Пьяная утка

Катя вздыхает:

— У ребёнка критическое мышление максимально снижено. Он воспринимает происходящее за чистую монету: «Вот так и должно быть». Другого опыта у него нет.

У нас нет «объективной семьи». У нас есть куча проекций. Есть какой‑то объект, который мы наделяем всеми этими проекциями. Например, отношения между мужем и женой: какие «должны быть», как «надо». Какой‑то флаг, который нам показали.

Когда такие люди приходят в терапию, там, где есть нарциссическая травма, куча интроекций, куча моментов, связанных с эдиповым конфликтом и прочими штуками, мы и говорим: все эти семь внутренних объектов наделены огромным количеством ядерных установок и проекций.

В семье мы проживали определённый опыт. Если, условно, мама бухала, папа курил и бил маму, они вместе пили, творили какую‑то дикую жесть — это всё проективно оказывается у тебя в нарциссическом ядре. И тебе нужно с этим разбираться. Потому что ты привыкла жить с такими людьми в состоянии высокой фоновой тревожности.

Как формируется нарцисс? У него заточены определённые защиты. К этому ядру не так просто пробиться. Включаются защиты. Как только мы начинаем туда заходить, у клиента включается сопротивление, отрицание, вытеснение, рационализация.

Она смотрит внимательно в меня:

— Получается, чтобы психика не рассыпалась, ты выживала, выстраивая одну защиту за другой: вытеснение, рационализацию и прочие. Все внутренние объекты максимально защищены, чтобы к ним было не так‑то просто подобраться, чтобы было неочевидно, что это твой внутренний конфликт, который ты вытесняешь во внешний мир.

Там внутри: «Они о'кей, а я не о'кей», «Я королева, я кусок говна». Периодически идёт вот этот внутренний конфликт на запредельных уровнях фоновой тревоги. Для тебя это стало нормой.

Я слушаю и медленно киваю.

— Поскольку ты жила постоянно в такой семье, — продолжает она, — ты так и воспринимаешь понятия семьи, любви, поддержки, верности. Если для тебя слияние — это мама и папа как «самые близкие люди», от которых зависит выживание, то их постоянные разборки, стресс и тревога становятся для тебя нормой. Это и есть твоё «моё».

И дальше ты аналогично выбираешь партнёров — с такими же проекциями, чтобы в отношениях снова жить в повышенной фоновой тревоге, в тех же состояниях стресса и кошмара, которые были с родителями. Ты будешь выбирать партнёров, с которыми можно отыграть бой, схватку, спарринг — в надежде, что там наконец‑то докажешь: «Меня есть за что любить, я о'кей».

Катя на секунду замолкает и смотрит мои реакции, которых просто нет. Видимо, я в шоке.

— Алёночка, там, где мама кидает, отвергает, уезжает, оставляет ребенка, — для младенца времени не существует. В шесть месяцев мама уехала на сутки — и психика переживает это как предательство: «Со мной что‑то не так, меня оставили». Это и есть нарциссическая травма.

Катя смотрит в меня пристальнее:

— Дальше ты автоматически будешь находить таких же холодных, отстранённых, недоступных партнёров. Которые уезжают и приезжают, которых ты видишь раз в три месяца.

— Как капитана дальнего плавания? — перебила я, морщась. — Или тех, кто живёт в другой стране?

— Именно, — кивнула Катя. — Полгода страдаешь, пока нет визы.

— Катя, я чувствую гнев.

— Идём дальше. Всё хорошо Алёночка. Увидь, что близкого, стабильного партнёра «здесь и сейчас», в твоём городе, ты выбирать не будешь. Ты будешь выбирать недоступного, чтобы снова попытаться решить внутренний конфликт и выиграть битву за любовь. Кажется, что ты борешься за любовь с партнером, но на самом деле ты бьешься за любовь к родителям, вытесняя на партнёра старые родительские проекции.

Я вздыхаю.

— Дыши дорогая. Дыши. И если в детстве папы «никогда не было дома», он был холодный, недоступный, пил, исчезал — ты будешь искать такого же. Это ужасный опыт, но это опыт твоих родителей. Твоя задача — разобраться с ним, а не повторять.

То, что было у твоих родителей, — не приговор. Это значит только то, что у каждого человека есть шанс этот опыт переработать и жить нормальную, счастливую жизнь, не повторяя сценарий.

Она рисует рукой в воздухе:

— Для ребёнка, который всё время живёт в созависимых отношениях, в разломанной семье, это и есть норма. Разлом, крики, драки — это «как должно быть». И потом, став взрослой, ты будешь искать то же самое: разлом, качели, спарринги, чтобы, как тебе кажется, «наконец‑то доказать, что меня можно любить».

Она делает паузу и мягко спрашивает:

— Уже чуть более понятно, что такое семья?

Моя голова неваляшка соглашаясь, замотылялась в верх-вниз.

Катя смотрит немного выше, что-то делает и говорит:

— Алёна, я снова не зарядила телефон. Если что, я потом тебе с другого наберу.

— А не можешь поставить на зарядку и продолжать с этого? — уточняю я. — Всё «крякает» с другого телефона…

— Хорошо, Алёночка.

Катя что-то там пошурудила и продолжила:

— Сейчас что происходит? Я же «не о'кей». Родитель меня в самом детстве предал, бросил. Поэтому я буду находить таких же холодных, отстраненных, недоступных партнёров.

Она продолжает уже привычным лекционным тоном:

— Таких партнёров, которые уезжают и приезжают, которых ты видишь стабильно, но периодически. Холодные и недоступные. Человека, который раз в два месяца приезжает с вахты, а потом снова уезжает. Это практически тревожно‑избегающий тип привязанности.

Или ты найдёшь себе человека за границей, в другой стране: раз в полгода летать к нему по туристической визе, а остальные полгода сидеть и страдать. Близкого партнёра в твоём городе, нормального, без проблем, который будет всегда рядом и доступен, ты выбирать не будешь. Ты будешь выбирать недоступного партнёра, чтобы решить внутренний конфликт, выиграть битву за любовь, доказать родителям и самой себе, что ты хорошая.

Я тихо шмыгаю носом, а Катя «зависает на паузе».

— Нам кажется, что мы бьёмся с партнёрами за эту любовь, — продолжает Катя. — А на самом деле мы бьёмся, потому что на партнёров вытесняем родительские проекции. Вот и есть конфликт. Кажется: «Вот этот холодный, недоступный, сумасшедше красивый мужчина, который меня не любит… Если я добьюсь его любви, это будет как будто меня наконец‑то полюбил папа».

— Катя, потому что папы никогда не было дома. Папа никогда не был доступен. Его никогда не было.

— В твоём случае папа вообще пил, его «реально» не было — он был недоступен. Это ужасно, но это опыт твоих родителей.

Катя мягко, но твёрдо добавляет:

— А твоя задача — с этим опытом разобраться. Если у твоих родителей это было, это не значит, что ты обязана повторить. Это значит, что у каждого человека на планете Земля это в какой‑то форме тоже было. И ты можешь жить совершенно счастливую нормальную жизнь, не повторяя этот сценарий.

Она меняет тон:

— Для тебя «семья» — это максимум того, что может видеть ребёнок, который живёт в постоянных созависимых отношениях. Он верит, что это и есть покой. Для него «разлом», скандалы, драматические сцены — это норма.

И в этот момент связь подвисает…

— Кать, ты перевернула телефон? — спрашиваю я, потому что её образ вдруг поменял диагональ.

— Ага, Алён, сейчас я тоже так сделаю. Подожди… Отлично. Сейчас я тоже переверну всё это дело… Минуточку… Так, короче, ты у меня вверх ногами почему‑то. Я не могу тебя «перевернуть» Алён.

— Катя… — улыбаюсь я, глядя на её перевернутое лицо и осознавая всю крайность происходящей глупости.

Теперь пол Кати прямо таки лежат у меня на рабочем столе.

— Подожди, подожди, — говорит она. — Позвони мне ещё раз, тут как-то всё с перевёрнутой стороны стало находиться, хорошо? Алён, слышишь? Ты у меня вверх ногами, и я ничего не могу сделать. Поставь телефон, как тебе удобно, и набери мне.

Мы снова налаживаем контакт, каждая проживая что-то своё.

— Почему‑то ты всё равно вверх ногами, — хмыкает Катя. — Ладно, давай так попробуем.

— Всё, Кать, видимо «взлом сознания» произошёл.

Она на секунду смотрит в сторону и возвращается к теме:

— Разбитое нарциссическое ядро. Раскуреченное, как после Афганистана.

— Ну это я, да, — шепчу я.

— Мы здесь говорим о том, — продолжает Катя, — что даже если оставить твою семью как есть — с этим проективным опытом, который ты получила от мамы, папы, брака… Давай сюда всё‑таки включим брата. Потому что брат — это тоже очень серьезная история. И то, как сёстры любят братьев, как считают их своей собственностью, как ревниво относятся к девушкам своих братьев, — это тоже инцестуозные истории.

Поэтому мы можем легко сказать: это ощущение семьи, этот раскол, все внешние объекты — всего лишь отображение твоих внутренних объектов. А то, что у тебя с внутренними объектами творится, — полный швах. Почему терапия вообще работает? Потому что мы здесь работаем исключительно над отношениями твоих внутренних объектов в нарциссическом ядре. Ядро собрано тогда, когда все объекты там плюс‑минус в гармонии, в балансе. Тогда вот этих моментов — страшной неуверенности, ужаса, кошмара, проективных неуверенных стратегий — у тебя не возникает.

Я мешкаюсь в пледе, будто проверяю безопасность гнезда.

— В отношениях, где ты можешь почувствовать себя уязвимой, — продолжает Катя, — у тебя что начинается? Поднимается весь прошлый пережитый опыт, все те проекции, которые у тебя накопились.

— Возможно, мне уже более понятно, что такое семья. Да. Это я. Та, которая взяла ответственность за каждый свой шаг, чтобы вокруг меня был рост у тех, кто по моей воле рядом со мной. В том числе и мама. В том числе и папа. Их тоже можно отграничить от себя, если это меня разрушает.

— Ты можешь решить, что не готова там ничего больше делать, оставить всё в покое и идти дальше.

Она делает паузу и выделяет главное:

— Внутренние объекты мы сначала должны распаковать. Посмотреть. Даже если ты маму и папу не отработала, но решила поменять что‑то снаружи, не поменяв внутри, — внутри всё останется как было.

Катя усмехается:

— Поэтому я и говорю: мы можем менять шило на мыло, мыло на зубило, зубило на свечку, свечку на печку — внешние объекты как угодно. Внутренние меняются очень тяжело. Потому что это всё находится в зоне бессознательного и меняется исключительно в терапии. Даже если ты изучила, что такое нарциссическая травма, прочитала книгу, это не значит, что ты можешь сама всё это в себе изменить.

Алёночка, ты понимаешь, насколько психика вытесняет? Ты говоришь, вербализуешь, проговариваешь, а сама не понимаешь, что говоришь. Пока тебя буквально «не подведут носом», ты не увидишь.

— Ага, к лотку.

— Сколько бы ты книг ни прочла, сколько бы ни «понимала», какие‑то вещи ты просто не будешь видеть. И у всех так. Фактически мы не можем по‑честному работать с собой до тех пор, пока не работаем в паре — и лучше с терапевтом. Потому что только в паре у нас появляется зеркало.

Я громче обычного выдыхаю:

— Кать, давай мои ситуации поразбираем, пожалуйста. Для меня сейчас это всё как лекция.

— Да, ещё Алён. Помнишь, ты сказала: «хочу замуж чтобы узнать это чувство»?

— Да.

— Для меня семья — это мама и папа, правильно?

— Да.

— Это ты мне Алёночка так проговорила, — кивает Катя. — Но мы здесь берём, что семья = семь. Семь внутренних объектов. Для тебя семья — это мама и папа. Поэтому, если мы берём маму и папу, то это один архетип, второй архетип, а между ними ты — третий. То есть три внутренних объекта: мама, папа и ты между ними. И между этими тремя объектами в ядре есть какой‑то серьезный неразрешенный внутренний конфликт. Правильно?

— Да, — тихо говорю я. — Всё так.

— Отлично, значит, идём дальше.

Связь снова подлагивает.

— Подожди, — говорит она. — Я попробую ещё раз… Так… Вот так… Я вернулась. Я тут. Давай узнаем это чувство, — улыбается Катя. — Смотри, как у нас получилось красиво.

Мы обе вздохнули, и она возвращается к схеме:

— Ты сказала: «Я хочу замуж, чтобы узнать это чувство». Когда мы выходим замуж, мы не становимся мамой и папой. Мама и папа — это для нашего детского я. А в браке ты — жена.

Она смотрит на меня пристально:

— А ты хочешь замуж не чтобы стать женой, а чтобы окупаться в этой точке детского запроса: «Хочу узнать это чувство». Смотри, — говорит Катя, — ты хочешь замуж не чтобы стать женой взрослого мужчины, а чтобы через мужа дополучить чувство, которого не было между мамой и папой. Ты хочешь замуж, чтобы узнать это чувство — то самое, детское.

Я мну плед в руках.

— Для тебя семья = мама и папа, — продолжает она. — И внутри вопрос звучит не как «хочу партнёрство», а как «хочу замуж, чтобы, наконец, почувствовать, что такое любовь между мамой и папой».

— Кать, но я не знаю, что это за чувство. Я не знаю, что такое любовь в семье. Я не знаю, что такое любовь между мужчиной и женщиной.

Катя кивает:

— Вот. Это честно. Не «я недостойна», не «со мной что‑то не так», а просто: «я не знаю, что такое любовь между мужчиной и женщиной».

Она делает паузу и говорит жёстче:

— Любви, в том виде, как её рисуют на розовых открытках, нет. Любовь — это психоз.

Я поднимаю голову:

— В смысле — психоз?

— В прямом, — спокойно отвечает Катя. — В отношениях с мамой и папой у тебя был настолько глубокий, тотальный психоз слияния, что теперь попытка воспроизвести это слияние воспринимается как смысл жизни. И ты идёшь в отношения не за реальной близостью взрослый–взрослый, а за этим «психозом любви», за ощущением тотального растворения, когда тебя «наконец‑то полюбят по‑настоящему».

Я нервно улыбаюсь:

— Звучит как диагноз.

— Это и есть диагноз, — спокойно говорит Катя. — Но хороший тем, что с этим можно работать.

Ты будешь идти к партнёру, чтобы найти любовь, которую никогда не испытывала рядом с мамой и папой. И пока ты не признаешь, что в твоей реальности «любовь‑как‑психоз», ты будешь снова и снова выбирать себе такие истории.

Катя откидывается на спинку стула:

— В реальности есть привязанность, уважение, договорённости, ответственность, выбор, совместный быт, секс, поддержка, общие цели. А психоз — это отдельная история.

Я молчу.

— И, — продолжает она, — плюс у нас есть ещё и: либо враг, либо игрушка…

Я морщусь:

— Звучит очень грустно.

— Зато честно, — отвечает Катя. — Если женщина сама о своей внутренней правде не знает, она начинает бессознательно выбирать роль: либо быть игрушкой, либо быть врагом. Вместо того чтобы быть партнёром.

Она делает паузу, давая мне время вдохнуть:

— И вот на этом фоне ты заходишь в свои отношения.

Я вздыхаю:

— Можно я приведу пример?

— Конечно, — кивает Катя. — Давай твою ситуацию.

Ёжусь и начинаю:

— Я вчера попросила Славика не приезжать, — вытолкнула я из себя и замолчала.

Катя приподнимает бровь, ожидая продолжения:

— И?

— Я вижу какие‑то тонкие манипуляции, Кать — говорю я. — Я не могу до конца понять, зачем он это делает. С одной стороны, он меня читает на раз‑два и оперирует терминами. Он что‑то хорошо понимает, чего не понимаю я. И мне, вероятно, даже интересно.

Я делаю паузу и продолжаю:

— Но он делает такие вещи… Помогает присесть, например, в такси, а в свою машину. В свою — нет. В ресторане пододвигает мне стул, всё красиво. А дома, когда мы садимся есть, он плюхается за стол первым. А для меня стула как будто нет совсем.

Катя всматривается в меня:

— То есть?

— Ну, — говорю я, — он садится так, что мне нужно как‑то обходить его, протискиваться сбоку. Просить: «Подвинься, пожалуйста». Я понимаю, что он как будто специально это делает. Снаружи он показывает одно, а дома показывает, какой он на самом деле.

Я смотрю в камеру:

— И я не понимаю, зачем он так делает.

Катя медленно кивает:

— Когда мы говорим «у нас кто нарцисс», — продолжает она, — ответ почти всегда: оба. Там, где есть один, вторым будет тот, кто с ним в эти качели входит.

Я закатываю глаза:

— Прекрасно.

— И ты Алёночка, будешь выбирать друзей, терапевта, партнёров по принципу узнавания, — продолжает Катя. — Плюс‑минус те же черты, те же динамики.

Я криво улыбаюсь:

— Дальше вижу, как он сидит… Нарцисс… король и кусок говна одновременно.

Катя улыбается одним уголком рта, что вовсе превращается в ухмылку.

— Мы уже знаем, — говорит она, — что есть та часть, которую человек предъявляет миру как «себя настоящего», а есть бессознательное. Это маска. Если он в ресторане показывает маску «я рыцарь, я мужчина, я ухаживаю», а дома показывает совершенно другое — значит, дома он проявляется как папа.

Я вздрагиваю всем своим существом:

— Кать, он курит как сумасшедший, и садится как папа. Это прямо жёстко. Я вижу отца с голубыми глазами. Он сидит, блядь, почти на его месте. Выбрал себе противоположную сторону стола, сел так же. Он всё время сидит и курит, как отец. Для меня это пиздец. Он просто сигарету за сигаретой… Это пиздец вообще.

Потом он матерится как отец, — продолжаю я. — Моё утро начинается с мата. Я не понимаю…

Катя молчит несколько секунд, давая мне договорить, и только потом мягко спрашивает:

— Что ты в этот момент чувствуешь? Не про него, а про себя.

Я закрываю глаза.

— Бессилие, — выдыхаю. — Злость. И какую‑то тупую, липкую обиду. Как будто я снова маленькая девочка, которая смотрит на отца и не понимает, за что её так ненавидят.

Катя склоняет голову в сторону и подаёт себя вперёд:

— Смотри, что происходит, — спокойно говорит она. — Ты видишь взрослого мужчину, но психика мгновенно подставляет вместо него фигуру отца. Поза, место за столом, сигарета, мат — всё это триггеры. У тебя не Слава перед глазами, у тебя там сидит «папа».

Я сжимаю пальцы в кулак.

— И что мне с этим делать? — глухо спрашиваю.

— Первое, — отвечает Катя, — буквально проговаривать себе: «Это не папа. Это взрослый мужик, с которым я сейчас добровольно в отношениях». Второе — честно признать: «Мне больно, когда он так себя ведёт. Мне страшно. Я злюсь». Не «я плохая, что злюсь», а просто «я злюсь».

Она делает паузу и добавляет:

— И дальше мы уже работаем не с ним, а с тем, почему ты оказываешься в такой конструкции.

Я с горечью усмехаюсь:

— Потому что я не о'кей, да?

— Потому что внутри у тебя всё ещё ребёнок, который пытается выиграть битву за любовь, — мягко поправляет Катя. — «Если я дотянусь до этого холодного, недоступного, похожего на папу мужика — значит, я не зря родилась. Значит, меня можно любить».

Я отвожу взгляд.

— А реальность, — продолжает она, — в том, что никакой мужчина не обязан за тебя допроживать твой детский ад. Ни один партнёр не должен становиться исправительной колонией за поведение твоих родителей.

Я молчу, чувствуя, как в глазах щиплет.

— Тогда зачем он вообще мне? — спрашиваю. — Если не для этого?

Катя улыбается теплее:

— Вот это хороший взрослый вопрос. Партнёр нужен не для того, чтобы доказать родителям, что ты хорошая. Партнёр нужен для жизни. Для радости, секса, поддержки, проектов, шуток, совместных планов, детских тупостей, для «пошли жрать пиццу в три ночи».

Я фыркаю сквозь слёзы.

— Звучит красивее, чем мой текущий набор, — говорю я.

— И здесь у тебя появляется выбор, — подытоживает Катя. — Либо ты продолжаешь играть с ним в «я — девочка, которая пытается заслужить папину любовь», либо шаг за шагом начинаешь выходить из этой роли и спрашивать: «А мне так о'кей? А мне с этим человеком хорошо, как взрослой женщине, а не как ребёнку?»

Она на секунду замолкает:

— И вот когда ты честно начнёшь отвечать на этот вопрос, у тебя появится пространство. Либо на другие договорённости с этим мужчиной, либо на другого мужчину, либо, что важнее всего, на другие отношения с самой собой.

Я вдыхаю и выдыхаю, стараясь уложить всё это в голове.

— Тяжело, — признаюсь.

— Зато честно, — мягко отвечает Катя. — А честность — единственное, на чём можно построить свою семью. Не ту, в которой «мама плюс папа и все друг друга уничтожают», а ту, где ты есть, живая, и рядом живые люди, а не только твои внутренние призраки.

Это скрытый суицид, — говорит Катя. — Причем активный. Внутренний уровень напряжения, сумасшедший. Дальше — человек бухает бутылку за бутылкой, курит пачку за пачкой, постоянно на веществах. Мы говорим, что у него невероятный, бессознательный, повышенный уровень фоновой тревожности, потому что внутри херачит сумасшедший нерешенный внутренний конфликт.

Она смотрит на меня:

— Ты будешь раз за разом пытаться отыграть это с партнёром.

Я молча киваю и начинаю рассказывать:

— У нас позавчера была ситуация. Он вечером приезжает. Я знаю, во сколько он будет. Я из бани с девочками приезжаю домой — вся такая распаренная, прекрасная, хорошо себя чувствую. Потом мы ещё посидели в кафешке. В общем, я приехала и знала, что сегодня поиграю на фортепиано, у меня была своя история, как это будет.

Я усмехаюсь:

— И тут выхожу на улицу, а у двери котёнок сидит. Ну конечно же, начинается история с котенком: уже, блядь, куда его деть. Тут же Слава заходит, я с этим котёнком, блядь, не знаю, что с ним делать. Славик включается вполне себе нормально: «Ну куда его? Ну всё, давай оставлять». И погнали: начинаем его мыть, там‑та‑та.

Я вздыхаю:

— А я хотела поиграть на фортепиано. Короче, разобрались с этим котёнком, я сажусь играть. Слава никогда не слышал, как я играю.

Я делаю паузу:

— Знаешь, что он делает? Он идёт в спальню — там нет двери, всё слышно. Он идёт туда и включает какие-то развлекаловки в соцсети. Я играю на фортепиано и слышу какие‑то посторонние звуки.

Я сжимаю губы:

— У меня, блядь, всё затрясло. Я охуела. Я закрыла фортепиано и ушла на улицу. Надо было котёнку ещё там этот… туалет сделать. Короче, пошла в ванну, потом в гараж, блядь, покурила, посидела, включилась, проработала какие‑то истории: как я сейчас могу поступить? Что это? Что он делает? Зачем он это делает? Может он смотрит что со мной можно? Что он хочет? На что он у меня хочет вызвать реакцию? Просто посмотреть, чтобы я сама ему показала? Зачем, блядь? Ну и так понятно, что мне это не нравится».

Дальше я захожу обратно в дом — прошло, наверное, полчаса. Он всё в соцсети кайфует. Я ещё что‑то там полистала, потом снова вышла на улицу. Захожу — он до сих пор в соцсети.

Я подхожу, стою, смотрю на него и вижу, как он ногами штору мотяет и продолжает смотреть ролики с приколами, блядь. Видя меня, поворачивается, смотрит. Я понимаю, что это некая манипуляция: он делает это специально, осознанно, не как ребёнок. Я это прямо чувствую.

— Дальше? — спрашивает Катя.

— Дальше я опять выхожу куда‑то, уже не помню, — говорю я. — Потом захожу и уже спокойно говорю: «Лягу рядом». Он двигается, всё выключает, обнимает и начинает выводить на разговор.

Я спокойно говорю: «Я с удовольствием тебе расскажу историю, которую сегодня проживала». И рассказываю: что я чувствовала, что происходило, как меня выносило. Он всё это чудесно слушает, ему нравится этот диалог, ему нравится, что я так вышла на разговор и объяснила.

Я вздыхаю:

— Утром он проснулся — всё в порядке. Мы пошли завтракать. Он пошел в 88 раз за утро курить, про сигареты я ему ничего не говорила. Но он курит, заходит завтракать и обратно включает, блядь, соцсеть и сидит, блядь, смотрит. А мы как-бы кушаем.

Я дергаю плечом:

— Периодически, когда я выхожу из-за стола, он: «Хоп» — и такой: «Подходи уже». А я такая: «Ну зачем? У тебя же времени, блядь, нет на меня». Я ему пытаюсь показать, что ко мне незачем подходить, пока он своё время отдаёт, блядь, каким-то комиксам в соцсети. Я разворачиваюсь и ухожу. Не отдаю ему свое внимание.

Дальше просто не отдаю внимание. Я что‑то днём делаю, он всё в соцсетях развлекается, я ему время своё не отдаю. Я дома начинаю убирать, перестаю обращать на него внимание. Показала, что так не работает.

Я улыбаюсь, если он мимо проходит — могу поцеловать. Но чтобы я подходила, а он меня начинал там трогать и звать к сексу — блядь, нет. Либо развлекаловка в соцсетях, либо я. Так дело не пойдёт. Тем более он приехал в моё пространство, чтобы включить кайфуши свои и занять весь мой вечер. Останься дома и смотри свои тупости, нахер ты приехал?