Сделка после развода. Исцелю тебя, генерал

8

В темноте комнаты различима лишь массивная тень кровати — и именно к ней он меня несёт.

Моё дыхание сбивчиво.

Я чувствую под ладонями сталь его плеч.

И с замиранием представляю, как эти мышцы будут напрягаться, когда…

Волна стыда накрывает с головой.

Я отдаюсь в руки чужого мужчины.

Но ничего этого не было бы, если бы Сол не предал меня…

Грудь сжимает так, что не вдохнуть.

Я цепляюсь за мужчину сильнее, прижимаюсь, словно он — единственное, что может меня защитить.

Он откликается мгновенно, как огонь, вспыхнувший от искры. Находит мои губы сразу, без колебаний, и целует.

Поцелуй — жёсткий, требовательный.

И… я отвечаю.

Сомнения рассыпаются, просто исчезают.

Я хочу этого.

Хочу его.

Может быть, это последняя ночь в моей жизни.

Значит — пусть будет моей.

Он опускает меня на постель.

Матрас прогибается под его весом, когда он нависает сверху.

Снова целует.

Твёрдые мужские губы заставляют дрожать и покоряться.

В животе скручивается тугая спираль. Тепло медленно разливается по телу, вытесняя страх.

Мужчина пахнет кожей, сталью, чем-то тёмным и опасным.

И это сводит с ума.

Я запускаю пальцы в его волосы, провожу по шее, по линии напряжённых мышц, хочу узнать его ближе.

Он отрывается всего на мгновение.

Я ловлю его горящий во мраке взгляд.

Тёмный. Глубокий.

Голодный.

В нём нет сомнений.

Нет страха.

Только одержимая решимость.

Он снова притягивает меня, прикусывает шею — коротко, властно, словно оставляет метку.

И тут же мягкое, тёплое прикосновение губ, будто он стирает собственную жестокость.

Я невольно выгибаюсь навстречу.

Его поцелуи спускаются ниже. Медленно, неторопливо.

Он не спешит.

Но в каждом его движении чувствуется сдерживаемая сила.

И я замираю от страха.

Потому что я понимаю: если он отпустит контроль — меня просто не станет.

Но я доверяю.

Отдаюсь — вопреки всему.

Постель тихо скрипит под нами, ткань шуршит в темноте.

Его руки движутся уверенно — он быстро справляется с пуговицами и крючками моего платья, словно делал это сотни раз.

Эта мысль обжигает и почему-то ранит.

Но уже поздно.

Между нашими телами больше нет преград.

Я чувствую его тепло кожей — и вздрагиваю, будто впервые.

Как девственница в брачную ночь.

Внизу живота нарастает тяжесть: сладкая и мучительная. Почти за гранью.

Такого… никогда не было.

С Солом такого не было.

Я не знаю, испытаю ли когда-нибудь то, о чём шепчутся женщины…

Но сейчас… Я веду ладонью по его спине. И резко вдыхаю.

Шрамы.

Грубые, рваные.

Драконий бог…

Я знаю эти раны.

Огненные клинки высших демонов.

Перед глазами вспыхивают воспоминания: солдаты, стонущие от боли у меня на руках. Эликсиры не помогали. Артефакты — тоже.

Мало кто после таких ран выживал.

Он дёргается под моим прикосновением, будто я задела живое.

Я убираю руку.

Но он перехватывает, не отпускает.

Подносит к губам.

Медленно проводит языком по ладони.

И в этом жесте — что-то неотвратимое, окончательное, собственническое.

Затем — резкое движение — и он снимает с запястья мой брачный браслет.

Металл ударяется о пол где-то позади.

И в этот момент я понимаю: назад дороги нет.

Теперь я принадлежу другому.

И он спешит эту власть закрепить.

Разводит мне ноги и…

Туго заполняет. До самого конца.

Наполненность.

Такая хорошая. Правильная. Словно он создан для меня.

С губ слетает стон.

Он ловит его поцелуем.

И начинает двигаться.

Мощными толчками. С голодом, жаждой, словно давно у него не было женщины.

Но при этом каждое движение острожное, контролируемое.

Туман наслаждения затягивает, стирая границы совести.

Только двое: я и он. И древний, как сама жизнь, танец.

Я растворяюсь в его ритме.

Забываю, как дышать, царапая ногтями его лопатки. Задыхаюсь от наслаждения.

Слишком ярко.

Слишком остро.

Крик срывается сам собой, разрывая тишину ночи.

Мир качается, разлетаясь на цветные осколки, и потом медленно собирается вновь.

Я забываю боль.

Забываю прошлое.

Становлюсь просто счастливой женщиной в объятиях неутомимого мужчины.

Засыпаю под утро в его объятиях слегка потрёпанная и с глупой улыбкой на губах. Такой улыбки у меня, пожалуй, не было даже в первый месяц после свадьбы.

Чувствую себя в полной безопасности.

Но.

Совсем скоро я просыпаюсь. Резко, словно от толчка.

В груди сиреной воет тревога.

Жар.

Сильный, ненормальный.

Будто я горю.

И только потом понимаю: не я.

Это он. Мой мужчина.

Поворачиваю голову — и только сейчас замечаю рядом с кроватью то, чего не увидела ночью.

Инвалидное кресло.

=======

Дорогие читатели, приглашаю вас в новинку нашего моба "Генерал с изъяном"от Ольги Коротаевой:

💛Целительница для бессердечного генерала💔

https://litnet.com/shrt/rRcV

– Неужели ты поверила, что я отпущу такую сладкую птичку? – его шершавый шёпот обжигает холодом, а золотые глаза обещают погибель.

Генерал Мортимер ван Шард потерял в битвах за короля... сердце. Теперь он бессердечное чудовище и забирает то, что само пришло в его руки. Но Айрини – не просто жертва. Она та, кто заставит его зрачки снова стать человеческими... хотя бы на миг.

https://litnet.com/shrt/2nvF

9

В рассветной полутьме я сажусь на постели и быстро окидываю взглядом комнату.

Здесь почти нет вещей — обстановка сухая, аскетичная. У кровати стоит кресло на больших колёсах, на столе — беспорядок из стеклянных пузырьков и флаконов.

Ни стульев, ни даже табурета.

Значит… он передвигается на кресле.

В груди что-то неприятно сжимается.

Я тянусь к мужчине, с которым провела ночь, и касаюсь его лба.

Жар.

Кожу обжигает, будто под ладонью раскалённый металл.

— Нет… — чуть слышно выдыхаю.

Он без сознания.

Мне страшно. Очень страшно, что он сейчас умрёт у меня на руках, а я уже успела привязаться.

Действую быстро, как привыкла на войне.

Ладони ложатся ему на грудь: я прощупываю ауру.

Кожа под пальцами сухая, неестественно бледная.

Шрамы тянутся по груди и при утреннем свете выглядят ещё страшнее, чем казались ночью.

Как ты вообще выжил?

Его тело вздрагивает.

Судорога проходит волной. Мужчина мечется. Под закрытыми веками бешено движутся глаза. С губ срывается глухой, тяжёлый стон.

И вдруг —

его рука накрывает мою.

Горячая. Слишком горячая.

Я замираю и перестаю дышать.

Он открывает глаза — мутные, стеклянные.

— Элизабет… Ты… Пришла… — с трудом выдыхает он.

Мир переворачивается.

Элизабет.

Чужое имя.

Другая женщина.

Сердце будто сжимают в тисках.

Какая же я глупая.

Какая наивная.

Я правда поверила, что эта ночь была только нашей?

Кто она?.. Кто эта женщина?

Он сжимает мою ладонь сильнее — так, будто боится, что я исчезну.

И в этот момент во мне что-то резко, почти болезненно щёлкает.

Холод. Чёткий и выверенный, как у профессионала.

Я — целитель.

Ничего личного. Я должна спасти его, иначе он не сможет защитить меня от Сола.

— Тише, — произношу я, осторожно высвобождая руку. Это несложно — он слишком слаб. — Всё будет хорошо, — твёрдо говорю ему.

Вновь опускаю ладони на грудь.

Теперь — только работа.

Концентрация требует огромных, почти физический усилий. Я собираю всю свою магию, вжимаюсь в неё, как в опору, и погружаюсь в его ауру.

Словно ныряю в мутную, тяжёлую воду.

Темно. Плотно.

Я ищу, продираюсь сквозь сопротивление.

Когда-то в нём была магия — мощная, живая.

Теперь — лишь угасающий след.

Источник иссох.

А там, где должен быть дракон… — пустота.

И вдруг —

я вижу.

Драконий бог…

Его позвоночник сломан.

Полностью разрушен в районе поясницы. Нервные каналы повреждены — тончайшие, хрупкие структуры, которые если не принять меры сразу — умирают. А мёртвое — невозможно исцелить.

Невозможно.

Но…

Ночью он стоял.

Ходил.

Держал меня!

Я бросаю взгляд на стол с пузырьками.

Ответ — там.

Но не сейчас.

Сейчас я снова ныряю глубже. И чувствую. Да… В месте перелома — чужеродная магия. Остатки… Чёрная, смертельно опасная сила… Я не практикую такое, но пару раз приходилось разгребать последствия. Похоже, он проводит запретные ритуалы.

И именно они запустили воспаление — стремительное, разрушительное. Началось заражение крови.

Именно поэтому чёрная магия под запретом — плата за неё слишком высока.

Всё внутри меня собирается в одну точку.

Я вгрызаюсь в эту опасную магию, вплетаю свою, отдаю часть себя в уплату, чтобы она отпустила его тело.

Минуты тянутся бесконечно.

Я веду упорную борьбу.

И наконец на коже мужчины выступает испарина.

Хорошо.

Значит, организм справляется.

Дыши… давай… держись… Ты нужен мне!

Его дыхание постепенно выравнивается.

Судороги отпускают.

Глаза под веками замирают, будто он мирно спит.

Жар ощутимо спадает.

И только тогда я медленно выдыхаю — будто долго и упорно бежала. Голова кружится.

За окном льётся яркий свет.

Я даже не заметила, сколько прошло времени.

Час? Или два?

Мысль ударяет резко.

Больница, малыш, лечение слуха!

Я вскакиваю с постели.

— Демоны побери…

Хватаю с пола платье и почти бегу в ванную.

Тело с трудом слушается — я выжата досуха.

Вода, быстрые движения, дрожащие пальцы — привести себя в порядок, собраться, не думать о том, что произошло ночью.

Не чувствовать. Это сделка. Работа. Но почему-то в груди словно раскалённый уголь ворочается.

Когда возвращаюсь в комнату, замираю на пороге.

Он уже сидит в кресле и спокойно застёгивает ремень брюк.

Широкая спина. Мощные плечи. Сильное тело.

И это кресло.

Как приговор.

В груди поднимается тяжёлая, глухая волна.

Отчаяние.

Я отдала ему все силы. А он… Как он сможет защитить меня от Сола?

И будет ли вообще защищать?

У него есть Элизабет.

Может… я для него — просто утешение на одну ночь?

Боль расползается внутри, сжимает горло.

Собираю волю в кулак: больше не позволю ни одному мужчине ранить моё сердце.

Прохожу мимо него и останавливаюсь в дверях.

— Мне нужно ехать в больницу.

Он медленно ведёт взглядом по моим ногам: от мысков до бёдер, а потом запрокидывает голову, и наши глаза встречаются.

— Доброе утро. Что с тобой?

10

Наш (пока) неизвестный искалеченный герой

Тьма отступает медленно, вязко, словно не желая отпускать.

Он выныривает из неё рывком — через привычное усилие, через борьбу, к которой привык в последние годы.

Ещё не открывая глаз, вслепую тянется рукой по постели — резко, жадно, стремясь скорее нащупать женщину, с которой провёл безумную ночь.

Нежная. Мягкая. Сладкая.

Она словно вдохнула в него жизнь.

И сейчас ему необходимо прикоснуться к ней. Убедиться, что она рядом.

Рука скользит по смятой простыне.

Пусто.

Холод.

Пальцы замирают на долю секунды, затем проходят снова — медленнее, точнее.

Никого.

Сердце глухо ударяет в грудную клетку. Внутри мгновенно поднимается звериный ужас.

Ушла.

Увидела шрамы. Кресло — ушла.

Он ведь хорошо помнит тот миг ночью — как она коснулась его спины. Как едва заметно вздрогнула. Замерла на мгновение.

Этого достаточно, чтобы понять.

Чудовище.

Он сжимает челюсти.

Перед глазами, словно из тумана, всплывает другой образ — давний, незабытый.

Элизабет.

Лазарет. Запах лекарств. Тусклый свет.

Она стоит в дверях и смотрит на него — так, будто перед ней чужой.

— Я не смогу, Гаспар. Прости.

Губы дрожат. По щекам текут слёзы.

Он тогда ничего не сказал ей.

Только смотрел, как её уводит другой — высокий, крепкий, живой.

Потом был бал в честь его отставки.

Яркие люстры. Звон бокалов. Блеск орденов.

И она — кружится в танце с тем самым мужчиной. Смеётся.

А он — в кресле смотрит на них — муж, который больше не может вести свою женщину в танце.

Развод она попросила тихо, не поднимая глаз.

Он не стал удерживать.

Оставил ей дом, земли, перевёл половину пенсии.

Она была для него всем. Она и их сын. Восемнадцать лет прожили вместе…

И наступила пустота.

Он остался один.

Калека.

До вчерашней ночи.

Губы сжимаются. Дыхание сбивается, но он силой отсекает воспоминание.

Распахивает глаза.

Комната на мгновение плывёт, в ушах стоит гул, но это не важно.

Он уже почти поднимается, почти срывается — плевать на боль, на слабость, на всё — только скорее найти и вернуть женщину — обещал её защитить!

Но он вдруг замирает.

Сквозь тяжёлый гул крови в ушах доносится звук.

Тихий.

Ровный.

Это вода.

Шум душа из смежной ванной.

Он застывает, вслушиваясь.

Ловит каждую вибрацию звука, как хищник, уловивший дыхание добычи.

Не ушла.

Она здесь.

Всего лишь за стеной.

Моется.

Внутри слегка ослабевает напряжение. Не исчезает, а лишь немного отпускает хватку.

Он медленно выдыхает, только сейчас понимая, что всё это время не дышал.

Пальцы разжимаются, отпуская сжатую простыню.

Нужно встать. Одеться.

Не встречать же её так.

Он успевает натянуть брюки, когда раздаётся щелчок двери.

Комнату наполняет её запах — тёплый, влажный, живой.

Она проходит мимо, не глядя на него, и направляется к выходу.

Он медленно поворачивается. Медленно поднимает взгляд, готовясь увидеть на её лице то, что уже видел однажды.

Страх. Отвращение.

— Мне нужно ехать в больницу, — произносит она стальным тоном.

В глазах лёд.

Он хмурится.

Больница? Он причинил ей боль? Ранил?

Что с ней?

Пульс ускоряется.

Тревога поднимается мгновенно — за неё. Теперь — только за неё.

Но сначала — порядок.

Он привык.

— С добрым утром, — произносит он. Голос ровный.

И только потом, тише, осторожнее, чтобы не выдать волнение, добавляет:

— Что с тобой?

11

— Со мной? — прищуриваюсь.

Боже, он думает, что со мной что-то не так…

Он ведь совсем меня не знает — ни кто я, ни чем занимаюсь, даже имени моего не знает…

Это бьёт резко, как отрезвляющий удар.

То, что было между нами ночью — нежность, прикосновения, поцелуи… — рассыпается, как сон, не переживший рассвет.

На грудь ложится тяжёлая, горькая досада.

Моя ошибка. Слишком быстро доверилась.

Он в кресле, едва живой — как он сможет защитить меня?

Глупая.

Наивная.

Мне нужно уходить. Ехать в больницу, провести лечение, попросить денег у санитарок, как нищенка, а потом — бежать. Куда глаза глядят.

Сол может ждать меня там. Конечно, может.

Поэтому, попрошу кого-нибудь из прохожих зайти внутрь и передать куратору малыша выйти на улицу. Договорюсь о новом месте, но сделаю свою работу — малыш может навсегда лишиться слуха, если откладывать.

Медленно выдыхаю. Сжимаю пальцы. Беру себя в руки.

— Со мной всё в порядке, — произношу ровно. — Я — целитель. У меня сегодня пациент. Я уже опаздываю.

Он сжимает подлокотники кресла так, что костяшки пальцев белеют.

— Ты — целитель, — хрипло говорит он.

По его щеке проходит судорога — короткая, злая, будто от одного этого слова его перекашивает изнутри.

Меня это цепляет.

Но я не буду препираться. Не сейчас.

— Меня ждут.

— Стой. — Он подкатывает коляску, мгновенно сокращая расстояние — как бросок зверя.

Словно испугался, что уйду.

Слишком большое усилие для человека в его состоянии.

Слишком опасное для него.

— Я тебя отвезу, — говорит он. Голос твёрдый, тяжёлый. — Тебе нельзя ехать одной. Твой муж будет тебя ждать. А я обещал тебя защитить.

Это не просьба. Он принял решение.

— Подожди минуту, — бросает он и разворачивается к шкафу.

Тянется, хватает сорочку, надевает её почти рывком — плечи напрягаются, под кожей ходят жёсткие линии мышц.

На мгновение его перекашивает — едва заметно.

Но он не останавливается.

Как будто боли нет.

Как будто тело — просто инструмент, который он заставляет работать.

А у меня перед глазами — как он час назад бился в лихорадке.

Как его трясло. Как я держала его, боясь, что он перестанет дышать.

— Тебе нельзя! — вырывается у меня. — Ты должен вернуться в постель, а не разъезжать по городу.

— Одну не отпущу.

Он даже не смотрит на меня. Спокойно застёгивает манжеты — точно, выверенно, как в армии.

И только потом поднимает взгляд.

Тёмный, непоколебимый.

И это выводит меня из себя. Не люблю, когда мои пациенты со мной спорят.

— Ты вообще понимаешь, что с тобой было? — делаю шаг к нему. — Ты у меня на руках умирал! Я каждый удар твоего сердца ловила, как благословение…

Голос срывается.

Проклятие.

— Что за зелья ты принимал? — резко киваю на стол. — Твоя кровь была готова свернуться. Ещё немного — и всё. Тебе повезло, что я была рядом!

Он замирает на секунду. Мрачнеет.

И заправляет сорочку под ремень — спокойно, даже слишком.

Молчит. Ни слов, ни объяснений.

И я вдруг ясно понимаю — не скажет.

Больно царапает изнутри. Мы слишком чужие друг другу, чтобы он раскрыл мне свои тёмные тайны.

В груди становится холодно.

— Всё, я готов, — говорит он так, будто ничего не произошло.

Буднично. Ровно. Как если бы я не кричала на него секунду назад.

— Отлично, — выдыхаю. — Просто прекрасно. Мало того что едва живой — ещё и упрямый до безумия.

Он смотрит на меня чуть дольше, чем нужно.

— Прости, — говорит вдруг.

Я замираю.

— Я не думал, что будут такие последствия. В первый раз так не было.

— В первый раз? — вскидываю брови.

Смотрю на него пристально.

Он в кресле… но всё равно — красивый. У него голубые глаза, взгляд глубокий и рассудительный. Жёсткое, волевое лицо.

Человек, который когда-то был важным и обладал властью.

Но умеет сказать “прости”.

Как же неправильно, что он теперь такой… Что у него сломан позвоночник и мёртв дракон.

— Не принимай больше то, что принимал, — говорю тише. — Это чёрная магия. Ещё одного раза ты не переживёшь.

Он поджимает губы.

Опять молчит.

И я уже знаю — не послушает. Такие, как он, не отступают от задуманного по просьбе женщины.

— Садись ко мне на колени.

Я моргаю.

— Что?

— Сядь сюда, — повторяет он.

В голосе появляется сталь. Настоящая.

— Ты босая. Я довезу тебя до экипажа. По дороге купим тебе туфли — и поедем в твою больницу.

12

Он смотрит прямо.

Ждёт.

— Нет, — отвечаю я решительно. — Ты болен, тебе нельзя покидать дом, тем более сажать меня на руки. Вернись в постель, я за тебя отвечаю. А моего пациента… если можно, пошли кого-нибудь, пусть его привезут сюда.

Он улыбается.

Но как-то нехорошо, опасно.

Я чувствую неловкость. Будто сказала что-то не то — и не понимаю, где именно ошиблась.

— Я не болен, — произносит он твёрдо. — Поехали.

И прежде чем я успеваю возразить, он тянет меня к себе — резко, без колебаний.

Сажает на колени, фиксируя одной рукой за талию, крепко, почти жёстко. Второй — уверенно толкает колесо.

Я замираю.

Смотрю на него внимательно: цвет лица ровный, живой. Жилка на широкой шее бьётся спокойно, ритмично. Температура тела — нормальная, насколько я могу судить через одежду, но у меня чуткое осязание.

Он действительно в порядке.

Дыхание касается виска.

— Держись за меня, — хрипло говорит он.

Не просьба. Приказ.

Я доверилась ему в темноте ночи и приняла его руку. Доверяюсь и сейчас.

Осторожно кладу ладони ему на плечи.

Сердце бешено колотится в груди.

Он слишком близко.

Слишком.

Под пальцами — движение мышц, твёрдых, как сталь. Тело у него крепкое, несмотря на то, что он прикован к коляске.

Память предательски возвращает ночь: жар, захлёстывающий сознание, бурлящую страсть, и потом — неожиданную мягкость и уверенность, что я — под защитой.

Я сглатываю.

Ладно. Сейчас он действительно в порядке. А если что — я рядом. Я помогу ему.

А ребёнка всё равно лучше лечить в больнице — там уже настроенная система артефактов, которую я отлаживала почти неделю. Дома — на это уйдёт много времени.

Я замечаю, что коляска у него необычная — в корпусе вплетены магические элементы. Он управляет ею одной рукой, легко, почти не глядя.

Он… совсем не простой человек.

И я до сих пор не знаю его имени.

Я уже собираюсь спросить, как его зовут, но мы выезжаем в просторную, залитую светом гостиную, и он, не глядя на меня, бросает в сторону:

— Карета готова, Вальтер?

— Да, ваша светлость. Уже ждёт.

Высокий мужчина в строгом камзоле вытягивается по струнке, мельком бросает на меня удивлённый взгляд и тут же отводит глаза в потолок, словно я — что-то запретное.

— Хорошо. Отправь Гарету послание, что на совещании меня не будет. В управление заеду после обеда.

— Есть, ваша светлость.

Мне неловко на руках больного, и я даже дёргаюсь, но мужчина держит меня очень крепко, словно хищник в своих лапах.

Вальтер открывает перед нами дверь, и солнечный свет на мгновение ослепляет меня.

А потом я вижу карету.

И сразу понимаю — это не та, что была ночью.

Этот экипаж сильно отличается от всех, которые я видела прежде: он широкий и очень низкий. Дверца шире обычной, распахнута настежь, а нижняя часть откинута и превращена в удобный помост.

Всё продумано. Для него.

Рядом стоит кучер в камзоле и фуражке. Но он не спешит помочь — мужчина сам заводит нас внутрь.

Внутри — только один диван. Второго сиденья нет. Его место занимает коляска.

— Теперь можешь пересесть, тебе будет удобнее на сиденье, — говорит он.

Мне не хочется.

Здесь, у него на руках, странно спокойно. Тепло. Надёжно.

Но я не спорю. Пересаживаюсь.

— Куда едем? — спрашивает кучер.

Мужчина кивает в мою сторону, и я называю адрес:

— Больница на Цветочной улице.

— Езжай через центр. Останови у салона Жеона, — спокойно добавляет он.

Карета трогается.

Я сжимаю пальцы на подоле платья.

Салон Жеона — откуда он знает, что хорошие туфли продают именно там? Он одевал там свою Элизабет?

В груди колет, словно воткнули иглу.

Не думай об этом, Николь. Лучше выясни другое.

— Он будет там, — тихо произношу я. Каждое слово, как камень.

— Я знаю, — отвечает мужчина.

И от его спокойного, тяжёлого ответа в груди всё леденеет.

13

— Вас с Солом что-то связывает? — спрашиваю, почти не дыша. — Ты ведь не просто так был ночью у нашего дома…

Это точно не было случайностью. Таких совпадений просто не бывает.

Внутри всё сжимается, но я не позволяю страху поглотить меня. Я должна понять, что происходит.

— У вашего дома… — хрипло произносит он.

В его лице что-то на мгновение меняется — и тут же исчезает.

— Теперь твой дом — рядом со мной, — слова звучат непоколебимо.

Я делаю вдох. Медленно.

Чем ближе мы к больнице, тем яснее: затеяна какая-то игра. И правила мне не известны.

Пока.

У Сола — власть, высокий пост, связи. Если он захочет вернуть меня, он сделает это быстро и законно. Моих сил не хватит, чтобы ему противостоять.

Значит, вопрос в другом — что может противопоставить ему мой ночной похититель.

Я бросаю на него взгляд — и тут же отвожу.

Можно предположить, что он безобиден. Но я видела его ночью, и знаю, что это не так.

Моя судьба — вся в его руках.

— Не беспокойся ни о чём, — говорит он так, будто всё решено. — После этой ночи ты под моей защитой. Тебе ничто не грозит.

Он глядит на меня, и в его глазах горят дикие огоньки.

— Я не спросил твоего имени. Как тебя зовут?

— Николь, — отвечаю тихо.

— Красивое имя, Николь. А я — Гаспар.