Пьяная утка

Опаздывая, ты мне что‑то говоришь – и в первую очередь о невероятном уровне фонового напряжения и сопротивления. Как и шум в телефоне, это сигнал сопротивления. И моя задача – спросить тебя: «Почему ты сегодня опоздала на пять минут?»

– Аммм… Здесь не важны отвлеченные задачи: кто позвал, что попросил…

– Не важно, да.

– Я поняла, что это всё‑таки моя потребность хотя бы на пять минут отложить нашу сессию.

– Отложить, да?

– Я понимаю, что моя перестройка – это уже некая неизбежность. Я на неё решилась, и я плачу за каждую консультацию деньги, причём для меня сейчас достаточно основательные – их было куда направить и так. И вообще, у меня есть привычка, которую я нарабатывала и ценю: идти в выбранном направлении. Но перестраивать наработанное – это больно, и идти на «больно» сознательно еще больнее… и так в жизни много «больно».

– Алёночка, ты не одна с твоей болью, с тобой я, и моя задача – тебя поддерживать, ты больше не будешь в этой боли сама, дорогая. В терапии ты свою боль вместе с терапевтом проживаешь.

– Вчера я ещё сладкого много наелась: чем ближе терапия, тем больше я ела, и одышка ощущалась, как будто рыбка воздуха хапануть хотела. Короче, я поняла: я в привычном задерживаюсь по собственной воле очень долго.

– Нормально всё, идём как идём. Динамика разная, и если нужно будет пару сессий лежать – будем лежать, но потом мы поползём, а потом и зашагаем. У нас тут не олимпийские игры, мы ничего себе не доказываем, мы учимся выдерживать «середнячок».

– Да, мне тут захотелось тебя с собой затащить на эти пять минут, качнуть в обратную сторону от меня и самой успеть сделать пару шагов назад вопросами: «Зачем мне вообще это надо было? Есть же куда деньги деть! Зачем мне терапия? Поигралась – и хватит».

– Алёночка, чего ты боишься? Что опасного может произойти в терапии?

– Лучшего для себя, наверное, боюсь, Кать. Я туда стремлюсь – и этого же, как оказывается, боюсь. Для меня «лучшее для меня» – это куча новых задач, с которыми я ещё справляться должна, а это заведомо тяжело, и значит «лучшее для меня» = сложности и преодоления.

– Стоп, стоп, стоп, стоп, стоп, стоп, стоп, Алёна, стоп.

Я вдохнула на полуслове. Воздух словно застрял. Её «стоп» сработало как кнопка паузы, и я с выдохом попыталась договорить:

– Озадачу себя, Катя, детьми…

– Алёна, подожди. Возвращаемся! Задача на неделю: «Всё со мной в порядке, и никакая я не никчемность!» Отслеживаем, где происходит обесценивание, где – идеализация. Из регрессии вылезаем! Постепенно разгоняем рефлексию, понимаем во время регрессии, что это регрессия, и начинаем делать совершенно иные действия, отличные от тех привычных, из‑за которых туда скатываемся.

Регрессия – это то состояние, в котором мы чувствуем: «Я г*вно, жизнь не удалась, всё, что я делаю, – фигня, чувства достойного, полноценного себя нет, и я лёг, я сбежал, я изолировался, уехал в депрессию, лежу под одеялком и плачу». А потом, когда выходишь из регрессии, чувство будто вагон угля разгрузил, и ещё неделю потом необходимо восстановление, потому что ресурса отсасывает уйму.

Нарцисс пытается с людьми хоть как‑то быть в отношениях. Почему он строит функциональные отношения? Чтобы хоть как‑то быть в отношениях с людьми. Смотри: ты заплатила мне деньги, и, опаздывая, ты что делаешь?

– Что?

– Ты обесцениваешь и свои деньги, и моё время. А клиент в терапии будет делать с терапевтом то, что он делает…

– С собой.

– Да, Алён. Сам с собой. Атака на сеттинг. Нарушение границ сеттинга. Когда мы нарушаем границы, мы часто проверяем: выдержит ли контакт? А когда мы нарушаем границы других, мы что?

– Мы не имеем своих.

– И это говорит о том, что границы сейчас очень хрупкие. Как будто кожа без защитного слоя. И если клиенту получается нарушить границы, то он будет терапевта «елозить» в разные стороны, начнёт нарастать еще больше сопротивление, и в какой‑то момент он из терапии просто вылетит. Он вылетит – он просто не выдержит себя же. Поэтому важная задача терапевта – держать клиента и не давать ему рушить границы. Любое нарушение границ говорит, что там что‑то важное происходит. И это нормально.

– Я в шоке, что происходит, аж спина разболелась. Я понимаю, что пока я в терапии, мне точно нельзя вступать в отношения. Просто от слова «совсем»!

– Держи себя, Алёночка.

– Я вчера начала искренне общаться с мужчиной – ну вот совпали прям, знаешь, – но я понимаю, что на него сейчас будет выброс такого ужаса, что вступать во что‑то серьёзное просто нельзя.

– Искренний мой рекомендасьён, – показывает мне книгу, – купи и прям под карандаш каждое слово.

– Что там написано? Как называется, не вижу?

– «Женщины, которые любят слишком сильно». Робин Норвуд.

– Поняла, куплю.

– Во время терапии ты её читаешь, и каждый раз, когда заходишь в отношения, сверяешься. Нарцисс выбирает функциональный уровень неумышленно – это его главная безопасность. Помнишь, ты говорила: «Ну вот он придёт прикрутит полочку» или «С новым нужно ещё человеком познакомиться, а тут‑то уже всё ясно: плохо, но понятно хотя бы». Тут‑то моё родное болотце, и оно безопасное, я его могу контролировать и понимать, что там происходит.

– Да.

– Да. Новое – это лотерея, а тут уже знакомое «не очень». Функциональный уровень – это залипание нарцисса в базовой потребности безопасности, которая была нарушена. Он боится выстраивать отношения, он боится быть уязвимым, потому что каждый раз, когда идёт на сближение, повышается фоновый уровень тревожности. Человек не выдерживает свою собственную реакцию в отношениях и не в состоянии выстраивать доверительную близость.

В терапии клиент с описанным типом, возможно, впервые учится выстраивать нормальные отношения, потому что он был лишен подобного опыта в процессе становления.

– Да, да. Опыта ноль.

– Да, Алён, учимся выстраивать доверительную близость. И вспомни, когда ты сегодня зашла в терапию, был перед этим рывок чего?

– Сбежать я хотела! Одновременно бежала к тебе и, с другой стороны, хотела убежать от тебя. Выстраивать близость кажется сейчас самым сложным для меня. Я думала, что, не допуская к себе людей, я уникальна. Я всегда говорю так: «В мой круг попасть – задача не из лёгких, потому что там я каждого глубоко люблю и оберегаю, это моя ответственность, это моя стая». А сейчас понимаю, что каждый, кто зайдет в мой круг, – с него ещё и спрос по функционалу есть.

– Это ещё и лидерство. Нарциссы же крутые лидеры. Есть такое понятие, как альфа‑мазохизм. Травма даёт такой сильный рост. Это люди с высоким уровнем тревожности, гиперответственные перфекционисты. В социуме он один, а в личной жизни он может быть закрытым и избегающим. Гиперкомпенсация: он не может выстроить близкие отношения и компенсирует всё работой, оставаясь одиноким.

Самое главное – безопасность: самому ни от кого не зависеть, не привязываться и ни в ком не нуждаться. В опыте у него нет другого образца, где люди между собой могут общаться, заниматься чем‑то приятным и развивающим, нанося друг другу пользу и причиняя добро. Где боль – там «я», но не то «я», которое чувствует это фибрами своей души, а то «я», которое может реагировать. То есть вся боль, которую я пытаюсь не чувствовать, от которой пытаюсь убежать, находит выход в получении боли других: я даю другим ту поддержку, которая на самом деле нужна мне самой.

Помнишь, я говорила «выпей воды»?

– Зеркальная проекция?

– Да, Алён. Так вот, нарцисс не понимает, что у него самого глубокая потребность в понимании, принятии, поддержке, близости, в любви. И вместо того, чтобы учиться делать иначе, он вытесняет потребность в бессознательное, и когда видит того, кому нужна поддержка, начинает причинять добро и наносить пользу. Контакт с собой разорван, и когда я хочу пить, я что делаю?

– Даю пить другим, думая, что они хотят.

– Да, Алёночка. Ты умничка. Идём семимильными шагами. Горжусь тобой.

Нарцисс помогает кому угодно, кроме себя. Слышала такое: «Я слишком добрый, и по мне люди ездят»?

– Ха, сама так не раз говорила.

– Правильно. Периодически кажется, что если я сделаю кому‑то другому хорошо… Например, мне выставили счёт за сайт 10 тысяч рублей, а я зачем‑то беру и перечисляю 10 500 или больше. Вопрос: зачем?

– Наверное, я думаю, что мне станет лучше, и ко мне вернётся больше?

– А тебя разве просили?

– Нет.

– А лучше становилось, кроме собственно нанесённого ущерба в жизнь?

– Нет.

– Становится только хуже.

Всего три пути переработки опыта: психический, травматический и поведенческий. Когда мы выбираем распаковку травмы, мы начинаем проживать личную трагедию: боль, горе, страх, отвержение, личную брошенность, нужду в участии – всё это начинает вылазить из подавленного. Чтобы ты выживала, в психике стоят защиты и блоки, и идти туда очень и очень неприятно.

Пойми: тебе больше не надо выживать, как в детстве. Ресурса достаточно, и ты не рассыпешься, как тогда. Ты должна понять, что вот эта психическая защита сейчас тебе больше мешает, чем помогает. На тот момент это единственное, что могло тебя спасти. Ресурса не было, ты была маленькая.

Я невольно обхватила себя руками за локти. Будто нужно было физически поддержать саму себя в этот момент.

Катя продолжала:

– Задача психики была – выжить и не рассыпаться. Сейчас твои защиты мешают твоему росту. Ты выросла, у тебя есть ресурс. Ты можешь взять и слепить всё вокруг себя, как тебе хочется.

Надо прекратить выживать и начать жить. Нужно снять защиты и освободиться от этого жуткого выживания. Тебе кажется, что не хватит сил и что обстоятельства сильнее тебя. Собаку обижали, но по пути она подросла. Всё. Хватит.

– Всё. Хватит. Да, Кать.

– Дорогая, психическая переработка опыта – болезненный процесс. Когда мы начинаем работать с травмой, человек начинает саботировать: начинает болеть, не вынося психического процесса горевания. Потому что, когда мы идём в травму, мы понимаем, что очень много не случилось того, чего я ждала, когда мне это было очень надо. И когда понимаем, сколько не случилось и насколько это было неприятно, больно и травматично, мы начинаем это отгорёвывать. Чтобы не горевать психически, мы часто болеем физически, например, месячные второй раз за месяц.

Я невольно ладонь прижала к низу живота. Там, где ещё вчера ныло. Будто тело подтверждало каждое её слово. Я отвлеклась на ощущения, а Катя продолжала говорить.

– Что ещё ужаснее – реагировать на чужое горе как на свое собственное, но не морально, а присутствуя рядом и что‑то пытаясь сделать, не соприкасаясь психически. Наша задача – психически вывести в осознанное травму и понять, чего ты была лишена, насколько сильно было расщепление, как глубоко ушёл твой внутренний ребёнок, насколько сильно ты до сих пор его наказываешь. Потому что «дура шестой год» – это атака на внутреннего ребёнка, это внутренний критик.

И пока ты так сама с собой поступаешь, пока «прессуешь» внутреннего ребёнка, всё твоё нутро «понимает», что жить пока небезопасно, – продолжаем выживать и прятаться в иллюзию.

– Прихлопываю сама себя.

– Да. Спасатель – это бегущий от своей боли и уязвимости человек. «Дура шестой год».

Обнаружить и признать свою неидеальную природу – средненькую, не грандиозную, живую, человеческую.

– Да, Кать.

– Да, Алёночка, неидеальную, что равно реальному. Страшно обнаружить свои потребности: быть любимым, в ком‑то нуждаться. И потребность эта погребена под невероятным количеством задач, придумываний и требований, с которыми нужно в одиночку справляться. Оно?

– Вообще ты мне не нравишься сейчас.

– Я тебя раздражаю? Я тебя злю сейчас?

– Ненавижу тебя.

– Молодец, моя хорошая, ненавидь меня.

– Кать, я одновременно благодарна тебе, чувствую процесс исцеления, но если бы всё‑таки можно было кинуть в тебя пару яиц, я бы с удовольствием это сделала.

– Понимаю. Алёночка, как и говорила: больно и неприятно. Гадкое и мерзкое ощущение, когда ты живьём горишь и никак не сгоришь.

– Ужас.

– Так мы здесь за тем, чтобы пожар успокоить.

– Я не вывожу контакт с собой.

– Дорогая, сейчас век нарциссического невроза, и ты не одна.

– Ну, звучит приятнее.

– Да, нас миллионы. Но у тебя реальная возможность изменить жизнь, потому что ты сделала шаг в травму, как бы больно ни было, – ты его сделала и продолжаешь идти в свою, но уже качественную, жизнь. За любой распаковкой травмы стоит рост, и тот потенциал, который ты отгружаешь на идеализацию и обесценивание, на ненужные качели, на прокрастинацию, на откладывание, на заедание сладким в том числе (ведь заесть сладким – это тоже как‑то себя порадовать, подавить эмоции и продолжить разорванный контакт с собой)…

Как я вообще буду понимать, то ли это, чего я хочу, и тот ли я человек, которым являюсь, или это разорванный контакт с собой и когнитивные искажения проявляются? И как мне познакомиться с собой, если я только и делаю, что продолжаю разрывать контакт с собой? Скажи мне, разве ты была бы шесть лет в отношениях, где что‑то терпела, если бы тебе не важна была семья?

– Мне важна была семья. Идея, точнее, получения семьи.

– Да, Алёночка. Трезво смотреть. Люди боятся увидеть реальность: а кто этот человек? Какой он? Может, он втихушку пивко у себя в холодильнике держит и на виагре сидит, а потом у тебя будет требовать для него «получения сексуальности», потому что член вдруг перестал стоять – и кто окажется виновником для него?

– Я.

– Конечно. Он пердит в диван и прихлёбывает пиво, выкуривая по две пачки сигарет в день минимум. Если смотреть реально на вещи, то, общаясь с таким человеком, ты не просто в опасности и твоя жизнь в опасности – ты начинаешь понимать, что такое деградация.

– Вопрос семьи. Кать, я жила эту неделю с прошлой консультации, но не нашла ни доли понимания в себе, что для меня такое семья. То ли это, к чему я стремилась шесть лет, или, нет – выходя каждый раз замуж, я всё время ищу, что такое семья, и пытаюсь это почувствовать с самого детства. Новый знакомый, Слава, вчера задал мне три вопроса, и я задумалась: «А зачем мне снова вступать в отношения?»

– Алён, не спеши, подожди. Мы позже раскроем этот вопрос. Первое, что мы проживаем в Эдипальном комплексе, – это потерянный рай, и это большой, важный пласт. Пока читай книгу!

Потерянный рай – это когда ты была у мамочки в животике, и когда появилась на свет, оказалась абсолютно беспомощной: ты ничего не можешь сама, и хорошо, если мамочка кормит грудью, потому что запах молока повторяет запах той жидкости, в которой ты была в животике. Единственное, на что ты можешь опереться после того, как пуповина перерезана и связь разорвана, – это запах молока, а не соска для двухнедельного ребёнка. Пустышка почему так называется?

– Потому что пустая?

– Да. Она не пахнет мамой. И до полугода таким образом получаются психотики уже во взрослой жизни. Глубокая травма.

Ребёнок уже тогда понимает: «Мама меня не любит, я маме не нужен. Раз мама меня не кормит, и я не чувствую этого запаха, значит, я какой‑то не такой». В первые полгода хорошо можно отследить, есть ли нерешенный внутренний конфликт у мамы: ребёнок кусается, капризничает, и после еды его тут же тошнит.

Выход из утробы – первая потеря привычной среды, но её проживают все: и мужчины, и женщины. А дальше, в районе двенадцати лет, происходит кастрация ментальная. Что начинается у девочки?

– Месячные.

– Да. И она понимает, что она ни разу не мальчик, гормональный фон отличный от мужского, и вся та свобода, которая, как ей казалось, была предоставлена наравне с мужчинами, – оказывается, у неё её нет. Нет свободы.

Катя, возможно выражая недовольство сложившейся несправедливости – закашляла, и так долго, что мне показалась моя мысль правдивой. Жестами выражая крайнее неудобство, она вытерла помокшие глаза, выпила воды, и продолжила говорить.

– Она не мужчина. Она не может вести себя как мужчина. У неё нет столько силы, как у мужчины, и оказывается, что у мужчины больше прав и свобод.

Катя снова выдавила из себя кашель, но уже, чтобы завершить неудобство. Ещё глоток воды и она готова дальше:

– Не прожитый Эдип может легко бросить женщину с ребёнком, рассказывая ей сначала о «Я подарю тебе звезду».

– Согласна, как два пальца об асфальт. Просто: «Ты истеричка» – и пошёл.

– Да, Алён, да! Он может легко пойти пить пиво, пока ты не высыпаешься и пытаешься уложить ребёнка. Встречаться с друзьями, потому что его жизнь «как‑то изменилась», а он был не готов. Или может пропадать на работе, лишь бы дети выросли сами по себе побыстрее, а он пока перекантуется где‑то за пределами дома. Да рас‑туды‑сюды… Иди ты вообще нах*р.

– Овца, мозги мне долбишь, – улыбнулась я. – Зато как легко они делают предложение. А потом: «Да пошла ты!» Красавчики!

– Так вот, дальше девочка понимает, что мужского органа у неё не будет никогда, его нет, и жить так свободно, как может позволить себе некоторый мужчина, например, оставив уже третью жену с ребёнком, «истеричку и психичку», она не может. И в этот прекрасный момент у неё появляется бессознательная невероятная ненависть к мужчине. Почему женщина для мужчины может быть либо игрушкой, либо врагом – не считая тех, кто повзрослел, кто прошёл Эдип, их сюда не берём. Эдипчики – всегда манипуляторы, и даже те, кто прошли его, у них это может проявляться.

– Кать, ты жесть какую-то рассказываешь.

– Алёночка, и девочка понимает, что её судьба тяжела, что её мама почему‑то «брата любит больше» – твои слова?

– Да, Кать, говорила так.

– Я такая красивая, с розовыми щёчками и кудряшками, но я‑то вижу, что она его любит…

– Больше.

– Почему? Потому что женщина – «недомужчина», и женский путь очень тяжелый, трагичный, это такая смиренная судьба, такое преодоление и включение в себя, и мужчине и не снилось, как женщине надо впахивать, чтобы наравне с ним строить тот же самый бизнес с теми же показателями. Мужчине это дастся в разы легче, Алёночка.

Женщина лишена фаллоса. Так говорит классический психоанализ, – уточнила Катя.

Я внутренне сжалась. Снова эта тема неполноценности? Но Катя не отступала:

– Но я считаю, что это конечно не абсолют, – продолжая говорить, развела руками. – И она может быть лучше мужчины только тогда, когда она что его?..

– Что, Кать? Не знаю.

– Родила!

– Умммм, вот оно как.

– Конечно! Я не просто женщина, я не «недомужчина» – я родила мужчину. И я становлюсь в этот момент Мадонной с младенцем, как на картине Микеланджело. Я становлюсь лучше мужчины. Я родила мужчину. Я создатель мужчины. И материнская любовь к сыну – это что‑то космическое. Женщина будет так сильно любить сына, как не сможет полюбить ни одного мужика в своей жизни.

Но есть опасность Эдипального комплекса, потому что, как ты помнишь, Эдип женился на ком?

– На своей матери?

– Да! Эдипальный комплекс – это психический инцест с одним из своих родителей. У мужчины Эдипов комплекс – это ментальная женитьба на своей матери, а у женщины это комплекс Электры. Когда она в мужчине ищет кого?

– Папу?

– Именно его. И ты говоришь: «Бывший так похож на отца». Алён, мы туда не полезем сейчас, это очень большой пласт.

Что пытаются доиграть эти дети – Эдип и Электра? Они пытаются вернуться в тот потерянный…

– Рай?

– Да. Изгнание. Адам и Ева. Сорван плод с древа познания. Он сказал: вы можете вернуться, когда станете наравне с богами. А боги – это сверх‑Я, это самость. Но какие боги, когда мы тут стоим и пузо чешем и элементарное в себе не можем увидеть? Человек бегать хочет и жизнь изменить, а сам продолжает пукать в диван и курить по две пачки. Какая самость, когда х*рачит ложное эго, и мы даже не зашли в собственное Я?

– Услышала, Кать, не спорю.

– И женщина‑то сыночка рожает, а когда приходит время его отпустить, она не понимает – а как это и с чего вдруг. И очень часто потом сидят мама с сыночком и поливают женщину помоями: «Ужасная просто, точно не пара, да и котлеты готовить не научилась, а ребёнка вашего мы себе заберем и воспитаем даже лучше».

– Ужас какой.

– Алён, история на истории такая! Продолжаем жить психический инцест, но под видом законным: якобы невестка была «не очень». Мама сына ментально кастрировала и не даёт ему возможности взрослеть: она звонит каждый день сама, не он – она сама, советует ему, она лучше знает, что для сыночка лучше. Не даёт ему повзрослеть, решения отстаивает свои и ментально делает его своим мужем.

Задача женщины какая? Стать Мадонной – это первый столп, на который можно опираться. А если женщина рожает девочку, то она становится Бабой‑Ягой – хранительницей женщин в роду: она становится очень умной и хитрой и очень опасной, потому что толку с неё ноль, опоры нет, заниматься инцестом не с кем, она мужчину не родила, и проблем становится для окружающих еще больше – разными путями, «змеиными норками» выстраивает мелкие опоры в поддержке себя.

Второй столп, где женщина может стать «мужчиной», – это быть профессионалом своего дела, мега‑супер‑специалистом. Она становится в этом пути преодоления здоровой в своём анимусе.

– Кать, что такое анимус?

– Это её мужская часть. Она становится собранной, становится развитой, становится для себя тем мужиком, которым бы она хотела быть.

Третий столп – это когда женщина находится в отношениях с мужчиной и понимает, что этот мужчина ей служит. Филигранно, если ты и бизнес построила, и сына родила, и мужик тебе служит. Задача – идентифицироваться с творцом. Кто зачал женщину? Кто её создал?

– Мужчина?

– Потому что материя есть, информация есть, но в ком она? Да, семя – в мужчине. Структура – в мужчине. Но ты никогда им это не говори. Неподготовленному Эдипу ты «взорвешь» всё его нутро. Задача мужчины в Эдипальном комплексе – идентифицироваться с женщиной. Ни в коем случае никому это не говори. Это людей просто «взорвёт»: шок и агрессия, причём в тебя.

Пойми: мужчина, который прожил Эдип, не ищет и не сравнивает. Он не бегает в попытке найти где‑то получше, чем ты: «А ты пока посиди и подожди, а я потом вернусь и еще тебя попользую, и посмотрю, стоит ли оставаться с тобой». Это мерзкая, мерзопакостная, мелкокалиберная манипуляция.

Вот как женщине, которая себя ценит, с высоким социокультурным уровнем, сидеть и слушать «лапшу»?

– Никак.

– Как понять, что я не идеальна, что со мной настолько сильно что‑то не в порядке, что, оказывается, меня можно посадить и нести в мои уши мерзкокалиберность: «Маш, ты ещё подожди, я пойду посравниваю, и в соцсети у меня только по работе»… Ну смешно же.

– Смешно.

– Задача какая, Алёна?

– Гнать в шею, выбирать дальше.

– Умница. Потому что что?

– Потому что это моя жизнь.

– Алёна, потому что нет ничего ценнее времени, и отдавать его Эдипчикам, которые не вылезли из‑под маминой сиськи, нельзя! Эдип не понимает, зачем ему нужна женщина.

Задача женщине – служить, и его просто разорвёт это знание на мелкие яростные негодования. Хочешь стать второй «мамкой» для него?

– О господи, нет, конечно.

– Алёна, мужчина сам будущее формировать не умеет. За будущее, за то, куда будет направляться семья и что будет происходить в семье, всегда отвечает женщина. И тон того, какими будут отношения в семье и к женщине, задает женщина. Женщина всегда на второй роли – у неё нет члена, но её роль самая важная: она не распределяет ресурс, она строит будущее.

Я почувствовала сопротивление: голова недовольно замоталась из стороны в сторону, уверенно меняя «да» на «нет».

– Хочешь, скажу экологичнее? – продолжила Катя. – Женщина часто кажется на второй роли, но именно она задаёт климат в семье. У неё нет физической силы мужчины, но есть сила созидания будущего.»

Посмотри, за кем повторяет с самого детства мальчик?

– За мамой.

– Да, за мамой. «Вот тут ты, сыночка, себя плохо ведёшь» – «Да, мама, я плохо себя веду». Мама всё расскажет. Потом – за воспитателем в детском саду, а там кто зачастую? Женщины. Потом за учителем в школе. Мужчина не знает, как ему самоидентифицироваться через самого себя. А если мужчина самоидентифицируется через другого мужчину… то о‑о‑о.

Мужчина может идентифицироваться только через женщину, и тут снова кто ближе всех из женщин? Мама. Нормальное психосексуальное развитие – это когда мы сначала проходим стадию онанизма, потом гомосексуализм, а потом выходим в гетеро: психика развивается, и мы понимаем, что нам нужен партнер другого пола.

Мужчина проективно идентифицируется только через своего творца. А творец мужчины кто?