Длань шторма

Он кивнул.

– Теперь представь, что твоя магия – это теплый, живой дождь. Он он проникает в землю. Напои семечко этим дождем.

Калион сосредоточился. На кончиках его крылышек замерцал слабый свет, который окутал семечко. Ничего не произошло.

– Мало, Калион. Это должен быть ливень. Не бойся его. Твоё семя не утонет. Оно жаждет. Дай ему свой поток.

Я видела, как брат внутренне сжимается, как сопротивление становится почти физическим барьером. Тогда я положила свою руку поверх его.

– Вспомни тепло отца, когда он обнимал перед сном. Как оно наполняло комнату, не оставляя места страху. Твоя магия – это тепло твоего дома. Твоего права быть здесь. Сделай его ещё теплее. Чтобы его почувствовал даже камень, – прошептала я.

Не знаю, какой именно образ сработал – дождя или тепла, но что-то щёлкнуло. Его брови сдвинулись от усилия. Искри на крыльях вспыхнули ярче, набухли. Из точек они превратилась в сгусток, в пульсирующий шар мягкого, золотого сияния. Брат ахнул, семечко на его ладони дрогнуло. Потом треснуло с влажным, едва слышным звуком жизни. Из трещины робко пробился белый, слепой росток. Калион замер, зачарованно глядя на это маленькое чудо на своей ладони. Потом поднял на меня благоговейный взгляд.

– Я смог создать силу, – прошептал он.

– Нет, – поправила я, убирая руку. – Ты перестал ей мешать. Ты дал ей пространство. Запомни чувство – «я перестаю сдерживать силу».

Он смотрел на росток, а я смотрела на него. Под детской мягкостью проступила новая, твёрдая линия – осознание ответственности. Брат прикоснулся к тому, что может творить чудеса. Теперь ему предстояло научиться жить с ним. И направлять этот поток на всё, что он захочет защитить… или уничтожить.

Как-то вечером, после особенно изнурительной тренировки, когда Калион уже заснул, свернувшись калачиком на своём ложе, я подошла к Солнику, чистящему у огня один из новых клинков.

– Феечка в Земле Тишины, – спросила я, глядя на пламя. – Как она?

Солник не сразу ответил. Он провёл тряпицей по лезвию, снимая несуществующую пыль.

– Живёт, командующий. Сильна духом. Но… стала очень тихой. И глаза… в них постоянно вопрос, на который у нас нет ответа.

– Она спрашивала?

– Нет. Почти не говорила. Но видно, что скучает по… нему. И по вам.

По Дакару. По мне. По дому с садом, который теперь казался сказкой из другого мира. Груз вины и ответственности навалился с новой силой.

– Вы про какую феечку? – Вдруг раздался сонный голос из темноты.

Калион приподнялся на локте, протирая глаза. Я обернулась к нему, и неожиданно для самой себя на моих губах дрогнула по-настоящему тёплая улыбка.

– Однажды, – сказала я, подходя и поправляя на нём одеяло. – Обязательно познакомлю тебя с одним необычным и милым существом. Представляешь, она очень похожа на твою сестру. И умеет ждать. Это самая большая сила на свете.

Киллиан что-то пробормотал, уже засыпая, а я поймала на себе взгляд Солника. В его глазах было нечто большее, чем преданность. Было глубокое понимание нашей с ней неразрывной связи. Он коротко кивнул и вернулся к своему клинку. Мы понимали, что нужно было торопиться, чтобы эта встреча вообще стала возможной.

Пока мы ломали спины в подземном зале, в своей кузнице-крепости на старых доках трудился Гарлин. Прежде, чем ковать оружие, он проводил беседы с каждым из нас, приходящим к нему под покровом иллюзии Кальи. Он смотрел на руки, на осанку, заставлял сжать кулак, описать свой последний бой. И потом, дни спустя, вручал не просто клинок, а продолжение руки.

Для Солника он выковал тяжелую, прямую глефу с укороченным древком.

– Ты держишь строй, командир, – пробурчал старик. – Ты – стена. Это остриё, чтобы тыкать в щели их построений. А обух, чтобы ломать щиты и челюсти.

На гарде был вырезан знак – сломанное крыло в колючей проволоке.

Для Лирана, чья ярость искала выхода, он создал парную гарнитуру: длинный, слегка изогнутый боевой тесак для мощных рубящих ударов и короткий, толстый кинжал-пробивальник с трёхгранным клинком.

– Рубишь одним, а пока они закрываются – другим в пах или под мышку. Неблагородно, но зато навсегда.

Себе он, кажется, ничего нового не делал. Но я видела, как он с любовью полирует старый, испещрённый зазубринами, отточенный до бритвенной остроты, разделочный нож кузнеца. Лезвие длиной в две его ладони. Он тоже готовился к битве.

– Им броню не проймёшь, – сказал он, заметив мой взгляд. – Но перерезать горло или сухожилие под ней… в самый раз.

Для Киллиана задача была сложнее. Ворон не пользовался фейским оружием, да и вообще никаким. Гарлин три дня наблюдал за ним, за тем, как тот двигается, как использует крылья для защиты, не нападает сам, больше уворачивается, но если и был в ответ голыми кулаками, то в болевые точки, потому что хорошо знал анатомию. В итоге оружейник решил создать что-то среднее между когтями и кастетом, основываясь на предке-вороне. Это была пара стальных перчаток с длинными, слегка загнутыми лезвиями, выходящими с тыльной стороны костяшек. Они превращали каждый удар в раздирающую рану.

– Ты и так хищник, – сказал Гарлин, вручая их. – Я просто дал тебе стальные когти.

Для меня… Он долго молчал, когда я пришла. Смотрел на мои руки, на шрамы, на позу.

– Ты не похожа на обычного воина в строю, – вынес он наконец вердикт. – Ты точка приложения силы. Рычаг. Тебе нужно втыкать. Точно. В одно место.

Он ушёл в глубину кузницы и вернулся с чем-то, завёрнутым в кожу. Когда развернул, то я увидела… шило. Длинное, узкое, гранёное, из тёмной, воронёной стали, без гарды, с рукоятью, обмотанной чёрной кожей ската. Оно весило совсем ничего, но когда я взяла его, то почувствовала странную, смертоносную гармонию. Оно будто тянулось к цели само.

– Ливьер сказал, у тебя есть его старый кинжал. Им можно и резать, и колоть, – сказал Гарлин. – Это – только колоть. Пробивать кольчугу между звеньев. Находить щель между пластинами. Входить под ребро. В основание черепа. Никакой мощи. Только точность и глубина. Как твой план.

Я покрутила шило в пальцах. Оно исчезало в ладони, будто его и не было. Идеальное орудие для удара из тени, как и кинжал Ливьера. Для «вскрытия ржавой петли». Я кивнула. Идеально.

– Как оно называется? – спросила я.

– У него нет имени, – пожал плечами старик. – Назови сама, когда первый раз им воспользуешься.

– Ты талантливый оружейник. У меня для тебя есть особый заказ. Не знаю насколько реальный, но попробуешь?

Он с интересом выслушал меня, после чего кивнул. Прекрасно.

Мы снова стояли в туманном зале с живыми щитами за спиной и новым, смертоносным железом в руках; один ворон со стальными когтями; одна девушка-полуэльф с кулоном иллюзий; старый командующий; юный принц и я – с холодным шилом в кулаке и бременем надежды на плечах, которое было тяжелее любых ветвистых крыльев.

Тренировки продолжались. Падения стали реже. Рывки – точнее. Мы учились скакать в трёхмерном пространстве, используя стены, своды, друг друга как точки отталкивания. Мы отрабатывали связки: Солник с глефой создавал помеху, Лиран с тесаком рубил с фланга, а я или Киллиан наносили точечный удар из-за их спин. Мы превращались из кучки выживших в странный, уродливый, но смертоносный отряд.

С каждым днём, с каждым удачным манёвром, с каждым звонким ударом нового клинка по тренировочным столбам, ледяная скорлупа безнадёжности вокруг нашего сердца давала новые трещины. Сквозь них пробивалось нечто опасное и необходимое. Вера. Вера в то, что наш удар, когда мы его нанесём, будет не просто жестом отчаяния, а прорывом к победе. Он разбудит эхо, которое снесёт стены этого прогнившего дворца. Дальше останется только спасти Элегорию от тьмы воронов.