Дневник Л. (1947–1952)

Я не смогу взять свой чемодан, он слишком тяжелый. Я просто сложу немного чистых вещей в сумку для грязного белья. Мой синий топ в белый горошек, мою тельняшку и кремовые брюки в полоску. И носки, и трусы. Нужно отнести все это в стирку сегодня вечером или завтра. А еще прихватить коробку печенья… Позже я составлю список. Надо будет также переспать с Гумом заранее, чтобы он не заявился в мою комнату после ужина. У-у-у, столько вещей, о которых нужно подумать! Я бы так хотела, чтобы за мной кто-то приехал! Гум повторяет, что я красива, что я его Лолита, его принцесса… Но кому, кроме него, нужна такая принцесска, как я, – маленькая попрошайка?

* * *

Все, теперь поздно. Со мной в купе двое мужчин, они спят или притворяются спящими. На одно мгновение свет огней и электрического освещения Сан-Луис-Обиспо врывается в окна поезда. Голубые и желтые отсветы на стеклах сменяют друг друга с огромной скоростью, цепляются за стекло и ускользают в ночь, как призраки. Вот поезд набирает ход, мы в пригороде: все эти дома, стены, сады, чьи-то жизни. Довольно долго мы следуем за тропой, что идет понизу, но в скором времени мы начинаем ехать быстрее, чем машины, и все вокруг снова темнеет. Земля опять черна, мы в деревне или в пустыне, и в стекле видно лишь мое отражение.

От этой пустоты перед глазами у меня чаще стучит сердце. Слишком поздно, чтобы вернуться в отель, проскользнуть в кровать и дождаться завтрака. Я задаюсь вопросом, что же я здесь делаю. Мужчина передо мной – солдат в форме с непонятными значками. Он бы мог быть моим отцом, настоящим отцом, я имею в виду. Спит он с открытым ртом и опущенными губами, так, будто ничего ему не нравится и на все плевать. Интересно, что этому солдату довелось повидать? Отчего у него такой вид? Мы проезжаем под мостами, в туннелях, гудок поезда ревет, и у меня закладывает уши. Я прижимаю к себе сумку для белья: в ней все, что у меня есть, и если я вдруг исчезну, только это и останется от моей жизни. Ни друзей, ни семьи, ни дома, только горстка одежды и ободранная кукла.

Европа. Может, он воевал в Европе. Столько людей отправлялись туда. Я помню это, всех тех умерших детей! Об этом много говорили в новостях и писали во всех газетах. Мама запрещала мне смотреть, но я все равно их видела. Головы и руки, выглядывающие из-под обломков. Тогда мне хотелось стать медсестрой, и стать мужчиной тоже хотелось. (Мне и сейчас хочется, но карты розданы раз и навсегда, и нужно ходить тем, что есть, блефовать и продвигать свои пешки, как могу…)

…В школе я рассказывала подружкам, что мой отец погиб на войне. Когда мама узнала, она кричала и плакала. Мне стало стыдно. Я не должна была так говорить, но не смогла удержаться. Повсюду показывали только войну. Несмотря ни на что, это были хорошие годы: все общались друг с другом, слушали новости, ждали их. Хороших и плохих. Каждый день было что обсудить. Даже госпожа Гиш, ведьма, разговаривала с мамой, и продавцы тоже долго общались со своими клиентами. Что произошло сегодня? Вы не читали газет? Битва под Монте-Кассино, за Иводзиму, наши продвигаются, наши отступают… Мы были вместе, не так ли? Мы смотрели друг на друга. Иногда смеялись без особой причины. Или плакали, как тогда, когда сына женщины, живущей за школой, убили в Германии. Нам рассказал об этом бакалейщик. Тем утром она получила телеграмму, и всё – ее сына больше нет. Мы не были с ней знакомы, но плакали, вернувшись домой, я и мама. Потом мы ходили на похороны, и мама прижимала меня к себе, будто боясь, что я тоже уйду. Помню, в тот вечер она прикоснулась своим лбом к моему и сказала, что сильно меня любит и что предпочтет умереть сама, нежели потерять меня. Мы обе поплакали, и я заснула в ее кровати, как когда была совсем еще малышкой.

Да, мы действительно были вместе. На каждом доме, на каждом заборе висели флаги. Наш повесила я. Тогда я была сама ростом с флаг. В то время все жили в ожидании конца войны, в надежде. Однажды ведь это закончится! Да, скоро. И какой был праздник, когда война закончилась! Я помню праздник в Рамздэле. Тем вечером я танцевала с Гарольдом Мёрфи в большом саду Гатфельдов. Мы спрятались за сараем его родителей, чтобы поцеловаться. Мимолетный поцелуй в губы – но я вся тряслась, чувствовала себя совсем слабой. Это были первые губы, к которым прикоснулись мои. И последние. Потому что после не было ничего. Все закончилось. Людям больше нечего было друг другу сказать. Даже Гарольд Мёрфи больше со мной не разговаривал, как будто он стыдился, что дал себе волю тем вечером, а его друзья смотрели на меня и хихикали. Я сразу поняла, что это значило. Вот козел. Не везет мне.

Спокойствие вернулось на улицы, в магазины и дома. Завод армейской авиации закрыли, и целые семьи уехали в Бостон или в Филадельфию. Мы все огляделись, посмотрели друг на друга, малость оглушенные, как в зале кинотеатра после того, как включат свет в конце сеанса. Надели пальто, встали, и жизнь пошла своим чередом. Вот тут нам с мамой и стало скучно, мы даже начали ругаться. Пока не появился Гум.

Поезд идет по берегу моря, в предрассветных лучах напоминающему мятую фольгу. Должно быть, я заснула, потому что солдат и другой мужчина уже вышли, и я в купе одна. Мне лучше. Я вытаскиваю из кармана оставшиеся пятнадцать долларов. Пытаясь разгладить купюру, держу ее между ладонями. Это деньги, которые я откладывала каждый день и которые Гуму не удалось у меня стащить. Только сейчас мне становится понятно, насколько они важны. Они – залог моего выживания. Я будто в первый раз вижу деньги, в том смысле, что в первый раз по-настоящему вижу их.

Поезд наклоняется на ухабах. Мы проезжаем над маленькими домами, примостившимися уводы, и через деревню, в которой он не останавливается. Циферблаты вокруг: на вокзалах, на колокольнях и в витринах бутиков – все показывают одинаковое время, их стрелки крутятся и прыгают ежесекундно, все одновременно. Поезда, похожие на мой, отъезжают и приезжают по расписанию. И мир вертится в полном безразличии. А я тут, сижу и смотрю в окно. И вдруг ко мне приходит ощущение, от которого кружит голову, – что все это пространство принадлежит мне и что никто и ничто не сможет сделать так, чтобы меня не было тут, в этой массе железа, набирающей скорость по направлению к городу. Маленькая попрошайка сбежала. Совсем одна. И ее пока никто не ищет.

Вдруг я чувствую себя всемогущей. И благословленной.

* * *

Лос-Анджелес. Вокзал весь выложен белым кафелем, и люди кричат. Он похож на больницу, по которой движутся сумасшедшие с чемоданами. Эти люди не сворачивают с дороги и поэтому сталкиваются друг с другом. Никто не хочет мне посоветовать: нет времени. Снаружи еще хуже. В небе небывалой красоты заря нависает скоплением машин и грузовиков службы доставки. Шквалы гудков и ругани – я в жизни не слышала такого шума. Не знаю, как им удается не врезаться друг в друга.

Я ищу почтовое отделение. Район вокзала ужасен: у отелей нет названий, на улице нет тротуаров. Люди сидят на земле, прислонившись к стенам, просыпаются. Куча обломков ржавых рельс, дети, спящие на грязных покрывалах. По их лицам ползают мухи. Кажется, что они ни о чем не мечтают. А я – ни старше их, ни намного богаче. Я поднимаю голову и ускоряю шаг, не хочу этого видеть. Нет, я не закончу здесь, на улице. Утренний туман медленно рассеивается. Стало видно верхушки огромных пальм, высаженных в одну бесконечную линию, но это лишь несколько золоченых листьев под докучающим солнцем. Ничто не выглядит так, как я себе представляла. Надеюсь, что в Венеции будет лучше, в смысле – чище. На улице Сан-Аламеда я поворачиваю направо, подставляю солнцу спину. Хочется побежать. Мне нужно уйти как можно дальше на запад, к океану. Я ориентируюсь, словно в море, а все эти люди и машины со стороны кажутся водорослями и рыбами.

Гум, должно быть, уже зашел ко мне в комнату и заметил, что меня нет. Представляю, как он сходит с ума, рыщет в отеле с нарочито спокойным видом, а сам тихо паникует… Я могла бы остаться в тепле, заказала бы вафли, панкейки, а к остальному уже привыкла. Безумно странно, что неизвестности и возможному счастью мы постоянно предпочитаем ежедневные страдания и неудобства.

1530. Притворяясь, что чем-то занята, я пишу в углу почтового отделения по адресу Восточная улица, 4. Здешние служащие не обращают на меня внимания. В справочнике (а он огромен), указаны как минимум двенадцать Бресслеров, живущих в Венеции. Лишь двое из них – мужчины, и они не те, кто мне нужен. Диспетчер указала мне на кабинку, и я позвонила по одному из тех номеров. Затем она направила меня в другую кабинку, где я позвонила еще по двум номерам. Когда я выходила из третьей кабинки, на моем счету было уже семь звонков. Я иду звонить, возвращаюсь, плачу, снова стою в очереди и прошу номер телефона очередного Бресслера. Каждый раз я пробираюсь сквозь толпу ожидающих чего-то мужчин, и мои ноги уже дымятся. Мне так страшно звонить… людям. Если уж на то пошло, я не знаю, кому именно звоню. Нет, Магда здесь не живет. Какая Магда? Иногда они орут в трубку, я их отвлекаю. Так реагировали многие, кроме одной очень милой дамы. А может, Магды просто нет в справочнике? Может, ее номер указан в каком-то секретном списке, ну не знаю, чтобы ее не тревожили. Я начинаю сходить с ума. У еще одних Бресслеров не поднимают трубку, нужно подождать. В окошко видно лишь мою голову, а диспетчеры так заняты! Я не осмеливаюсь постоянно им надоедать. Мужчина в рубашке и кепке, который следит за ними, внушает страх. Они тоже его боятся, это видно по их глазам. Я готова была расплакаться: не так я представляла себе этот город, не таким большим, не таким оживленным. Снаружи неожиданно вышло солнце, оно похоже на большой кулак. Даже при вентиляторах, крутящихся на потолке, все умирают от жары. С липнущими волосами и грязным топиком вид у меня, как у беглянки.

17 часов. Наконец-то. Я поговорила с Магдой. Она приедет за мной через два часа. Быстрее не сможет. Венеция далеко, а она едет на трамвае. Я уселась снаружи на ступеньках почтового отделения. Рядом со мной и дальше, вплоть до конца города, по очереди зажигаются уличные фонари и неоновые лампы разных форм и цветов. Я никогда не видела их в таком количестве! Из огоньков выходят слова. Пространство от них растягивается, увеличивается. Город напоминает огромную рождественскую елку, которую, не пожалев шаров, проспектов-гирлянд и темных уголков, раздавил какой-то гигант. Улицы пустеют, почта закрывается. Одна милая диспетчер помахала мне на прощание. Сказала: «Не оставайся здесь, малышка». А я думаю о том, что увидела в газете, которую вытащила из мусорной корзины. Там был портрет улыбающейся девушки. Ее тело нашли на восточной свалке Лос-Анджелеса, она была «задушена» и «со следами сексуального насилия». Это уже третья женщина за месяц, найденная поблизости. Она жила в Лос-Фелис, это спокойный район. В газете даже была фотография ее дома, маленького, с двумя колоннами перед входом, прям как у нашего дома в Рамздэле. Вокруг меня все странным образом притихло: люди проходят мимо одинокие. Они возвращаются домой к семье, к своим телевизорам & детям & женам. Я не запомнила имени той задушенной девушки. Наверное, мне стоило хотя бы попытаться.

Теперь она просто тело в морге. Она больше не танцует перед зеркалом. Она полностью ушла в себя.

По другую сторону бульвара есть открытая бакалея. Мне так охота пить, но я боюсь сдвинуться с места, боюсь пропустить Магду. Она поищет меня, а потом уйдет – о нет, я предпочитаю умереть от жажды! Водители включили фары. Утреннего сумасшествия как не бывало. Я пододвигаюсь ближе к стене, кладу голову на колени, чтобы занимать по возможности меньше места, и жду. Наступает ночь, небо становится все более оранжевым, темнеет. Но там, высоко над горами в сторону пустыни, где еще видны сочные голубые проблески, малюсенькая звездочка мигает как бриллиант. Я не могу ее потрогать, но могу почувствовать ее одиночество.

* * *

Я уже пять дней живу у Магды и Нила, ее мужа. Они оба зовут меня по имени, по моему настоящему имени, так, как назвала меня мама, – Долорес. Иногда они могут позвать «Лола», но не «Лолита» и не «Ло». Это мои каникулы, и на сердце теплее от пребывания у них, так мне кажется. Я сплю в зале. После ужина, когда посуда вымыта, мы ставим раскладушку. Днем я остаюсь одна. Занимаюсь стиркой, вытираю пыль, подметаю, драю пол. Я бы и штопала, но не умею. Буду делать все, что угодно, лишь бы остаться.

В самом начале, когда Магда поднялась за мной по ступенькам почтового отделения, я не узнала ее. Лицо будто сварили в мешочек на молоке. Она словно распухла под солнцем или от таблеток. Правда, пока она тащила меня к обратному поезду, здоровалась с водителем и властно отодвигала людей, чтобы мы могли присесть рядышком, я вновь узнала в ней ту сильную женщину, с которой когда-то была знакома, крайне агрессивную по отношению ко всему, что могло нарушить ее планы или сдвинуть с занятого в этом мире места. Казалось, что это она командует водителями, светофором и пешеходами, переходящими через дорогу. И расположением улиц и остановок трамвая тоже. После полутора часов езды и двух пересадок мы приехали сюда, в ее маленький домик на Венис-Бич, где она живет с Нилом. Они еще молоды, но вид у них потрепанный. Похуже, чем у мамы и Гума. На них сказывается работа, жизнь, ну, или что там еще может их тяготить.

Чувствовалось, что Магде сильно хотелось забросать меня вопросами, но она не стала этого делать во время ужина, мы лишь поговорили о маме. Она не смогла быть на похоронах, так как незадолго до этого начала работать у семейства Генри в Восточном Голливуде. В тот день как раз был день рождения миссис Генри & они пригласили кучу народа & невозможно было бросить миссис Генри в подобный день, даже ради похорон своей золовки & миссис Генри однозначно нашла бы кого-то другого & Магда наверняка потеряла бы свое место. А это замечательное место, потому что миссис Генри очень щедра, но может и подлость сделать без зазрения совести, и этого надо остерегаться, как говорит Нил… Нил не произносил ни слова, но кивал головой. В результате, вместо того чтобы ехать в Рамздэль, она сходила в храм и помолилась за душу моей матери. Я врала, описывая красивую церемонию, много цветов и так далее. Когда я рассказывала, как плакала на кладбище, на глазах Магды выступили слезы. Она схватила меня и прижала к себе. Это было непросто, мы ведь сидели за столом. Я чуть не упала со стула.

Ужин тянулся бесконечно, и я не понимала, почему мы продолжаем сидеть за столом. Нил и Магда смотрели на часы, висящие над дверью.

Потом она высморкалась и приняла серьезный вид. Что случилось? Почему ты здесь? Ее влажные глаза вдруг стали очень ясными и уставились прямо в мои. Я знала, что этот момент наступит, и приготовила речь: жить в Рамздэле невыносимо, сказала я. Там мне виделись… призраки. Я постоянно думала о маме, все из-за этого дома. Мне нужно было проветриться, оказаться в новом городе, походить в новую школу. Ну, или просто устроить каникулы. Вот мне и пришла в голову замечательная идея – сесть на поезд и приехать сюда, в Венецию. Мама постоянно говорила мне об этом городе, о ее с Магдой прогулках. Теперь тетка была единственной семьей, которая у меня осталась, больше у меня никого не было.

Магда улыбнулась, взяла мою ладонь. Может, она тоже вспомнила их общую молодость. А потом спросила: «Но… ты что – одна в Рамздэле? Нет кого-то, кто бы… то есть, новый муж твоей матери, он ведь не уехал, оставив тебя одну?»

Нужно было сказать, что он смылся, что он козел, бросивший ребенка на произвол судьбы. Но нет, мне это даже в голову не пришло. Я продолжала свою отрепетированную в поезде сказку о наводящем страх доме: «О да, Гуммочка! Он хорошо обо мне заботится, но проблема не в нем, это все дом… все, что находится там вокруг».

Магда посмотрела на меня так, будто я сказала что-то возмутительное, что-то совсем бессмысленное. Мне стало страшно, что она догадается о моем побеге & я поспешно добавила, что Гум в курсе & что он дал добро & что это именно он дал мне денег на дорогу.

«Не предупредив меня? Не позвонив? Ну как так…»

«Я не знаю, я думала, что он вам позвонил, что вы были согласны».

«Нет, нам никто не звонил, не так ли, Нил?»

С самого начала ее муж лишь изучал меня своими огромными уставшими глазами, собирая хлебные крошки в маленькие кучки на столе. Было видно, что в этом доме говорить и принимать решения не входило в его обязанности. Затем Магда стала задавать мне вопросы о деньгах. Да, как раз, поговорим об этом! Есть ли у меня деньги? У кого они, если не у меня? Так именно этот «Гуммочка» и унаследовал дом и страховки матери? Я ничего об этом не знала. Я даже не знала, что мама была хозяйкой дома и что у нее были какие-то страховки. Я даже не задумывалась о таких вещах. Магда, понизив тон, бубнила: «Да что же это за история такая, да что же, Господи Боже, она тут делает…»

А потом она замолчала.

Они сидели оба какие-то растерянные, и я опустила голову. Вдруг стало ясно, что мой план приехать сюда был совершенно сумасбродным. Я и не представляла, что из этого выйдет в реальности. А вышло – три человека из плоти и крови, сидящие на кухне, и кучки хлебных крошек. Завтра утром им нужно идти на работу, они по уши увязли в реальной и не знакомой мне жизни в этом уголке Америки. Я была как лунатик – уязвимая и отсутствующая. Я плыла рядом с ними, держась за свою навязчивую идею. Посторонние разум и тело, которые только и просят, что войти, стать частью их мира. Пожить в чьем-то доме.

Тишина была долгой, ни шороха. Казалось, что сырой свет лампы над столом освещал только нас, а остальной мир погрузился в потемки. Я боялась, что они сразу отправят меня обратно. Но Нил снова покачал головой, встал, и мы пошли спать. Наши вопросы остались без ответов. Магда помогла мне расстелить постель и после снова прижала к себе. От нее пахло луком и супом, но как я была счастлива! Ночью я услышала, как кто-то спустился на кухню попить воды. Потом у двери зала я увидела силуэт Нила: он долго стоял там и смотрел, как я сплю. Как я притворялась, что сплю. Я не шелохнулась: я просто хотела остаться у них. Хотя бы еще на один день, на недельку или на всю жизнь. Надеюсь, что он не может читать мои мысли.

На следующее утро спозаранку Магда спустилась вниз в запачканной домашней одежде сиреневого цвета. Видимо, из-за всей этой усталости и забот ей не спалось. Она была похожа, ну знаете, на такую ужасную курицу с перьями, закутанную в газетные листы, чья голова выглядывает из сумки. Магда трижды попыталась дозвониться до Рамздэля в надежде поговорить с Гумом. Каждый раз ей отвечала одна и та же семья. Они только въехали в свой новый дом в штате Мэн, и этот телефонный номер теперь принадлежал им. Я пыталась подслушать, стоя за стеной. Ждала какого-то чуда: что на звонок ответит мама, что все это – лишь сон или что Гум обо всем наврал.

Когда она положила трубку в последний раз, когда голоса людей на другом конце страны затихли, наш маленький дом вдруг съежился в моей голове, как смятый и брошенный на пол бумажный лист. Ничто больше не связывает тебя с домом и с твоим детством, все это кончилось. Тебя выбросило в жизнь. Игральные кубики катятся… катятся…

* * *

Магде приспичило поговорить с Гумом. Она смотрит на меня, будто я могу ей чем-то помочь. Будто я могу знать что-то, чего она не знает. Ясное дело, что я их стесняю. Магда не понимает, что я здесь делаю. Сегодня утром она забросала меня вопросами о Гуме, на которые я вряд ли ответила. Поначалу она была нежна со мной, улыбалась, а потом, раз уж я никак не выдавала конкретной информации, она вышла из себя. Вены у нее на шее вздулись, голос перешел на писк. «Так ты знаешь или нет?» Я не знаю, я мало что знаю. Ну кроме того, что он образованный человек и писатель & преподаватель & что может быть смешным, когда того захочет & что он европеец & прекрасно говорит на английском & охотясь на бабочек, всегда произносит их названия на латыни… Вот! Вот все, что я знаю! Это все! Я тоже перешла на крик. Не специально, но на этом все прекратилось.

В тишине я смотрю перед собой в пустоту глазами зверя, потерявшегося в дороге.

Нил, как всегда, молчит, покручивая ложечку в своей кофейной чашке и изучая меня взглядом. Тут я замечаю, что на мне нет ничего, кроме трусов и бюстгальтера. Я спешу к кровати надеть джинсы и футболку. В последние месяцы мои ягодицы округлились, а маленькие крепкие груди стали пышнее, как два туго наполненных кремом шарика, из тех, что я брала по утрам из баночки в ванной. Прелесть! Да, мне так нравится, когда они такие и, вдобавок, с этими сосками, которые твердеют на холоде или когда сильно трутся о рубашку У меня теперь сиськи, как говорят мальчики. А у них самих – пенисы, члены, «хвосты», увеличивающиеся и твердеющие, когда их хозяева возбуждаются. А под пенисами – яички, мошонка. Эти штуки настолько хрупкие, что их нельзя сжимать в руке, а нужно просто легонько касаться. Это их слабое место и в то же время – их страшное оружие. О да! Я в своем возрасте все это знаю. Мало что повидав в жизни, я знаю, что и у Нила это тоже есть, даже несмотря на то, что он мой дядя и женат на Магде, с которой мы только что орали друг на друга.

Бегом. Я сажусь, опускаю лицо на ладони.

Я начинаю плакать, прямо здесь, в зале, на не заправленной кровати. Рядом – мои пожитки, это все, что у меня есть. Я смахиваю слезы пальцами, шмыгаю носом и говорю: «Извини, извини, Магда, я не должна была кричать. Не знаю, что со мной. Я уйду, оставлю вас в покое. Приехать сюда было плохой идеей… Просто я не знаю, куда мне идти. Я не могу вернуться в Рамздэль!»

Ты не можешь сказать ей правду. Тебе никто не поверит. Это немыслимо, не так ли? Эта поездка в никуда, эти мотели, платья, мороженое, музеи, эти километры и каждый раз твой ступор, когда он приходит, чтобы тебя… Наверняка есть слово для этого. Не одно из этих отвратительных слов, а какое-то более подходящее. Может, на латыни. Но… О, Господи, я не знаю.

Ко мне подходит Магда с платком. Из носа у меня текут сопли, а глаза красные. Она наклоняется, кладет свою толстую голову на мою и тоже извиняется. Почему сейчас я уже не такая желанная гостья у них дома, как тогда, когда они приезжали в Рамздэль на каникулы? Тогда, когда Магда привозила с собой апельсиновые пироги и учила меня плавать в озере, приговаривая, что у нее в Венеции есть океан и что я однажды увижу его. Она говорит, что обстоятельства изменились. Когда война закончилась, все стало сложнее: военные заводы, да и все остальные тоже, а еще сотни мастерских в городе закрылись. И возвращающиеся с фронта солдаты стоят первыми в очереди на работу. Им ее дают раньше, чем, например, твоему дяде Нилу. Возможно, мы в свое время сделали неправильный выбор, но это не твоя вина, не расстраивайся. Она обняла меня и повторила: «Отдохни, малышка, отдохни, мы найдем». Что мы найдем, я не поняла. Она оделась, дала мне поручения на день и заспешила на поезд до Восточного Голливуда.

А затем вечером мы были только вдвоем, и она приготовила мне блинчиков. Блинчиков с сахаром, апельсиновой мякотью и лимоном. Мы смеялись, пересказывая старые истории про маму. Она так смеялась, что ее вставные зубы чуть было не выпали изо рта. В обычный день меня от этого вырвало бы, но на этот раз мы засмеялись вдвое сильнее прежнего. «Не говори об этом Нилу, ладно?» – «Что не говорить, Магда?» – «Что у меня вставные зубы!» – «Он не знает?» – «Нет!» И мы просто сложились пополам от смеха на кухне. Наши рты были полны блинчиков, которые разлетались изо рта в разные стороны. Впервые за долгие месяцы я по-настоящему смеялась!

* * *

На протяжении последних трех дней больше никто не задает мне вопросов. Только спрашивают, не скучала ли я. О нет! Как могу я заскучать в таком тихом доме, я хотела сказать, в таком гостеприимном доме?! Когда Магда возвращается, мы целуемся, я забираю у нее тяжелую сумку с покупками и складываю продукты в шкаф. Потом я подаю ей свежего лимонаду, и она говорит: «Спасибо, доченька». Мне никогда особо не нравилось, если люди называли меня «доченькой», но от нее это звучит по-другому. Искренне, что ли.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Сноски

1

Il m’aimait. Grasset, 2004.

2

Как было упомянуто в предисловии, предложения, выделенные курсивом, в оригинале дневника были подчеркнуты или написаны другим цветом.