паша, мне страшно! – воскликнула Даша, как только брат, пройдя поляну, скрылся в тумане. Она беспомощно посмотрела на мужа. – Я не засну рядом с этим…

Павел обнял жену за плечи.

– Да что ты, Дашка! Ведь всего лишь кость! Дряхлая и никчемная! Ты же биолог! Сама все знаешь…

– Но ведь кого-то убили… Здесь, на этом месте…

– Это наверняка было давно…

Он прижал женскую головку к груди. Сердце отчего-то заколотилось, словно от предчувствия чего-то неясного, но давно ожидаемого…

– Не думай об этом… – нежно произнес он. – И, вообще, надо заняться ужином… Сейчас возьмемся и начистим картошки, ладно? – Павел провел рукой по волосам жены и поцеловал. – Ну, пойдем, что ли?

На поляне Трофим появился спустя полчаса. Шел не спеша с разведенными в стороны котелками, словно боясь расплескать на себя воду, изредка, на ходу, для чего-то утираясь лицом об плечо, как если бы отбивался от надоедливых комаров.

Ужин проходил уже в полной темноте. Дарья вяло поковырялась в картошке, сдобренной тушенкой, задумчиво попила у костра чай и, отставив кружку в сторону, тихо уткнулась взглядом в полыхающие и пышущие жаром поленья.

– Даш, может, тебе выпить? – осторожно спросил Павел.

– Нет, не буду, – тихо ответила она. – Просто посижу.

– О чем думаешь?

Даша повела плечами:

– Странно как-то… Здесь погиб человек… А мы…

Друзья посмотрели друг на друга.

– А что остается, Даш? Бог знает, когда и было-то, бог знает с кем…

В наступившей тишине, слова Трофима прозвучали неожиданно:

– А я, кажется, могу сказать, кто это был…

Две пары глаз устремились на Трофима; тот даже смутился.

– За мысом нашел в прошлом году… Километра два от него… – словно оправдываясь, проговорил он. – Показалось, будто зверь какой у камня, вроде волк… Ну, я и стрельнул дуплетом…

– И что?..

– Ну, волк исчез! Как сквозь землю! Подхожу, склоняюсь… а под камнем – пластинка металлическая; стальная, скорее всего… Потом только понял – кобура деревянная была, такая как от маузера… У нас есть такая откуда-то, Дашка знает. А пластинка эта – аккурат от нее, кобуры, значит. Верно – прибита была: дырочки для гвоздиков имеются. Я примерял на своей – подходят; на ней также дырки имеются… Хотя попорчена сильно, пластина, но буквы некоторые остались…

Трофим протянул руку внутрь фуфайки, поерзал и осторожно вынул что-то, завернутое в носовой платок.

– Все из кармана не выложу… Вот – глянь! Это, историк, верно, по твоей части…

Он аккуратно, по одному, откинул концы платка и протянул находку Павлу.

Странное чувство охватило Павла, когда подернутая тлением пластина оказалась на ладони; ощущение чего-то неприятно-знакомого вдруг повеяло от шершавого кусочка металла…

– Ну-ка… посвети… – медленно произнес он.

Трофим натянул на лоб фонарик и включил свет.

– Действительно – буквы… «хра… шт… ан… Дунк… Ю… 18».

Даша подвинулась ближе:

– И что они могут означать?

– Трудно сказать… – Павел помолчал. – Здесь, что же – белые были? – спросил он вдруг. Трофим уставился на шурина.

– Ты не в глаза свети! – поморщился Павел.

– А что ты вдруг о белых? – удивленно спросил охотник, вновь опуская голову.

– Да так. Если «Дунк…» – часть фамилии, «Ю…» – одна из букв инициалов, то «18», возможно, – год, например – «1918-й».

– И что с того? В восемнадцатом здесь и красные шастали…

– Может и красные… – Павел задумался. – Однако что означает «шт…»? «Штаб»? Штаб чего? Армии? Бригады? Но здесь стоит «…ан». Может, воинское звание? «Штабс-капитан», например…

– Ты еще скажи – «Овечкин»…

Луч, исходящий с трошкиного лба, затрясся от мелкого смеха.

– Чудак ты! – отмахнулся Павел. – Лучше – свети!

– А что же тогда означает «хра…»? – спросила Даша.

– Вот именно, – пробурчало из-под фонаря.

Павел почесал затылок.

– Ну… если предположить – пластинка от наградного оружия, то… То, возможно – это часть слова «За храбрость»!

– Во даешь! – выдохнул Трофим. – И что получается?

– А тогда и получается: «За храбрость штабс-капитану Дунк. Ю. 1918 год».

Наступила тишина. Трофим щелкнул выключателем фонарика, и на лицах друзей вновь запрыгали блики костра.

– Однако слишком складно… – выдавил наконец Трофим. – Ладно! Давай пластину. Нехай Васильич разбирается… Это по его части…

Когда находка была водворена на прежнее место, он вздохнул:

– А и в правду говорят – гнилое место… Может, и действительно – штабс-капитан какой был…

Дарья встрепенулась:

– А, может, действительно… это его… на берегу…

Парни разом посмотрели на нее. Трофим встал.

– Может, и его… Только надо на боковую…

Он повертел головой и, принюхиваясь, несколько раз потянул носом.

– Поутру погода, кажись, попортится… Айда, укладываться, что ли… Только прибрать надо. Иначе ночью здесь «хоровод» будет.

– Это какой? – не понял Павел.

– Простой – тварь всякая пировать придет. Мыши там, а кто и крупнее.

Даша брезгливо передернулась.

– Да не бойсь! Дело привычное… Продукты в ящиках; в палатке им ничего не станется…

Павел проснулся внезапно. От страшного сна… Чья-то пугающая тень… Нет, даже не тень, а отчетливый черный силуэт кого-то в черном плаще… И не в плаще – в каком-то широком длинном платье с балахоном… Лица не видно, но он уверен, что это была женщина – пожилая, в шляпе… Шляпе? Да, в шляпе… с широкими полями… Она удаляется по поляне, а он почему-то идет за ней, по мягкой траве, и пытается понять, куда его ведут… А потом? Павел поморщился. Потом показалась Даша, она шла впереди, вслед за женщиной… Он звал ее, но она, изредка оборачиваясь, все шла и шла, а он никак не мог их догнать… Вот они оказались в конце поляны, прошли на мыс… Даша пропала. Внизу журчит вода… Женщина остановилась, стала оборачиваться и… он проснулся…

Павел слышал, как лихорадочно билось сердце; он приподнял голову, прислушался – тихо… Кажется, стало спокойней. Вдруг словно пронзило током: рядом, за тонкой брезентовой стенкой, послышался совершенно отчетливый вздох! Павел замер; кто-то вздохнул вновь – громче, печальнее… В темноте он почувствовал, что рука Даши зашарила по его спальнику.

– Паша… – прошептала она. – Слышишь?

– Слышу, – прошептал Павел.

Они прислушались. Ни звука… И вдруг – шорох! Через мгновение вновь, чуть дальше, у реки.

– Ты слышишь! – Даша испуганно приподнялась.

– Спите, черти! – пробубнил сонный голос Трошки. – Зверь это…

Сказал и засопел, словно говорил во сне…

Глава 3

Брюс был прав: к приезду Круглова все к выполнению задания было готово – люди подобраны, снабжены продуктами и даже переправлены вместе с лошадьми в район «Лесного» – последнего пункта, куда доходила узкоколейка. По ней в город поставлялся лес. Круглову оставалось лишь получить четырехдневный паек, запастись картой, боеприпасами и получить документы, уполномочивающие его как командира особого отряда Губчека.

Заместителем Круглова, как и предсказывал Брюс, приказом председателя губернского Чрезвычайного комитета, был назначен Павел Калюжный – тот самый «сухарь» из приемной, которому Круглов мысленно подбирал «экзекуцию» на передовой. Он действительно оказался незаменимым парнем – без лишних слов организовал сбор к походу, подробно доложил о готовности отряда, ввел Круглова в непростую оперативную обстановку губернии. Последнее происходило уже вечером, в пустом полутемном кабинете. Они сидели за столом, друг против друга, склонившись над разложенной картой края.

Калюжный докладывал негромко, короткими, но емкими фразами рапорта. Круглов слушал внимательно, но не бесстрастно. Сводку о предполагаемом количестве на освобожденной территории дезертиров, бесчинствующих в районе бандах и уголовщине, процветающей в разоренных войной городах и деревнях, комэск выслушал, хмурясь, но сдержанно; лишь однажды из его уст вырвалось нечто, похожее на возмущение. Но когда замком упомянул, что к успехам Красной армии местные жители относятся далеко не однозначно – немало было и тех, у кого в колчаковской армии служили мобилизованные родные и близкие, – Круглов вдруг изменился в лице:

– Шкуры колчаковские! Контра недорезанная! – Кулак комэска, словно кувалда, потряс стол. – Бить их надо, а ты здесь докладки пописываешь – интеллигенция! Чем вы вообще занимаетесь!..

Ни один мускул Калюжного не дрогнул. Молча, с каменным выражением он смотрел на замелькавшую перед носом руку комэска, готовую схватиться за рукоятку шашки, и молча ждал, когда красный командир успокоится.

Через пару минут, потрясших комнату вулканом крутых выражений, Круглов выдохся. Глаза их встретились: Калюжный смотрел спокойно, с достоинством. Круглов смутился. В непонятном ему спокойствии он вдруг почувствовал волю и скрытую силу. Это вызвало уважение. Сопя, он опустился на стул:

– Ладно… К присутствующим это не относится…

Ночевать остались здесь же, в кабинете, на неизвестно откуда принесенных койках. Легли рано – еще не было двенадцати; вставать предполагалось в пять утра.

Но заснул Круглов не сразу. У противоположной стенки мерно сопел заместитель. «Странный парень, – думал Григорий, глядя в потолок. – Кажется, серьезный. Хоть из “интеллигентов”, но – поладим… Вот только его чертова неразговорчивость! За день так по душам и не поговорили, все по службе, да по-казенному… Хоть бы о себе рассказал, что ли! Только и узнал, что родители из докторов, да что колчаковцы казнили их за сочувствие красным. Оттого, видать, и замкнулся. Злой небось на беляков… Хотя и то ладно, в душу не лезет, да и о деле забыть не дает! Студент… Зря я все-таки на него наехал…»

Круглов отвернулся к стенке и закрыл глаза.

«Брюс говорил, что он “революционер со стажем”… Как может быть, матросы-папиросы? Большевик, что ли? Вот Брюс – большевик, из старых… По-всему видно. Сильный мужик, хоть и ростом не велик!»

И он подумал о неожиданном повороте судьбы, бросившей его на поиски неизвестного штабс-капитана; о Брюсе, говорившем о «задании республики», об ответственности, павшей на него, Круглова, о том доверии, которое надо оправдать во что бы то ни стало… «Расшибусь, но достану этого Дункеля! Из-под земли достану!» – мысленно поклялся Круглов.

Потом подумал, что все это неспроста – Дункель, поручение Брюса, Глуховка, Чалый, скорая, неожиданно наметившаяся встреча с матерью, младшим братом, родными местами… Григорий приятно потянулся…

Разбудила Круглова чья-то рука. Комэска открыл глаза.

– Пора, товарищ Круглов, – негромко сказал незнакомый голос. – «Фаэтон» уже у подъезда.

Григорий кивнул и приподнялся на локти: Калюжный натягивал гимнастерку.

– Пора так пора… – Круглов откинул одеяло и сел на край койки. Посмотрел в окно – было темно.

На запасном пути станции, под уныло светящемся фонарем, их ожидал фыркающий парами паровоз с прицепленным к нему одиноким вагоном. У подножек стоял военный, беседуя с пожилым машинистом, потирающим руки темной маслянистой тряпкой. Разглядев вышедших на свет людей, военный что-то сказал ему, и тот, кивнув, поспешил к паровозу.

– Готов? – не здороваясь, спросил Павел мужчину в шинели.

– Готов, – закивал тот.

– Кто-нибудь еще едет?

– Нет. Приказано вас одних.

Калюжный повернулся к командиру:

– Проходите, Григорий Михайлович, отравляемся…

Устроились в купе рядом с местом проводника. Круглов забросил мешок на верхнюю полку и прошел к окну. Едва опустил стекло, вагон дернулся; послышались скрежет колес, шипение вырвавшегося на свободу пара, длинный, заглушивший округу гудок, и тяжело, нехотя состав сдвинулся с места.

– Окно лучше закрыть – продует, – послышалось за спиной Круглова. Он обернулся: Калюжный деловито снимал шинель.

– В первый раз еду в пустом вагоне, матросы-папиросы, – усмехнулся комэска. – Как буржуй!

Он опустил стекло, за которым уже мелькали огни станции, и спросил:

– Сколько ехать? Помню – часа четыре?

– Четыре и будет. – Павел свернул шинель и подложил как подушку к стенке под окном. – Самое время поспать.

– Может, покурим?

– Нет, лучше спать.

Круглов сел напротив.

– Ты, что же, некурящий, матросы-папиросы? Что-то я ни разу не видал тебя с махоркой.

Калюжный стал укладываться:

– Некурящий. Ни разу и не пробовал.

– Эка какой чистенький, правильный весь… – съязвил Круглов, доставая кисет. – Неужто революционеры такими бывают?

– Бывают.

– И что же, «вождь мирового пролетариата» тож не курящий?

– Говорят, не курит…

– Быть того не может! – Круглов недоверчиво поглядел на растянувшегося заместителя и облизнул цигарку.

– Может, – ответил парень, закрывая глаза. – А курить лучше в тамбуре.

– Это чтобы тебя не обкурить?

Павел промолчал. Комэска достал спички.

– Ладно, уйду в тамбур. Ты только скажи мне, найдем мы этого чертового Дункеля, матросы-папиросы?

Глаза Калюжного вдруг открылись:

– Должны!

Цигарка замерла на губах Круглова. Он медленно вынул ее изо рта и тихо сказал:

– Вот это правильно, парень… Это я так спросил, для разговора…

Он встал и осторожно вышел в тамбур.

Когда вернулся, Калюжный уже спал. Круглов помаялся, раздумывая над задевшей за живое уверенностью зама, и под стук колес, сидя, задремал. Потом очнулся и, сняв шинель, улегся.

На станции К. их провели к платформе, с которой начиналась линия узкоколейки. Как и утром, у крохотной пыхтящей «кукушки» их поджидало двое – усатый машинист, одетый в короткую промасленную куртку, и молоденький красноармеец. Только на этот раз вместо теплого вагона к паровозику была прицеплена небольшая, соразмерная ему самому открытая платформа, похожая больше на огромное корыто. Они подошли ближе.

– Вы, что ли, пассажиры? – громко, чтобы его расслышали в шипении «кукушки», спросил усатый.

– Они, они, – ответил за пассажиров сопровождавший их комендант станции. – Давай, заводи, своего «ишачка»! Ваня, тулупы принес?

Последние слова уже предназначались стоявшему рядом красноармейцу. Тот встрепенулся:

– Я их того, уже на платформу…

– «Того, того», – передразнил комендант и объяснил: – Дорога неблизкая, верст шестьдесят. На открытом воздухе, того и гляди, продрогните. Так что оденьтесь сразу.

Они попрощались, перелезли через борт и, накинув комендантские тулупы, махнули машинисту: «Давай!»

Паровозик выпустил струю пара, словно набираясь сил, прокрутил с лязгом колеса, пробуя их силу, и медленно, почти незаметно тронулся с места. Комендант поднял руку, махнул несколько раз и по губам они прочли то, что уже не было слышно: «С богом!»

Круглов, уткнувшись в ворот тулупа, улегся поудобней вдоль борта и поглядел на Калюжного. Тот остался сидеть спиной к паровозу и молча смотрел на удалявшуюся станцию. Круглов усмехнулся и, скорее чтобы расшевелить молчуна, чем для дела, прокричал ему:

– До лесопилки доедем, а дальше как же? От нее до Глуховки еще верст шестьдесят. Мы-то с тобой как, пешком, что ли?

Калюжный ответил, не поворачивая головы:

– Наши лошадки уже там, я вам докладывал…

– Докладывал, помню… – разочарованно пробубнил под нос Григорий и подумал: «Ну и скучный же ты, холера! Слова лишнего не вытянешь, матросы-папиросы… Как с тобой бабы общаются? Хотя… такие для них надежней. Если в дружбе, конечно…»

Потом он задремал. Скорее заснул. Видно, много ночей он недоспал за свои четыре года войны – вот и клонило ко сну могучий организм каждый раз, как выпадала возможность… И спал он крепко, без сновидений, не замечая мелькавшей по обеим сторонам тайги…

Когда проснулся, Калюжный по-прежнему смотрел на рельсы, монотонно выплывающие из-за края «корыта» и, словно струйки, вытягивающиеся в тонкие серебряные полоски. Круглов приподнялся, отворотился от ветра и, распахнув тулуп, достал кисет. С трудом свернул на ветру цигарку, долго чиркал спичками, гаснувшими одна за другой и, наконец, прикурил.

– Какая она большая… – сквозь грохот колес донеслось вдруг до слуха Круглова. Он удивленно поворотил голову в сторону соседа и прокричал:

– Чего говоришь?

– Земля, говорю большая!

Григорий посмотрел вдаль, где сходились убегающие рельсы, озирнулся по сторонам и, усмехнувшись, покачал головой: во дает! Громко, чтобы быть услышанным, прокричал:

– Большая, студент, это точно!

– Скоро будем на месте! – послышалось вновь.

– Да, пора бы, матросы-папиросы, – буркнул Круглов и затянулся глубоко, с удовольствием…

На пустынной платформе их встречал молодцеватый, с отвислыми усами военный, запахнутый в скрипучую, стянутую ремнем кожаную тужурку. На голове, набекрень – такая же кожаная фуражка с огромной красной звездой, на боку – огромная кобура, которую, как шашку, он постоянно придерживал рукой, а в черных глазах – лихие искорки… Чекист помог сойти им с платформы и коротко, по-военному представился:

– Комвзвода Прокопенко.

– Командир нашего отряда – товарищ Круглов, – пропуская вперед начальника, пояснил Калюжный.

– Ясно, – кивнул комвзвода. – Товарищ командир, отряд в пятнадцать человек – за платформой. Построить?

– Как зовут-то? – спросил Круглов.

– Петром… Петр Васильевич.

– К выходу готовы?

– Готовы.

– Тогда – строй!

Прокопенко быстро поднес руку к козырьку и, повернувшись, поспешил к отряду.

Приняв рапорт, Круглов поздоровался, прослушал нестройное приветствие строя и стал медленно обходить шеренгу. Внимательно, словно откладывая в памяти, вглядывался он в лица представляющихся ему бойцов и про себя отмечал: хлопцы в основном молодые, крепкие, в добротной, хотя и не новой форме, хорошо вооружены. Смотрят прямо, решительно. Внешне – орлы! Вот только нюхали ли пороха?

Он остановился напротив двух чекистов, на вид старших его по возрасту.

– Красноармеец Свяцов, – негромко представился первый.

– Петрушин, – в тон ему доложил другой.

Круглов по очереди оглядел их.

– Воевали? – спросил он, обращаясь сразу к обоим.

В глазах Свяцова сверкнули лукавые искорки:

– А то как же, товарищ командир! Как полагается. Пришлось вшей покормить!

– И не один год! – добавил сосед.

Круглов сделал шаг назад и провел взглядом по строю:

– Остальные как же?

– Все здесь навоеванные, – пронеслось по строю.

– Так и есть, товарищ командир, – заверил Петрушин. – Все в отряде воевали, не смотрите, что безусые. Может, кто на фронте и рядом был…