Мертвые души. Том второй: Реконструкция по черновикам Гоголя

Двор был чист, как паркет. Чичиков даже оглянулся на свои сапоги — не наследил бы.

— Хорошо живёт, — прошептал он, соскакивая с брички. — Очень хорошо. С таким и дела иметь приятно.

На крыльце его встретил камердинер — не какой-нибудь Петрушка в нечищеных сапогах, а человек высокий, в сюртуке с позолоченными пуговицами, с лицом таким важным, что любой губернский предводитель позавидовал бы. Чичиков оробел — того и гляди, спросит бумаги какие-нибудь или рекомендательные письма. Но камердинер молча поклонился, принял шинель и повёл гостя в кабинет.

Генерал Бетрищев сидел в атласном малиновом халате. Да не просто сидел — восседал. Это было не кресло, а трон, хотя и обитый простым сафьяном. Сам же генерал поражал величественностью: лицо мужественное, открытый взгляд, большие усы с проседью и такие же бакенбарды, стрижка на затылке низкая, под гребёнку, а шея — толстая, широкая, называемая в три этажа, то есть три складки с трещиной поперек.

«Как бишь его? — подумал Чичиков, пятясь в поклоне. — Ах да, двенадцатый год. Он из тех, которые двенадцатый год нюхали».

И, наклоня голову набок, расставив руки на отлёт, словно собирался приподнять поднос с чашками, он изумительно ловко нагнулся всем корпусом — ни дать ни взять чиновник, который подаёт прошение самому государю, — и произнёс:

— Счел долгом представиться вашему превосходительству. Питая уважение к доблестям мужей, спасавших отечество на бранном поле, счел долгом представиться лично вашему превосходительству.

Генерал, которому явно понравился такой приступ, сделал милостивое движение головой. Это движение было так величественно, что Чичикову захотелось сделать шаг назад, но он удержался.

— Весьма рад познакомиться. Милости просим садиться. Вы где служили?

Чичиков сел в кресло — не посередине, чтобы не показаться нахальным, и не у края, чтобы не показаться робким, а так, чуть наискось, ухватившись рукой за ручку, что придавало ему вид человека основательного, привыкшего к присутствию.

— Поприще службы моей, — начал он плавно, — началось в казённой палате, ваше превосходительство. Дальнейшее же течение оной продолжал в разных местах: был и в надворном суде, и в комиссии построения, и в таможне. Жизнь мою можно уподобить судну среди волн, ваше превосходительство. На терпении, можно сказать, вырос, терпением воспоен, терпением спелёнат, и сам, так сказать, не что другое, как одно терпение. А уж сколько претерпел от врагов — так ни слова, ни кисти, ни краски не сумеют передать. Теперь же, на вечере, так сказать, жизни своей, ищу уголка, где бы провесть остаток дней. Приостановился же покуда у близкого соседа вашего превосходительства…

— У кого это? — спросил генерал, и бровь его чуть дрогнула.

— У Тентетникова, ваше превосходительство.

Имя это произвело действие. Генерал поморщился — не то чтобы сердито, но так, как морщатся от кислого чаю, которого не ждали.

— Тентетников? — переспросил он. — Ах да, сосед. Что ж он?

Чичиков мгновенно оценил положение. Тентетников сам говорил ему о размолвке. Значит, нужно не защищать, а оправдывать. Нужно, чтобы генерал почувствовал себя великодушным.

— Он, ваше превосходительство, весьма раскаивается, — сказал Чичиков, понизив голос до доверительного полушепота. — Весьма. В том, что не оказал должного уважения… к заслугам вашего превосходительства. Не находит слов. Говорит: «Если бы я только мог чему-нибудь… потому что точно, — говорит, — умею ценить мужей, спасавших отечество».

Генерал смягчился. Это было видно по тому, как усы его перестали топорщиться и легли ровно, будто приглаженные.

— Помилуйте, что ж он? — сказал генерал, и голос его из басовитого сделался почти отеческим. — Да я ведь не сержусь. В душе моей я искренно полюбил его и уверен, что современем он будет преполезный человек.

— Совершенно справедливо изволили выразить, ваше превосходительство, — подхватил Чичиков. — Истинно преполезный человек. Может побеждать даром слова и владеет пером.

— Но пишет, я чай, пустяки какие-нибудь? Стишки? — спросил генерал с лёгкой усмешкой.

Тут-то Чичиков и попался.

Почему — он и сам не мог бы объяснить. То ли оттого, что генерал смотрел на него так открыто, то ли от желания придать своему соседу побольше весу в глазах важного человека, то ли просто язык, как это часто бывало с Павлом Ивановичем в минуты волнения, забежал вперёд разума. Но он сказал:

— Нет, ваше превосходительство, не пустяки… Он что-то дельное пишет… историю, ваше превосходительство.

Генерал поднял бровь. Усы снова топорщились — теперь уже от любопытства.

— Историю? О чём историю?

Чичиков запнулся. Но отступать было поздно. И, чтобы придать предмету побольше важности — потому что перед ним сидел генерал, — он брякнул:

— Историю о генералах, ваше превосходительство.

— Как о генералах? О каких генералах?

— Вообще о генералах, ваше превосходительство. В общности. То есть, говоря собственно, об отечественных генералах.

Сказав это, Чичиков чуть не плюнул сам в себя. «Господи, — подумал он, — что за вздор такой несу! Какая история о генералах? Что я, с ума сошёл?»

Генерал же, напротив, заинтересовался. Он даже подался вперёд, и халат его собрался в тяжёлые складки, похожие на мундирные.

— Извините, я не очень понимаю… Что ж это выходит? Историю какого-нибудь времени или отдельные биографии? И притом всех ли, или только участвовавших в двенадцатом году? — спросил генерал, и в голосе его прозвучало то особенное, живое любопытство, которое бывает у ветеранов, когда речь заходит об их молодости.

— Точно так, ваше превосходительство, участвовавших в двенадцатом году, — выпалил Чичиков, а сам подумал: «Хоть убей, не понимаю, что говорю».

— Так что ж он ко мне не приедет? — сказал генерал, и лицо его приняло даже оттенок обиды. — Я бы мог собрать ему весьма много любопытных материалов.

— Робеет, ваше превосходительство, — нашёлся Чичиков. — Весьма робеет.

— Какой вздор! Из-за какого-нибудь пустого слова. Что между нами произошло? Да я совсем не такой человек, — генерал даже рукой махнул, показывая, как он далёк от злопамятства. — Я, пожалуй, к нему сам готов приехать.

— Он к тому не допустит, он сам приедет, — поспешно сказал Чичиков.

И подумал в себе: «Слава богу, выкрутился. А история с генералами — потом как-нибудь само собой рассосётся. Главное, что генерал смягчился».

Он уже хотел было перейти к делу — к той осторожной, обтекаемой речи, в которой намеревался закинуть удочку насчёт ревизских душ. Но в эту самую минуту в кабинете послышался шорох.

Тихий, лёгкий шорох, будто мышь пробежала по паркету. Чичиков обернулся.

Ореховая дверь резного шкафа, который он принял было за обыкновенную мебель, отворилась сама собой. И на отворившейся обратной половине её, ухватившись рукой за медную ручку замка, явилась фигурка.

Такой встречи Чичиков не ожидал.

Если бы в тёмной комнате вдруг вспыхнула прозрачная картина, освещённая сзади лампою, и та бы не поразила так, как это живое, светящееся изнутри создание. Девушка — нет, не девушка, а почти ещё дитя, хотя и с тем особенным выражением в лице, которое бывает у тех, кто рано начал думать. Тоненькая, светленькая, с русой косой, уложенной вокруг головы, в простом белом платье с голубой ленточкой. Глаза серые, большие, глядящие прямо и смело — так, что Чичикову на мгновение стало не по себе, будто его заглянули в самую душу и увидели там всё, что он прятал.

— Уленька! — сказал генерал, и голос его из властного превратился в нежный, почти виноватый. — Ты зачем?

— Я за книгой, папенька, — ответила она голосом чистым и звонким, как ручей, который пробился из-подо льда. — Ты сказал, что я могу взять любую.

Она сделала шаг из-за шкафа — и Чичиков увидел, что в руках у неё уже была книга. Старинная, в кожаном переплёте, с медными застёжками.

— Книги? — переспросил генерал, и в голосе его послышалось что-то похожее на виноватость. — Ах да, книги… Но ты погоди, Уленька, у нас гость. Павел Иванович, рекомендую: дочь моя, Ульяна Михайловна.

Улинька — он назвал её так, будто сам не заметил, что сказал уменьшительное имя, — сделала лёгкое, но не жеманное приседание. Чичиков поклонился с той особенной утончённостью, которую он приберёг бы для графини, если бы когда-нибудь с графиней обедал.

— Очень приятно, — сказал он. — Очень, очень приятно. Я уже наслышан о вас, Ульяна Михайловна.

— От кого же? — спросила она просто, безо всякого кокетства.

Чичиков запнулся. Сказать «от Тентетникова» было бы неосторожно — генерал хоть и смягчился, но мало ли что. Сказать «от других» — неправда. Он что-то промычал и перевёл разговор на книгу.

— По-французски изволите читать? — спросил он, разглядев корешок.

— По-русски, — ответила Улинька. — Здесь, у папеньки в библиотеке, много русских книг. Только они всё больше военные. А мне бы хотелось…

Она не договорила. Потому что генерал вдруг поднялся с кресла — поднялся с той лёгкостью, какой от его комплекции никак нельзя было ожидать, — и взял дочь за плечи.

— Ступай, Уленька, — сказал он. — Мы с гостем поговорим. После обеда увидимся.

Она послушно кивнула — но прежде, чем уйти, взглянула на Чичикова ещё раз. Взглянула пристально, как будто спрашивая: «А что вы на самом деле здесь делаете?» И исчезла так же бесшумно, как и появилась.

Чичиков вытер лоб платком. «Ну и ну, — подумал он. — Вот это девица. Умница. И хороша — не то чтобы ярко, не то чтобы броско, а так, что глаз не оторвать. И этот взгляд… Он, кажется, видит насквозь».

Однако дело есть дело. И Чичиков, собравшись с духом, начал осторожно подводить разговор к тому, ради чего он, собственно, и приехал. Не напрямик, конечно. Сначала — о хозяйстве, о порядке, какой наблюдается у генерала. Потом — о том, что в нынешнее время всякий помещик должен быть осторожен, потому что ревизия не за горами. Потом — о том, что бывают такие неприятные случаи, когда души числятся, а людей нет, и это доставляет большие хлопоты.

Генерал слушал, кивал, но как-то рассеянно. Он то и дело поглядывал на дверь, за которой скрылась Улинька, и мысли его, кажется, были далеко.

— Вы, Павел Иванович, — вдруг прервал он Чичикова на полуслове, — у Тентетникова остановились?

— Так точно, ваше превосходительство.

— Как он? Я его давно не видел. Всё в халате? Всё в мечтах?

Чичиков не знал, что ответить. Правду? Не совсем. Ложь? А зачем?

— Он, ваше превосходительство, человек благородный, — сказал он уклончиво. — Немного меланхоличен, но с душой. С очень даже широкой душой.

Генерал вздохнул. Вздох у него был такой, что если бы Чичиков не знал, что этот человек командовал полком в двенадцатом году, он бы подумал, что генерал тоскует по чему-то утраченному.

— Широкая душа, — повторил генерал. — У нас, у русских, она всегда широкая. В том-то и беда. Во Франции, знаете ли, душа узкая, но аккуратная. В Германии — толстая, но основательная. А у нас — широкая. И не знаешь, куда её девать.

Он помолчал. Чичиков молчал тоже, боясь нарушить это странное, не генеральское раздумье.

— Знаете что, Павел Иванович, — сказал наконец генерал. — Оставайтесь-ка вы обедать. А после обеда — я в шахматы играю. Вы играете?

— Немного, ваше превосходительство, — скромно ответил Чичиков. — Умею, но не более того.

— Вот и отлично. А то мой партнёр, испанец, — генерал махнул рукой куда-то в сторону, — такой молчальник, что тоска. Вы хоть словом перекинетесь.

Чичиков поклонился. И подумал: «Обед — это хорошо. За обедом разговор вольнее. Может быть, и дело сладится».

Обед подали в большой столовой с колоннами. Стол был накрыт на шесть приборов, хотя едоков набралось меньше. Генерал — во главе. Чичиков — по правую руку, что было знаком особой милости. По левую — какая-то англичанка, гувернантка, бледная и скучная, с глазами навыкате. Рядом с ней — молчаливый испанец, которого генерал, смеясь, называл «мой Эскадрон». Улинька сидела напротив, между англичанкой и кем-то ещё, и Чичиков время от времени ловил на себе её внимательный взгляд.

Обед был обильный. Генерал, как человек военный, любил покушать основательно. Сначала подали суп с потрохами — наваристый, янтарный, от которого пар шёл столбом. Потом — расстегаи с сигом. Потом — поросёнка с хреном. Потом — индейку, фаршированную каштанами. Чичиков ел, нахваливал, но не слишком усердствовал — помнил, что он при деньгах и при положении.

Зато испанец — тот ел как зверь. Глаза его, обычно тусклые и равнодушные, загорались всякий раз, когда вносили новое блюдо. Он следил за лучшим куском, не спуская с него глаз, пока блюдо обходило круг стола, и если кусок попадал не к нему — испанец провожал его долгим, скорбным взглядом.

— Вы, Павел Иванович, — сказал генерал, жуя индейку, — говорили о ревизии. Что-то я не совсем понял. Вы, кажется, упомянули, что бывают души, которые числятся, а людей нет?

Чичиков поперхнулся. Но тут же взял себя в руки.

— Это я так, ваше превосходительство, — сказал он, — в порядке общих рассуждений. К слову пришлось. У нас, знаете, в провинции, много беспорядка. Случается, мужик умер, а помещик его не вычеркнул — то ли по лености, то ли по незнанию.

— Непорядок, — строго сказал генерал. — Этого не должно быть. Я, например, все свои ревизские сказки веду в строгости. У меня каждая душа на счету.

— В том-то и дело, ваше превосходительство, что не все помещики такие рачительные, как вы, — с лёгким поклоном сказал Чичиков. — Иной и рад бы, да не умеет. А иной — умеет, да не хочет. Я же, будучи при особом ведомстве, имею поручение… э-э-э… сверять.

Генерал кивнул. Кажется, он поверил. А может быть, ему просто нравился этот ловкий, учтивый человек, который умел и похвалить, и к месту промолчать.

Улинька за весь обед проговорила мало. Только раз спросила Чичикова:

— Вы давно видели Андрея Ивановича?

— Кого? — переспросил Чичиков, хотя отлично понял.

— Тентетникова, — сказала Улинька, и щёки её чуть порозовели.

— Вчера, — ответил Чичиков. — И сегодня утром. Мы с ним чай пили.

— Как он? — спросила она, и в голосе её послышалось что-то — не то надежда, не то беспокойство.

— Он… здоров, — сказал Чичиков, подбирая слова. — И, смею заметить, много думает о вас. — А вы, Павел Иванович, — вдруг сказала Улинька, глядя прямо в глаза, — вы, верно, слышали, что я выхожу замуж?

Чичиков растерялся. — Слышал кое-что, — ответил он осторожно.

— Слухи, — усмехнулась Улинька. — Был один гвардеец, сватался. Я отказала. Папенька расстроился, но я не могу выйти за того, кого не люблю. И потом… — она запнулась.

— Что потом? — спросил Чичиков.

— Я думаю, Андрей Иванович… Он меня вовсе забыл, — сказала она тихо. — А я всё жду. Чичиков хотел что-то сказать, но генерал кашлянул. Негромко, но внушительно. И разговор тотчас перешёл на другое.

После обеда, как и было обещано, — шахматы. Генерал играл с испанцем партию, и Чичиков смотрел, прихлёбывая чай из тонкого фарфорового стакана. Испанец играл молча, делал ходы твёрдой рукой и не обращал внимания на генеральскую болтовню.

— Эх, — говорил генерал, двигая ферзя куда-то не туда. — Полюби нас беленькими…

— Черненькими, ваше превосходительство, — поправил его испанец без всякого выражения.

— Ах да! — засмеялся генерал. — Полюби нас черненькими, а беленькими нас сам господь бог полюбит.

Через пять минут он снова ошибся:

— Полюби нас беленькими…

— Черненькими, ваше превосходительство, — теперь уже сказал Чичиков.

— Да-да, черненькими, — охотно поправился генерал.

Испанец выиграл. Генерал не огорчился.

— А теперь, Павел Иванович, — сказал он, — сыграем с вами. Говорите, умеете немного? Посмотрим.

Чичиков сел за доску. И тут он показал себя. Играл он хорошо — ловко, с выдумкой, но без излишней напористости. Он делал ходы сильные, затруднял генерала, заставлял его думать — и в самом конце, когда генерал уже вспотел и начал терять терпение, Чичиков вдруг сделал глупый ход, отдал ферзя и проиграл.

Генерал аж просиял.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.