Жизнь царя Гильгамеша. Художественная реконструкция шумер-ского эпоса. Часть II - Ливанские кедры Хумбабы.

ТИМУР КОШКАРОВ

ЖИЗНЬ ЦАРЯ ГИЛЬГАМЕША

Художественная реконструкция шумерского эпоса

ЧАСТЬ II

ЛИВАНСКИЕ КЕДРЫ

ХУМБАБЫ

2026

Тимур Кошкаров. Жизнь царя Гильгамеша. Художественная реконструкция шумерского эпоса. Часть II - Ливанские кедры Хумбабы.

Царь Гильгамеш, победитель Киша и строитель стен Урука, отправляется в далёкий Ливан за священным кедром для храма своего отца Лугальбанды.

Путь лежит через земли, где правят чужие боги: в Баальбеке жрецы Баала приносят в жертву младенцев, в городах плетутся интриги, а священный лес охраняет демон Хумбаба, чьё имя внушает ужас даже в Шумере. Вместе с наречённым братом Энкиду, ветераном Сабумом и коварным виночерпием Лугалзу Гильгамеш проходит через степи, солончаки и горные перевалы, сталкиваясь с предательством, политическими ловушками и собственной гордыней. Слава героя, вернувшегося с грузом кедра и захваченными рабами, оборачивается кровью на улицах родного города и гибелью брата.

Это история о цене власти и силе слова, о дружбе, которая оказывается крепче смерти, и о том, что даже полубог не всесилен.

Художественная реконструкция шумерского эпоса, основанная на древних источниках.

Сцена 01. Баальбек.

Настоящее время.

- До леса полторы седмицы, если держаться долины, - говорит проводник, указывая плетью на запад. - Но сначала Баальбек. Там камни стоят дольше, чем города Шумера.

Я киваю, не сбавляя шага. Посмотрим на местные камни. За два месяца пути из Урука мы повидали многое: реки, степи, горы, пустыни. Великий поход за ливанским кедром останется в памяти людей. Мы близки к цели. Уставший отряд заметно оживляется. Овчарка Шугеш, чувствуя общее воодушевление, носится вдоль каравана, растянувшегося по степи. Общая любимица везде получает угощение и ласку.

Я видел стены Урука, которые строил мой отец. Видел зиккурат Энлиля в Ниппуре. Камни - просто материал. Мы пришли сюда за кедром для храма Лугальбанды. Кедр - вот, что имеет цену. А камни… они и есть камни.

Идём по долине. Вокруг поля и дороги. Впереди, на возвышенности, вырастают очертания каких-то сооружений. То ли крепость, то ли город. Нет - что-то другое.

- Царь, - говорит подошедший Сабум. Его левая рука обрывается выше локтя грубой культей - ей он привычно придерживает край плаща. - Я слышал о Баальбеке. В походах Лугальбанды старики говорили: здесь жили боги до богов.

- Боги до богов, - повторяю я. - Ты сам слышишь, что несёшь?

Сабум не спорит.

Мы подходим к подножию холма. Шугеш бежит впереди, принюхиваясь. Энкиду идёт следом, бесшумно ступая босыми ногами. Лугалзу покачивается на осле. Ослабляет шнуровку на поясе - жарко. Вино в бурдюках нагрелось. Виночерпий не обращает внимания на камни.

Поднимаемся на плато.

Ветер бьёт в лицо – сухой и пыльный. Останавливаемся.

Сначала кажется, что глаза лгут.

Перед нами лежат исполинские глыбы, поставленные одна на другую так высоко, будто их поднимали не люди, а сами боги. Или те, кто был до них. Те, что играли со скалами, как дети с мокрой глиной. Я смотрю и не могу понять, что именно вижу. Не стены - нет. Стены бывают у городов. А это было иное: тяжёлое, древнее, неподвижное.

Три каменных блока наверху.

На высоте, которую трудно измерить взглядом.

Лежат так уверенно и аккуратно, словно им не требовались ни руки, ни усилия, ни время.

Трилитоны.

Если собрать всех мужчин Урука, они не сдвинут такую глыбу.

Кто её поднял на эту высоту?

Зачем?

Выше стен Урука.

Это насмешка богов.

Кто это сооружал?

Это не те боги, которых просят об урожае или плодовитости скота. Такие не слушают молитв. Они просто есть. Для создателей сего мы, смертные - ничто. Иной масштаб.

Трилитоны казались частью мироздания, поправшей саму землю. Наверное, появились здесь задолго до того, как первый шумерский царь воткнул копьё в ил Евфрата.

Я считаю шаги вдоль ближайшего блока: тридцать пять. Измеряю ширину - восемь шагов. Высота - три моих роста.

Не кусок неотёсанной скалы.

Края ровные, углы прямые.

Между блоками почти нет зазора - лезвие ножа не проходит.

Камни вырезаны с точностью, которой позавидовал бы лучший резчик по лазуриту в мастерских Ниппура.

Они слишком большие. Это неправильно. Камень не может быть таким большим. Он не должен быть таким большим.

Запрокидываю голову, смотрю вверх. Вершина уходит в небо - не могу охватить её взглядом.

Я знаю вес глины.

Двенадцать мин - сырой кирпич. Восемь - обожжённый.

Знаю, сколько рук нужно, чтобы поднять базальтовую плиту в три локтя: двадцать четыре, если нести на шестах, и тридцать, если тащить волоком по мокрым доскам.

Я закладывал фундамент храма Лугальбанды. Клал стены Урука - тридцать локтей толщиной, обожжённый кирпич на битуме, с дренажными каналами через каждые сто шагов. Думал, что знаю всё про камень.

Я не знал ничего.

Отхожу на двадцать шагов, чтобы охватить сооружение взглядом.

Снова считаю. Тридцать пять. Восемь. Три. Все правильно.

Начал прикидывать. Базальтовая плита в три локтя длиной, в два шириной и в пол-локтя толщиной - это десять волов, если тащить по мокрым доскам. А этот камень? Я считал в уме - числа разбегались, как овцы от льва. Тысяча волов? Две? Три? Это по ровному. А сюда - в гору. По камням. Через долину.

Какие канаты не лопнули бы?

Какие леса выдержали бы?

В Уруке нет таких канатов.

В Уруке нет таких лесов.

В Уруке нет столько волов.

Но камень стоит. Лежит в основании храма.

Главная терраса протянулась примерно на сто пятьдесят шагов. Рядом сооружения поменьше, такие же величественные. Храмовый комплекс раскинулся на плато, как небольшой город. Обитель исполинов.

Подходит Энкиду. Не говорит ни слова. Кладёт ладонь на камень. Никогда не видел, чтобы он так волновался. Стоит, затаив дыхание.

- Кто построил такое? - спрашивает меня.

- Не люди, - отвечаю я.

Сажусь на землю рядом с блоком. Солнце высоко над долиной Бекаа. Тени от камней ложатся коротко, будто осторожно.

Храм Лугальбанды. Мои стены. Мои планы.

Глина. Детская игра в строителя.

Я бог на две трети. Победил врагов Урука. Не склонился перед могуществом Инанны. Отправился за кедром, будто весь Ливан обязан уступить мне путь.

Теперь чувствую, что вошёл не в страну, а в преддверие силы, которой не приказывают. Здесь строили не для защиты от людей. Здесь строили для тех, кто распоряжается громом, бурей, судьбой и теми силами, о которых в Уруке говорят только шёпотом. Слова тут не имеют смысла.

Мой замысел был велик лишь до этого мгновения. Теперь вижу - мы бросили вызов силам, которые не в состоянии понять.

Слышу голоса.

За поворотом - люди. Десятки, может, сотни. Паломники. Идут босиком, в грубых одеждах. С дарами в руках: глиняные сосуды, ткани, козы на привязи. Некоторые поют низкими, гортанными голосами, на незнакомом языке. Другие молчат, глядя перед собой с выражением покорности. Как овцы, идущие на жертвенный алтарь.

Прижимаюсь к стене и наблюдаю.

Впереди процессии - жрецы.

Длинные тёмные балахоны.

Лица скрыты масками.

Не человеческими.

Маски звериные. Бычьи.

С рогами и открытыми пастями. Глаза - из полированного обсидиана - в нем отражается солнце. Курильницы в руках.

Дым стелется по земле, обвивая ноги паломников.

Один из жрецов останавливается. Поворачивает голову - медленно, как сова. Маска смотрит прямо на меня.

Не шевелюсь.

Жрец отворачивается и идёт дальше. Процессия скрывается за колоннадой.

Выдыхаю.

Иду за ними.

Не из любопытства - из необходимости.

Я пришёл в их земли за кедром. Нужно понять, что это за люди. Какие боги здесь правят. Чьи жрецы держат власть.

За колоннадой открывается двор. В центре - алтарь. Каменный, как всё здесь, не серый, а тёмный, почти чёрный. Базальт? Нет, другое. Подхожу ближе. Поверхность алтаря испещрена желобками, сходящимися к центру.

Я знаю, для чего такие желобки.

Кровь.

Опускаю пальцы в желобок. Камень тёмный не от породы. Он пропитан. Год за годом, век за веком, тысячи лет - кровь впитывалась в него, пока он не стал чёрным.

Отдёргиваю руку.

Ладонь липнет.

Нет - показалось.

Камень сухой.

Ощущение неприятное.

Осматриваю двор. Паломники стоят на коленях. Жрецы в масках двигаются среди них, касаясь голов. Шепчут что-то. Некоторые паломники плачут. Другие смеются. Третьи сидят, отрешённо глядя в никуда.

Это не храм. Это пасть.

В глубине комплекса - вход.

Низкий.

Приходится наклониться.

За входом - коридор.

Стены смыкаются над головой. Свет - из редких щелей в потолке.

Шаг. Второй. Третий.

Дыхание сбивается. Стены - слишком близко. Потолок - слишком низко. Воздух - тяжёлый, стоячий, с запахом сырости и чего-то старого. Очень старого.

Разворачиваюсь и выхожу. Быстро. Почти бегом.

На воздухе останавливаюсь. Упираю руки в колени. Дышу. Раз. Два. Три.

Мой стражник, оставшийся у входа, бросается ко мне:

- Царь?

- Отойди.

Он отходит.

Выпрямляюсь. Лицо - как щит. Сабум учил меня этому. «Царь не должен показывать слабость. Ни страх, ни гнев, ни усталость. Лицо - как щит».

Это место - старше моих страхов. Оно было здесь, когда мои предки ещё лепили глиняные хижины. Оно будет здесь, когда время сотрет стены Урука. Это место не знает моего имени и не хочет знать. Я - просто пыль на его поверхности.

◆ ◆ ◆

Солнце клонится к закату. Тени удлинились, камни кажутся ещё больше - будто с наступлением сумерек они растут. Паломники частью расходятся, частью устраиваются на ночь - стелят циновки прямо на землю, заворачиваются в плащи, ложатся.

Мои воины разбивают лагерь у подножия, никто не разводит костров. Ждут меня.

Стою у трилитона, смотрю на запад. За горами море, которого я не видел. В горах Хумбаба, хранитель кедрового леса. В Шумере о нём рассказывают такое, что у детей седеют волосы. Его голос - гром, его дыхание - огонь, его лицо - смерть. Я смеялся над рассказами. Теперь, стоя под этими глыбами, понимаю: древние силы не шутят.

- Ты далеко от дома, строитель.

Голос - за спиной. Тихий. С акцентом.

Я оборачиваюсь.

Паломник. Пожилой, с обветренным лицом, в потрёпанной одежде. Сидит на валуне спокойно, будто ждёт меня.

- Что ты обо мне знаешь? - спрашиваю я.

Он улыбается. Криво. Без зубов справа.

- Ты смотришь на камни, как человек, который привык строить. Ты трогаешь их, будто не веришь, что они настоящие. Ты один. Жрец не бывает один. Воин - тоже.

Я не отвечаю.

- Ты из Шумера? - спрашивает он.

- Из Урука.

Он кивает, будто это что-то значит.

- Урук. Город стен. Я слышал. Говорят, ваши стены видны с гор.

- Говорят неправду. С гор видны только зиккураты.

Смеётся. Коротко. Сухо.

- Ты прав. Стены видны только тем, кто стоит под ними. Зиккураты - тем, кто далеко. В этом разница между защитой и величием.

Он указывает на трилитоны.

- Хочешь знать, кто их сюда положил?

- Хочу.

Он качает головой.

- Никто не знает. Может, боги. Может, великаны. Может, земля обнажила, как кости из раны.

Он поворачивается, чтобы уйти.

- Постой, - говорю я. - Расскажи мне о Баале.

Паломник останавливается. Смотрит на меня долго, внимательно. Кивает.

- Садись, строитель. Расскажу. Но знай: Баал - не тот бог, к которому ты привык. Он не принимает молитв. Он принимает кровь.

Сцена 02. Кедровый голод.

Урук. Шесть месяцев назад.

- Второй месяц, Шум… второй месяц я наблюдаю всё ту же картину: строительство храма топчется на месте. Ничего не сделано. Даже рабочих ты перевёл на другие участки. - Гильгамеш указал на недостроенные конструкции.

- Великий царь, я неоднократно докладывал: кедр заканчивается, привозят мало, строим много. Меня не слышали. Вот результат.

- Лугалзу, что у нас с поставками кедра? Агга как объясняет перебои?

Лугалзу достал из-за пояса глиняную табличку, смахнул пыль и углубился в чтение.

- Вот в прошлом месяце привезли два ствола, - сказал он с невозмутимым видом.

- Два ствола! - Шум развел руками, испачканными в глине. - Мне нужно перекрывать первый ярус, а он мне: два ствола. Я даже ворота не сделаю из них. Мне нужно пятьдесят стволов!

Гильгамеш взял табличку из рук Лугалзу и сам прочитал запись.

- Почему два? Сколько стволов в месяц нам отгружал Киш год назад?

Лугалзу достал ещё одну табличку.

- Год назад, в это же время, нам было отгружено четырнадцать стволов.

- А почему сейчас два?

- В прошлом году Киш отгружал кедр из накопленных запасов. Сейчас они закончились. То, что привозят купцы с Ливанского хребта, сразу идёт к нам. Склады Киша пусты, - отрапортовал Лугалзу, спрятал табличку и отпил из кубка.

- Не забывай, великий царь, что часть кедра идёт на ремонт стен. Вопрос безопасности, - заметил Шум.

- Я помню. - Гильгамеш махнул рукой. - Кедр нельзя чем-то заменить? Пальмой, например?

- Я знаю отличную рощу! - оживился Энкиду, до этого молча сидевший на корточках. - Там пальмы - заглядение, прямые, одна к одной.

Шум посмотрел на него с нескрываемым презрением, потом перевёл взгляд на Гильгамеша.

- Не говори глупостей, царь.

Неслыханная дерзость! Сабум, стоящий тут же, положил единственную руку на рукоять меча. Внезапная тишина прервала ход беседы. Шум понял, что сказал лишнего, и опустил глаза.

- Прошу меня простить, великий царь. Я совершенно не то имел в виду. Пальма, конечно, подойдет для навесов и загонов для скота. Так что, степной мальчишка, - он повернулся к Энкиду, пытаясь увести разговор в сторону, - бери людей и иди рубить пальму. Это хорошая идея для хлева. Но своды храма из неё не сделать. Нам нужен кедр.

Разговор вернулся в исходную точку.

Гильгамеш не стал карать советника за дерзость - мысли были заняты другим.

- Сейчас Агга поставляет нам кедр как дань. Если мы освободим его от этой повинности и начнём платить за лес серебром, может быть, жадность подстегнёт его рвение?

- Ничто так не подстегивает рвение, как страх потерять трон, а с ним и голову, - Нинсун незаметно подошла к спорящим мужчинам. - Эта проблема возникла не сегодня. С нехваткой кедра бился и твой отец, и цари Эблы, и цари Эмара. Поэтому он такой дорогой. Пробовали и цены повышать, и своих людей к северным купцам отправляли - всё впустую. Существенно нарастить поставки не удаётся. Приходится подстраивать ход строительства под имеющийся объём.

Гильгамеш почтительно склонил голову перед матерью, но не отступил.

- Если есть кедровый лес, почему нельзя послать больше лесорубов?

Сабум сплюнул и нехотя выдавил из себя:

- Хумбаба.

- Кто? - Гильгамеш нахмурился.

- Хумбаба сторожит лес. Он не позволяет рубить кедры. За ослушание - смерть. Люди боятся.

Гильгамеш не знал, как реагировать: гневаться или смеяться.

- Ты хочешь сказать, что страшилка из детских сказок не даёт нам достроить храм?

- Я хочу сказать, что мертвые лесорубы - это не сказка, - отрезал Сабум. - И сделал это Хумбаба. Так говорят те, кто выжил.

- Мама…

Нинсун пожала плечами.

Лугалзу углубился в табличку. Шум своим упрямым видом давал понять: будет кедр - будет храм.

- Я скажу, что нужно сделать, - глухо произнес Энкиду.

Он встал. Рука легла на кремневый нож.

- Нужно идти в Ливан. Я убью этого Хумбабу.

Шум фыркнул.

- Два - три месяца пути в одну сторону, молодой человек. Если налегке. Ни один купец не проходит этот путь целиком - каждый участок ведут свои люди, из поколения в поколение. Кто-то на реке, кто-то в степи, в горах, в пустыне. А ты, юноша, кроме тростниковых зарослей, ничего в жизни не видел.

- Ты, безусловно, прав, Шум, - царь задумчиво посмотрел на недостроенный храм. - Но и ты прав, Энкиду. Одними разговорами мы ничего не добьёмся. Если Хумбаба - лишь сказка, мы развеем страх. Если нет - наш долг защитить людей от чудища.

Гильгамеш обвел взглядом собеседников.

- Где сейчас строители, Шум?

- Строители трудятся на стенах. Там пока можно обойтись без кедра. Не буду же я их кормить просто так.

- Это хорошо, что люди при деле, - продолжил Гильгамеш. - Пора и нам заняться делом, а не только болтовней. Мы идем в Ливан. Небольшим отрядом. Посмотрим, кто там на самом деле сторожит лес. Всех жду завтра в это же время - с предложениями по походу.

Сцена 03. Культ Баала.

Баальбек. Настоящее время.

Паломник говорит без жреческого напева, без заклинаний. Как человек, объясняющий, почему восходит солнце.

Баал даёт дождь - и рождается хлеб. Баал даёт плодородие - и плодится скот. Баал даёт силу - и города побеждают врагов. Без него - засуха, голод, смерть.

Я слушаю и киваю. Это понятно. Любой храм скажет то же самое: без нашего бога вы погибнете. Разница лишь в именах.

- В моих землях, - осторожно вставляю я, - громом владеет Адад. Дождём - тоже. Он даёт урожай, если ему угодно.

Паломник смотрит на меня с выражением, которое можно назвать жалостью.

- Адад... - повторяет он. - Я слышал это имя. Тень Баала. Отражение в луже. Баал сражался с Мотом, пожиравшим людей, и самим Ямом, любимцем Эля, который хотел затопить землю. Он победил их и подарил людям дождь. Те, кого вы называете богами, лишь слабые отблески Баала. Если бы Адад был богом, его камни стояли бы здесь, а не ваши глиняные кучи вдоль Евфрата.

Стоило бы рассердиться. Но я пришёл сюда не для того, чтобы спорить.

- Разве не люди установили эти камни? - спрашиваю я, оглядываясь на гигантские глыбы. - Потом, кровью, лебёдками и терпением. Люди везде одинаковы.

Паломник грустно улыбается. Так улыбаются ребёнку, который говорит, что звёзды - это масляные лампы, подвешенные к небу.

- Ты не понимаешь, о чём говоришь, - мягко отвечает он. - Ну скажи мне: разве такие камни смогли бы поднять люди, если бы Баал не дал им сил? Разве смогли бы они высчитать, как положить эти глыбы одну на другую, чтобы они не сдвинулись за сотни лет, если бы Баал не продиктовал им размер? Ты строишь стены горожанам. Мы строим жилище богу. Разница - как между ремеслом и чудом.

- Сколько тысяч рабов легло в основание этих стен? - не удерживаюсь я от едкого замечания. - Силы им придавала плеть?

Мой сарказм остаётся непонятым.

- Здесь нет рабов, чужестранец. И нет тирана. Эти камни поставили свободные руки. Те, кто хочет, чтобы дождь пришёл, а солнце не сожгло посевы. Те, кто хочет, чтобы их стада не дохли от мора, а жёны рожали сыновей.

Я усмехаюсь про себя. Рабы, не сознающие своей участи, - ещё и глупцы.

Паломник продолжает, переходя к сути:

- Всё, что есть у людей, изначально принадлежит Баалу. Люди лишь держат это в руках, пока он позволяет.

- И что он требует взамен? - спрашиваю я.

- Почитания. Праздников. Жертв.

- Животных?

- Козлов, быков, овец. Когда просишь о малом.

- А когда о великом?

Паломник поворачивается ко мне всем телом. Его взгляд становится внимательнее.

- Когда просишь о великом - отдаёшь великое.

- Что значит «великое»?

Он молчит, словно решая, стоит ли говорить дальше. Потом указывает рукой в сторону храма:

- Видишь женщину у входа? С ребёнком на руках?

Я смотрю. Женщина в сером, младенец на руках. Она качает его и тихо напевает.

- Её муж был нищим, - говорит паломник. - У них не было ни зерна, ни козы. Они поклялись Баалу: если он даст им детей и хлеб, они отдадут ему младенца. Баал дал. Теперь у них полон двор детей, а в амбаре зерно. Теперь она принесла своего ребёнка на алтарь.

Мне кажется, я ослышался. Или не понял. Может, местный диалект искажает смысл?

- Что значит: на алтарь?

- Мальчика принесут в жертву Баалу, а его прах закопают в основании храма, - говорит паломник спокойно, словно обсуждает виды на урожай.

Я жду, что он добавит: жрецы заставили. Или: старейшины велели. Или: голод загнал. Что-нибудь такое, что укладывается в мою картину мира.

Он ничего не добавляет.

- Её заставили, - говорю сам. Не вопрос. Утверждение.

Паломник качает головой.

- Никто не заставляет.

- Жрецы…

- Жрецы принимают. Не загоняют копьём. Не тянут за верёвку, как скотину. Мать сама несёт. Отец сам ведёт за руку.

Я чувствую, как сужается мой правый глаз. Солнце бьёт в лицо, но дело не в солнце.

- Мать несёт собственного ребёнка на смерть, - проговариваю я, - и ты хочешь, чтобы я поверил, что она делает это добровольно?

- Не добровольно. По вере.

- В чём разница?

Он смотрит на меня, будто я спрашиваю, в чём разница между водой и сухой землёй.

- Добровольно - это когда тебе хочется. Вера - это когда ты знаешь. Младенец чище любого воина, павшего в бою. Воин сам взял меч, а младенец чист. Его кровь - самая сильная вода для пересохшей земли.

Он проводит рукой по камню рядом с собой:

- Наши отцы рассказывали: пока под эти камни не легло тело младенца, стены рушились. Камни сползали, как мокрая глина. Старший жрец принёс в жертву ребёнка из самого знатного рода и положил его под крайний камень. Только тогда Баал принял жилище и позволил камням стоять.

Потому и сейчас, когда мы зарываем урну с прахом младенца у подножия стен, мы «кормим» основание дома Баала, чтобы он не оставил его.

Слова застревают у меня в горле. Что я могу сказать? Что это ложь? Для меня - да. Для той женщины - нет. И есть главное, чего я не могу допустить: она верит. Она действительно верит.

- А если она не хочет? - спрашиваю я. - Если мать отказывается?

- Она отказывает не Баалу. Она отказывает своему ребёнку. Обрекает на жизнь в этом мире, где голод, болезни, война. А могла бы посадить его, как зерно, в ладонь бога.

- Это безумие.

Паломник не обижается. Он даже не вздрагивает.

- Ты так думаешь, потому что твои боги слабы, - говорит он спокойно. - Они просят козла и довольствуются этим. Баал берёт сына. Посмотри на поля за холмом. Зелёные? Да. А в землях тех, кто забывает Баала, они чёрные, как пепел. Я знаю одного человека, который поклялся отдать первенца, если пойдёт дождь. Пошёл дождь - и он спрятал сына. В следующем году небо стало медным. Дети ели корни, пока не падали. Тогда он сам привёл мальчика к алтарю. В тот же день пошёл дождь.

Через какое-то время он продолжает:

- Ты мыслишь, как купец: отдать - получить. Но Баал не торгуется. Баал берёт. Он - хозяин. А хозяин может взять то, что ему принадлежит. Ты даёшь ему зерно на празднике? Даёшь. Ты даёшь ему масло и вино? Даёшь. Но всё это - не ты. Зерно вырастет без твоей помощи, если Баал пошлёт дождь. Вино сделают руки, но виноград даёт земля. Единственное, что человек может назвать своим, - созданное его любовью. Его дитя. Хотя и оно - от Баала, но человек отдаёт его добровольно, и это единственный дар, который имеет цену для бога.

Я молчу. Смотрю на каменный блок, возвышающийся над нами, и пытаюсь представить, как под ним лежит урна с прахом. Младенец. Мать, которая положила его туда. Отец, который привёл их сюда. И всё это - не по принуждению. Добровольно.

Я знаю людей. Знаю, как они трусливы и жадны, как цепляются за жизнь.

Храмы Урука держатся на страхе прихожан и жадности жрецов. Но если бы Нинсун или Инанна потребовали от урукской матери ребёнка, город вспыхнул бы бунтом. Матери разорвали бы жрецов голыми руками. Отцы погибли бы, защищая своих детей.

Это закон. Закон крови, закон природы, который я, на две трети бог, понимал лучше любого смертного.

Но здесь этот закон отменён. Здесь мать отдаёт ребёнка на заклание ради благополучия. Прикрывается верой. Или действительно верит?

Где любовь? Привязанность? Самопожертвование?

Я пытаюсь научиться этому у Энкиду. Научиться быть счастливым. Хочу, чтобы жители Урука были счастливы.

Здесь всё иначе. К чему стремятся они? Дожить до следующего урожая? Зачем, когда свою любовь отдали на заклание?

Как будто отвечая на мои мысли, паломник продолжает: