Долина туманов

Днём мы приводили в порядок позиции. Таскали мешки с песком, укрепляли брустверы, пополняли боезапас. Патронов было достаточно, гранат тоже. Хуже было с водой. Колодцы, вырытые на склоне, оказались завалены землёй после обстрела. Питьевую воду пришлось доставлять с центрального пункта, и каждая фляга стоила пота, а иногда и жизни. Снайперы вьетов сидели где-то в лесу, за пределами наших линий, и били по каждому, кто высовывался.

Один из водоносов, молодой алжирец по имени Моктар, был убит в тот день. Пуля попала ему в голову, когда он поднимался по склону, неся два бурдюка. Он упал навзничь, и вода из пробитых бурдюков смешалась с его кровью, стекая вниз по канаве, вырытой для стока дождевой воды. Я видел, как он лежит на спине, с открытыми глазами, а из виска течёт тонкая тёмная струйка. Моктар был хорошим парнем. Он умел читать молитвы на своём языке, от которых щемило в груди, хотя я не понимал ни слова. Теперь его голос навсегда умолк, и с ним умерла часть меня, о которой я не знал.

К вечеру капитан Бланшар собрал офицеров в бункере. Он был мрачен. Под глазами залегли тёмные круги, уголок рта дёргался сильнее обычного. Он развернул карту, испещрённую пометками, и ткнул пальцем в восточный склон.

— Разведка сообщает, что Вьетминь перебрасывает подкрепления. Мы ожидаем атаку этой ночью. Вероятно, массированную. Они попытаются взять холм до того, как прибудут наши резервы.

Он обвёл нас взглядом. В бункере было душно, пахло потом, табаком и керосином от лампы, которая мигала, отбрасывая на стены дрожащие тени.

— Драться до последнего патрона, — сказал он. — Отступать нельзя. Если холм падёт, долина окажется под перекрёстным огнём. Вы понимаете, что это значит.

Мы понимали. Это значило, что Нашан превратится в братскую могилу. Что все мы останемся здесь навсегда, и наши имена напишут на мраморной плите, которую никто никогда не увидит, потому что джунгли поглотят и её.

После совещания я вышел на воздух. Смеркалось. Туман снова поднимался от реки, стелился по низине, обволакивал подножие холма. В его белой пелене тела убитых казались не страшными, а почти призрачными, как тени из другого мира. Я подумал о Пьере. Его холм был соседним, метрах в семистах. Я знал, что он тоже готовится к бою. Мне хотелось поговорить с ним, услышать его ироничный голос, который умел отгонять страх. Но связи не было. Только полевые телефоны, которые работали с перебоями. Я посмотрел на его холм, но увидел лишь серую массу, растворённую в сумерках.

Ночь наступила быстро, как опустившийся занавес. Я занял свой пост на левом фланге. Со мной были четверо: капрал Дюбуа, темнокожий сенегалец, чьё имя я так и не научился произносить правильно, молодой марокканец Ахмед, похожий на перепуганного подростка, и вьетнамец-коммандос по кличке Фан, который говорил по-французски с парижским акцентом и ненавидел Вьетминь с такой яростью, что порой мне становилось не по себе.

Мы сидели в траншее, прижавшись спинами к холодной глине, и молчали. Каждый слушал ночь. Она была полна звуков: далёкий крик птицы, шорох ветра в бамбуке, чей-то кашель с соседнего поста. Но все эти звуки были обманчивы. Подлинная ночь была тихой, как зверь перед прыжком.

Атака началась в два часа ночи. Я никогда не забуду этот момент. Сначала — далёкий свист, похожий на вздох ветра в проводах. Потом — ослепительная вспышка, и земля встала на дыбы. Взрыв ударил по ушам, по груди, по костям. Я упал на дно траншеи, прикрыл голову руками. Сверху посыпались комья земли, осколки, щепки от разбитых досок. Миномётный обстрел был плотным, методичным. Мины падали с интервалом в несколько секунд, перемалывая наши позиции в крошево.

— Держись! — крикнул мне в ухо Дюбуа, но его голос был едва слышен сквозь грохот.

Обстрел длился минут десять. Потом всё стихло. Эта тишина была хуже взрывов. Я знал, что она означает. Вьеты уже ползут по склону.

— К бою! — раздался крик капитана Бланшара.

Я поднялся, выглянул из-за бруствера. В свете ракет, которые взлетали с нашего поста, склон был виден как днём. И он был чёрным от людей. Их были сотни. Они шли молча, волна за волной, как прилив.

— Огонь! — заорал я.

Наши пулемёты заработали одновременно. Трассеры прошили темноту. Первые ряды вьетов упали, скошенные огнём. Но следующие шли, перешагивая через тела. Они не бежали. Они двигались с той же неумолимой медлительностью, с какой вода заливает берег.

Я стрелял. Перезаряжал. Стрелял снова. Автомат дёргался в руках, как живой. Гильзы сыпались на землю, звеня. Я не целился. Просто направлял ствол в темноту и нажимал на спуск.

— Гранаты! — крикнул Ахмед.

Мы начали бросать гранаты через бруствер. Взрывы озаряли склон, и в их свете я видел искажённые лица, рты, открытые в крике, глаза, полные ненависти. Они были так близко, что я слышал их дыхание, хриплое, как у загнанных буйволов.

Первая волна достигла проволоки. Кто-то из вьетов бросился на неё, накрывая телом, чтобы его товарищи могли пройти. Это было страшно и величественно одновременно. Я видел, как человек в чёрной одежде, с лицом, измазанным грязью, раскинул руки и упал на колючую проволоку. Его тело задёргалось от разрядов, но он не кричал. Он уже был мёртв, но продолжал служить дорогой для живых.

Вторая волна прорвалась к траншеям. Начался рукопашный бой. Я оказался в самой гуще. Автомат был бесполезен на такой дистанции. Я бил прикладом, колол штыком, отбивался сапёрной лопаткой. Вокруг меня были только тени, которые наносили удары и исчезали.

Ахмед упал. Я видел, как вьет всадил ему штык в живот и повернул. Ахмед закричал. Этот крик до сих пор стоит у меня в ушах. Я бросился к нему, но было поздно. Вьет уже выдернул штык и повернулся ко мне. Я выстрелил в упор. Он упал, заливая меня кровью.

Не помню, сколько длился этот кошмар. Время потеряло смысл. Оно сжалось в один бесконечный миг, наполненный криками, выстрелами, хрустом костей и запахом смерти. Я убивал. Меня убить не смогли. Но что-то во мне умерло в ту ночь. Что-то, чему я не могу подобрать название.

К рассвету атака захлебнулась. Вьеты откатились, оставив на склоне ещё больше тел. Мы выстояли. Но какой ценой. Из моего взвода осталось двое: Дюбуа и я. Фан был тяжело ранен — осколок гранаты вошёл ему в бедро, перебив артерию. Он истёк кровью за считанные минуты. Ахмед умер сразу. Сенегалец, чьё имя я так и не выучил, погиб в рукопашной, сжимая горло врага.

Я сидел на дне траншеи, не в силах пошевелиться. Руки дрожали. Автомат лежал рядом, пустой и горячий. По лицу стекала кровь — не моя. Я поднял руку, чтобы вытереть её, и увидел, что пальцы не слушаются. Дюбуа сидел напротив, такой же измученный, с пустым взглядом. Он что-то шептал, но я не слышал. Может быть, молился. Может быть, проклинал всё на свете.

И в этот момент я услышал голос. Он доносился откуда-то слева, из-за поворота траншеи. Голос звал на помощь. Голос был знакомым.

Пьер.

Я поднялся. Ноги не держали. Я пополз, цепляясь за стенки траншеи. За поворотом, у самого бруствера, лежал Пьер. Его лицо было белым, как мел. Под ним растекалась тёмная лужа. Он был ранен в живот. Осколок мины. Он прижимал к ране ладони, но кровь сочилась сквозь пальцы.

— Антуан, — прошептал он, увидев меня. — Я думал, ты погиб.

— Держись, — сказал я, опускаясь рядом. — Сейчас приведу санитара.

Я оглянулся. Траншея была завалена телами. Дюбуа исчез — может быть, пошёл за помощью, может быть, просто ушёл. Я остался один. Один с раненым другом, в траншее, которая в любой момент могла быть атакована снова.

Пьер схватил меня за руку. Его пальцы были холодными и скользкими от крови.

— Не оставляй меня, — прошептал он. — Пожалуйста.

Я смотрел на него и чувствовал, как страх поднимается во мне, как вода в колодце. Страх не за него. За себя. Я знал, что если останусь, то погибну. Вьеты вернутся. Или снайпер добьёт. Я знал это. И это знание было невыносимым.

— Я схожу за помощью, — сказал я, отводя глаза.

— Не уходи, — прошептал Пьер. Его голос был слабым, как дуновение ветра. — Останься со мной.

Я молчал. Внутри меня шла борьба. Одна часть меня рвалась бежать, спасаться. Другая — кричала, что нельзя оставлять друга. Но страх был сильнее. Он был как огромная волна, которая накрывает и тащит на дно. Я чувствовал, как он сжимает горло, не давая дышать.

Пьер смотрел на меня. В его глазах я видел не упрёк, а что-то худшее — понимание. Он уже знал, что я уйду. Он знал это раньше, чем я сам решился.

— Иди, — сказал он тихо. — Иди, Антуан.

И я пошёл. Я поднялся и пошёл прочь, не оборачиваясь. Ноги несли меня сами. Я перелезал через тела, скользил по кровавой глине, падал, вставал и снова шёл. Я шёл и слышал за спиной его дыхание, которое становилось всё тише и тише. Пока не смолкло совсем.

Я не знаю, сколько я брёл. Время остановилось, как сердце Пьера. Я шёл по траншее, спотыкаясь, не разбирая дороги. В голове гудело. Перед глазами стояло его лицо — белое, спокойное, с каплями пота на лбу. Он знал. Он всё знал.

Я брёл по траншее, не разбирая дороги. Ноги несли меня сами, а голова была пуста, как выгоревший блиндаж. Где-то позади остался Пьер.

Траншея свернула, и я вышел на открытый участок. Здесь бой уже закончился. Тела лежали вперемешку — французские, вьетнамские, алжирские. Дождь смывал с них кровь, и они становились серыми, как глина. Я остановился, чтобы закурить, но руки не слушались. Сигарета выпала в грязь.

И тогда я увидел её.

Она стояла в десяти метрах от меня, у поворота траншеи. Маленькая фигурка в тёмной одежде, рядом на земле валялась брезентовая сумка, из которой вывалились бинты и пузырьки. Она, видимо, санитарка вьетов, потеряла свой отряд во время атаки, заблудилась в лабиринте траншей и теперь пыталась найти выход. Её глаза метались по сторонам, руки слегка дрожали. Она не видела меня.

Я стоял и смотрел на неё. Внутри поднималась волна — горячая, чёрная. Ярость на себя. На Пьера, который лежал в траншее и звал меня. На весь этот проклятый мир. И на неё. На эту девушку, которая была здесь, стояла живая, тогда как Пьер лежал мёртвый. Тогда как все они лежали мёртвые. Она была врагом. Она была частью той силы, которая убила Пьера, которая заставила меня бежать, которая превратила меня в то, чем я стал.

Я не думал. Я не выбирал. Руки сами подняли автомат. Затвор щёлкнул.

Она услышала. Обернулась. Увидела меня. Её глаза расширились. Она что-то сказала — я не слышал слов, только видел, как шевелятся губы. Она не кричала. Не бежала. Просто стояла и смотрела на меня. И в этом взгляде было всё, чего я не мог вынести: страх, мольба, недоумение. И что-то ещё — то, что я не хотел видеть. То, что напоминало мне, что она тоже человек.

Я нажал на спуск.

Очередь прошла по её груди. Тело дёрнулось, отброшенное к стене траншеи. Рука, прижатая к груди, упала. Глаза остались открытыми, устремлёнными в серое небо.

Я стоял, глядя на неё. Автомат дымился в руках. Внутри было пусто. Ни ярости, ни раскаяния, ни облегчения. Только пустота, огромная, как долина Нашан, наполненная туманом. И где-то далеко, на самом дне этой пустоты, что-то оборвалось. Что-то, что уже никогда не вернётся.