Тропой предков. Записки русского путешественника

Мулам

На этот раз собирать вещи в ненастье было не нужно. Необходимо было заняться ремонтом снаряжения, и я весь день зашивал, заштопывал, заклеивал. Но морось не прекратилась и на следующий день. Вылезать из-под «комфортного» тента всё же пришлось.

Два дня пешего пути в мокрой одежде по долине Джелоё – притоку Алгамы – выдались такими же нудными, как и сплав в непогоду по длинным плёсам Гонама. К концу второго дня мелкий дождь зарядил всерьёз. И чем сильнее припускал он, тем безрадостнее думал я о предстоящем ночлеге. Как всё-таки сильно зависит человек от среды обитания. Может ли дождь сильно помешать исполнению задуманного в городских условиях? В худшем случае заставит нарядиться в непромокаемый плащ. Но в пути затяжные дожди – сущее проклятье. Здесь они пропитывают землю, на которой приходится спать, дрова, без которых невозможно согреться и уснуть, одежду… Во время дождей прячется всё живое, поднимается вода в реках и невозможно поймать рыбу, выходят из берегов ручьи, которые нужно переходить. Тучи опускаются к земле, закрывают обзор и мешают ориентироваться.

С подавленным настроением уже под вечер вышел я на берег Алгамы, высматривая подходящее место для ночлега. И, как чудо, между деревьями показались охотничья избушка и банька. Холод и слякоть сразу выпустили меня из своих липких объятий. Появилось чувство, словно я вернулся домой. Быстро заделав полиэтиленовой плёнкой выдавленные медведем окна, я растопил печку, разделся и подставил теплу истосковавшееся по нему тело.

Дождь продолжался весь следующий день. Отлично выспавшись, я не спеша собрал плот, порыбачил, но из-за поднявшейся воды в реке поймал всего одного хариуса. Вечером собрал в зимовье старые батарейки, соединил их в гирлянду, чтобы добыть хоть немного электричества для своего приёмничка. Это удалось, и, таким образом, была восстановлена односторонняя связь с миром. Голоса людей, особенно женские, слышать было необычайно приятно, причём меня почти не интересовали темы передач. Хотя можно сказать и по-другому: меня интересовало всё без исключения.

Сплавной участок по Алгаме проскочил за день. Разбухшая река быстро несла меня мимо красивейших берегов. То справа, то слева взметались над руслом мощные утёсы. И мне впервые стало жаль, что течение такое быстрое. Временами мелькающие кусты и камни создавали впечатление, что мчусь на беззвучной моторке. У впадения в Алгаму правобережного притока Улахан-Кумкуй сплав закончился. Мне предстояло снова взвалить захребетный скарб и лезть через водораздел между Алгамой и Муламом.

На первом же километре начавшегося пути к перевалу я понял, что попал впросак. Тропы, жирным штрихом нанесённой на карту, в действительности не было. А я всерьёз рассчитывал на неё и не остановился в зимовье у предыдущего притока, хотя вдоль него тоже была обозначена на карте слабенькая тропка. Вот и верь картам! Позже, правда, встретились одиночные рубки (кто-то здесь однажды продрался), но причем здесь тропа? Нижнее течение Кумкуя стиснуто крутыми курумниками, везде завалы, густейший подлесок, скальные прижимы. За два часа я не прошёл и двух километров. Выше по течению прямо из русла поднимаются крутые склоны. Сколько раз я перешёл вброд русло – не счесть! Представил себе, как, поверив карте, сюда сунулся бы караван с оленями, как поминали бы «добрым» словом топографа каюры. Такие «тропы» есть в каждом распадке.

Заночевал я на берегу этого же злополучного Кумкуя. Рано утром, едва отошёл от ночлега, как при полнейшем безветрии упала рядом с кострищем громадная лиственница. Грохот, будто скала свалилась. А у меня сначала мурашки по спине, а потом радость от того, что вовремя покинул опасное место.

Настал сороковой день пути. За это время я рассчитывал пройти весь маршрут, но одолел только половину. Виной тому, прежде всего, необычно дождливое лето. Часто приходилось отсиживаться, терять дни, поскольку во время обложного дождя идти трудно, а подчас и невозможно; приходилось ждать спада воды в бурных реках, чтобы переправиться через них. И бездорожье. Рвались о кусты рюкзак и одежда, коварные сучки протыкали сапоги, речные перекаты терзали плот. Чуть ли не ежедневно требовался ремонт снаряжения. Из-за высокой воды в реках много времени тратилось на поимку рыбы. Осмотр зимовий и разведка бурных участков при сплаве тоже отнимали часы, сокращая пройденное за день расстояние.

В одиночном путешествии устройство стоянки, добыча и приготовление пищи, заготовка на ночь дров, слежение за костром, сооружение плота и прочая работа, в отличие от работы в групповом походе, делаются последовательно, а не сразу, отнимают намного больше времени. И хотя одиночное путешествие – это тяжёлый труд, но и прекрасный отдых, это свобода действий и радость преодолений. Никто не подведет, не обманет, не обругает. Правда, и выручить некому. Поэтому успех и безопасность путешествия зависят от опыта и индивидуальных качеств человека. В природе, в отличие от общества, обмана не существует. И чем лучше человек знает природу, тем сильнее он духовно, прочнее психологически. Не случайно говорят: «В тайге всё стерильно». Обычно под этим подразумевается отсутствие заразных микробов. Но, на мой взгляд, это касается и душевных качеств. Ведь большинство таёжников лишены чванства и высокомерия, отзывчивы и бесхитростны. Здесь не важно, кто ты: академик или бродяга, состоятельный или нищий. Ты равный среди равных…

Перед выходом на перевал начались непролазные заросли стланика, и я был весьма рад, когда длинная полоса курумника избавила меня от цепких ветвей. Глядя под ноги, чтобы не угодить в щель между валунами, прибавил шагу. И совершенно неожиданно увидел, как навстречу быстро движется медведь. Моя фигура в выгоревшей под солнцем спецодежде, видимо, сливалась с камнями, и медведь меня не замечал. Я остановился и громко свистнул, но это на топтыгу не подействовало. Тогда, сбросив рюкзак, зарядил ружьё дробью и выстрелил вверх. Звук выстрела заставил косолапого встать на задние лапы и полюбопытствовать, что это там впереди за чертовщина. Может, не узрев опасности, а может, просто никем не пуганый, он опять встал на четыре лапы и продолжил свой путь. Между зверем и мной оставалось не более полусотни метров, в голове мелькнуло: «Придётся биться». Я переломил ружьё, чтобы вытащить стреляную гильзу и зарядить пулю. К несчастью, металлическая часть патрона оторвалась от картона и, перекосившись, застряла в стволе. Усилий пальцев не хватало, чтобы справится с неполадкой, а на применение подсобных средств не было времени. Что делать? Бросив отчаянный взгляд по сторонам, я со всех ног поскакал по камням к росшим неподалёку ёлкам. В полосе стланика, споткнувшись, растянулся во весь рост, но тут же вскочил и, не обращая внимания на боль в колене, вскарабкался на дерево. Оттуда было видно, как медведь стоял в нескольких метрах от рюкзака и принюхивался. Наверное, ему не нравился запах продымленного, пропотевшего сидора. Сидя на ветке, я лихорадочно выковыривал заклинивший патрон и одновременно громко орал косолапому, чтобы он не вздумал трогать мой скарб. И зверь будто внял словам: как бы раздумывая, куда податься, он повернул башку влево, вправо и неспешно скрылся в стланике. Переждав немного, я спустился с дерева и, оглядываясь по сторонам, подошёл к рюкзаку. Так же, с оглядкой, поднялся на перевал. Там оказалось много созревшей кедровой шишки и голубики – настоящее пастбище. Видимо, набив брюхо, медведь захотел утолить жажду и спускался к ручью.

Противоположная сторона перевала оказалась крутой, сложенной из неустойчивых глыб. Пока спускался в верховье ручья, дважды падал, в который раз продырявив рюкзак. Уже живого места не осталось на нём – сплошные швы. А в сумерках оступился, усаживаясь на сучковатое бревно, порвал штаны и поранил ногу. Ночью от стрельнувшего из костра уголька прогорел матрац, воздух из него вышел, и я проснулся, почувствовав под боком твёрдые холодные камни. Сон был испорчен.

К берегу Мулама спустился по ручью Делакаг. В его устье повсюду следы стоянки геологической партии. Палаточные каркасы, ящики с керном, полуразрушенный лабаз, вертолётная площадка – всё заросло травой. Собрав плот, я без сожаления покинул этот пустырь.

Плавучесть плота убавилась. Матрац, хоть и заклеенный, воздух держал плохо, и осталось всего семь волейбольных камер. Но спокойное течение, слабые перекаты не давали повода для беспокойства. Я достал спиннинг, расслабился и спустя час был за это наказан. Перед поворотом реки, проходя по длинному перекату, поздно обратил внимание на большие валы и две огромные глыбы посередине русла. Начал бешено грести к берегу. Увы, скорость движения плота оказалась недостаточной. От глыб, правда, удалось увернуться, но в следующий миг плот торпедой влетел в мощные валы первой ступени порога. Рассекая грудью пенные гребни, я всё же удержался на плаву, и кое-как отгрёб ещё от одной глыбы. И вдруг прямо перед собой увидел вторую ступень порога, похожую на огромный кипящий котёл. Ещё дальше просматривался третий перепад воды. Не раздумывая, тут же спрыгнул с плота и, загребая одной рукой, подтянул его к берегу. Пальцы соскальзывали с округлых береговых валунов, течение волокло вниз, норовя вырвать плот. Перед самым сливом в белую кипень зацепиться за берег всё же удалось, и я выполз на вылуны. Перевёл дух и, переодевшись в сухую одежду, осмотрел непредвиденное препятствие. Третья ступень оказалась полутораметровым водопадом, перегораживающим русло. Впрочем, через «кипящий котёл» добраться до неё в добром здравии всё равно бы не удалось. Плохо не знать дороги, но ещё хуже быть разиней. В наказание за разгильдяйство я лишился спиннинга, а ведь ниже водопада образовался обширный омут, в котором наверняка водились таймени и ленки.

Неким утешением потере послужили две занесённые песком банки каши, которые я случайно обнаружил у обрывистого берега. Однако сколько я не рылся в песке, более ничего не попалось. Вероятнее всего, этот сюрприз уцелел со времен, когда здесь работали геологи.

Ночью вызвездило и впервые приморозило. Во сне я слишком близко придвинулся спиной к костру и очнулся от запаха гари. К счастью, обошлось без ожога, но энцефалитка и свитер прогорели. Утром – сплошной туман, но когда из-за сопки брызнуло солнце и туман рассеялся, я очарованно замер. Все деревья и кусты вблизи водопада были покрыты толстым слоем искрящегося инея, тогда как всюду простиралось лето. В августе я вдруг оказался на островке зимней красоты. Это зимне-летнее видение походило на волшебство.

Если не принимать во внимание чувств, вызванных волшебным видением, то последние двое суток принесли одни напасти: лиственница едва не придавила, ружьё в критический момент заклинило, ногу поранил, влетел в непроходимый порог, утопил спиннинг, прожёг одежду. Как бы не остаться голым…

Через два дня Мулам влился в Идюм. Напротив устья увидел избушку. Неподалеку от неё болтался на воде «кораблик», привязанный к берегу толстой леской, на которой болтались мушки для ловли рыбы. Я обрадовался предстоящей встрече с людьми. Но хозяев нигде не было, от золы в печке веяло холодом. Один раз на вершине господствующей здесь горы в десяти километрах от избы едва заметен был слабый дымок. Скорее всего, хозяева ушли добывать стланиковые шишки и вернуться не скоро. Лето на исходе, ждать некогда, поэтому утром, оставив в избе ставшие ненужными блесны, уплыл по перекатистому Идюму километров на тридцать, откуда мне предстояло перейти на реки Сивагли и Большой Тыркан. Русло Идюма оказалось настолько усеяно каменными отмелями, что когда сплав закончился, я облегчённо вздохнул: теперь плот долго не понадобится.

Сивагли

Прощайте, лето и Якутия! Здравствуйте, осень и Хабаровский край! Вспомнилась беззаботная ученическая пора. Жаль, что уже никогда не встретить 1 сентября за партой, за студенческой скамьёй…

Непогода отняла у меня ещё один день, и я провел его в раздумьях: продолжать ли намеченный маршрут или плыть на Алдан? Снаряжение поизносилось, сапогам необходимо чуть ли не ежедневное латание. Но сильнее всего достала слякоть. Однако размышления о первопроходцах, «многую нужду» терпевших, склонили чашу весов в пользу продолжения маршрута: здоровье пока не подводит, а остальное приложится.

Переправился на противоположный берег, перевел стрелку часов на хабаровский часовой пояс, наловил хариусов и, пока сушил разобранный плот, увидел, что через реку плывет сокжой. Сначала хотел подстрелить его, чтобы запастись мясом, но стало жалко красавца. Ну сколько я утащил бы в сидоре? Килограммов десять-пятнадцать, а остальное – медведям? Пусть уж сами о себе позаботятся.

Не успевает просыхать тайга. Только начинает светить солнце, как тут же из-за сопок наползают рваные тучи и выливают на деревья и кусты очередной заряд холодного осеннего дождя. От сырости ощущение холода усиливается, и если тело при ходьбе разогревается, то кисти рук дубеют. Кустики голубики окрасились в красный и бордовый цвета, ягоды стали мягкими, давятся в руках, сок въедается в кожу, придавая ей фиолетовый оттенок.

Чем ближе к перевалу, тем сильнее осень вступает в свои права. Всё вокруг усыпано жёлтой хвоей лиственниц. Вечерами, снимая с себя одежду, я вытряхиваю из неё по нескольку пригоршней мягкой хвои.

Водораздел между Сивагликаном и Сивагли мрачный, густо заросший стлаником, видимость не далее трёх метров, внимание постоянно напряжено. В верховьях распадка встретились остатки медвежьей трапезы: разбросанные изгрызенные кости сохатого. Когда перевал остался позади, идти стало веселее.

Пересекая марь в долине Сивагли, наткнулся на могилу. На едва заметном возвышении посреди мари из толстых лиственничных плах сколочен ящик, уже разрушенный. Сверху установлена литая чугунная плита с отлично сохранившейся надписью: «Здесь покоится прахъ тунгуса Бытальскаго, бродячаго рода… умершаго 3 января 1901 г.» Никаких следов или троп рядом нет. Почти вековой давности могила пуста. Видимо, когда-то постарался медведь. Меня взволновали слова «тунгуса Бытальскаго», ведь отряд Ивана Москвитина начал свой поход с земель эвенкийского рода Бута… Спустя два часа, пройдя вверх по притоку, обнаружил ещё одну пустую могилу, но без надгробной надписи с сохранившимся на ней деревянным крестом, именуемом ныне православным. Когда-то эти места были обитаемы…

На плоский водораздел между реками Сивагли и Большой Тыркан спустились тучи, окрестности исчезли в тумане и я впервые сбился с нужного направления. Идти наугад, наматывать лишние километры, когда их впереди ещё сотни, не хотелось, но ещё больше не хотелось останавливаться. Пришлось немного поплутать по лесистому плато. После нескольких поисковых галсов удалось определиться и продолжить путь.

Начинает сказываться скудость продовольственных запасов. Позволяю себе съедать не больше полпачки супа за раз, или пачку-полторы в сутки. Ноги после часа ходьбы слабеют, всё чаще спотыкаюсь, а все думы сводятся к пище. Поедаю голубику, бруснику, и шиповник. Не упускаю толокнянку, шикшу, переспелую морошку и недозрелую клюкву. Но они встречаются редко. От ружья в последние дни пользы никакой – вся живность спряталась, видимо, учуяв моё желание плотно закусить.

Вечером вышел на берег Большого Тыркана. Извиваясь между высоких склонов и обрывов, он встретил меня шумом длинного переката. До наступления сумерек оставалось мало времени, но я соорудил снасть и принялся рыбачить. Однако место оказалось слишком быстрым, и рыба здесь не держалась. Только на следующее утро ниже переката удалось выловить килограммового ленка – и упустить тайменя. Сколько еды вильнуло мне хвостом! Сколько ненужных слов услышали скалы!

До места слияния Большого Тыркана и Тыркана, вверх по которому был намечен дальнейший путь, оставалось не более трёх километров. Но вместо берегов – обрывистые прижимы, и пройти нельзя. Впрочем, всё равно нужно перебираться на противоположную сторону, поэтому я собрал плот, выбрал из кучи плавника обломок, отдалённо напоминающий весло, и пустился в короткое плаванье. Быстрый поток едва не пронёс меня мимо устья Тыркана, ниже которого бесновались вспененные буруны. Из двух зол выбирают меньшее. Чтобы не купаться с головой, я спрыгнул в воду на метровой глубине и подтащил плот к берегу.

Обычно в глухой тайге у места слияния больших рек располагается либо охотничье зимовье, либо постройки, оставшиеся от какой-нибудь экспедиции. Здесь же, кроме свежих следов сокжоя и медведя, я увидел лишь полувековые замшелые пеньки. Место дикое.

Путь вверх по Тыркану, судя по сгусткам изолиний на карте, не сулил лёгкой прогулки. Чтобы облегчить ношу, я вытряхнул из рюкзака содержимое и провёл тщательную ревизию. Отрезал от матраца покрытую «шрамами» подушку и всё лишнее – пустые гильзы, запасные портянки, фотоаппарат, прочие мелочи – упаковал в неё и подвесил на сучок в пяти метрах от земли. Рюкзак стал легче килограммов на пять.

Тыркан в нижней части своей – почти сплошной перекат. Охотиться на редких уток я даже не пытался – меткий выстрел ничего не давал, бурное течение не оставляло надежд добраться до трофея. На крутых склонах почти не было ягод. На привалах, чтобы наполнить живот, варил дежурные полпачки супа в литре воды. Сначала выхлёбывал жидкость со скудными жиринками на поверхности – это на первое; а на второе оставалось несколько ложек гущи – риса или гороха, в зависимости от сорта похлебки. На третье – чай без сахара. От такой пищи сил, конечно, не прибавлялось.

Пробираясь по густому подлеску, услышал чью-то возню, а затем увидел на середине невысокой лиственницы соболя, с любопытством вытянувшего мордочку в мою сторону. Конечно, соболь – еда не вкусная, но на безрыбье и рак рыба. Ранней осенью шкурка соболя не представляет ценности, и всё-таки не хотелось испортить её. И пока я выбирал место для выстрела, зверёк, почуяв неладное, удрал.

Вокруг солнца появилось обширное гало, предвещавшее затяжную хмарь и слякоть. Резкий холодный ветер придавал бодрости, и я спешил найти хорошее место для ночлега. Река стала более спокойной, с обширными косами. Появилось много следов лосей, волков, реже встречались следы сокжоя и медведя. Однако на глаза звери не попадались. Брусника приелась, от кислой пищи рот перекосило, а язык, кажется, даже распух. Ближе к вечеру заметил на спокойной воде стайку чирков. Местность, как назло, была открытой. Чтобы не вспугнуть уток, я сбросил рюкзак и по-пластунски прополз метров сто между мокрыми кочками. Подождал, пока несколько уток соберутся вместе, и одним выстрелом подбил сразу трёх. Оборудуя стоянку, засёк ещё стаю уток. Охотиться было уже поздно, и я решил: раз места пошли утиные, завтра добуду ещё, а сейчас не буду экономить – съем двух. Чирки – самые маленькие из утиного племени, и, честно говоря, мне хотелось съесть сразу всех.

Проснувшись ранним утром под аккомпанемент моросящего дождя, я невольно придвинулся к костру, и подумал о домашнем уюте, как о великом благе, которое в городе почему-то незаметно. А ведь дома иногда можно услышать волшебные слова: «Вставай, завтрак готов!»

В полдень опять одним выстрелом уложил трёх нырков. Может, я снайпер? Опасаясь, что течение унесёт добычу, кинулся в реку прямо в одежде. Пока сушился, одного съел. Эти утки покрупнее чирков. Я никогда не «вкушал» амброзии – пищи богов, но отныне это слово будет всегда вызывать воспоминания о холодном береге Тыркана и тающих во рту кусках жаркого из нырка. Правда, и недобрая примета связана с этим приятным воспоминанием. Небольшая скляночка с солью, которую я носил в кармане, выпала и разбилась. Ни в тот день, ни на следующий – ничего не произошло. И всё же вскоре я воочию убедился – примета бытует не зря.

Амнундали

Если бы у меня была рация, то впору было запросить подмогу. Сентябрь, холодный дождь, вокруг глухая тайга, а я – погорелец. Впрочем, всё по порядку.

Накануне, рассматривая карту, я вынужден был сделать выбор: либо идти дальше по Тыркану, полагаясь только на свой глазомер (карты на тот участок не было), либо же свернуть на речку Амнундали. Признаюсь, это название мне сразу не понравилось. И не знаю, что сыграло большую роль в дальнейших событиях: разбитая склянка с солью или же дурное предчувствие. Но очень уж не хотелось идти вслепую, хотя, как я уразумел через три дня, следовало прислушаться к внутреннему голосу, тогда наверняка бы я сделал правильный выбор и облегчил свою участь. Но это, так сказать, лирическое отступление на тему мистики.