Боги как люди. Книга 1. Круги на воде

6

Мара теперь следила, чтобы я меняла одежду на чистую каждый день. Скамья в углу избы, ставшая моей постелью, была прилежно застелена. Комья грязи, которыми я пачкала простыни прежде, исчезли. Я помогала Маре или Калену носить воду для мытья и нагревать ее на печи. Волосы теперь легко расчесывались, и я вновь стала заплетать их в косу. Но все мои дни принадлежали ему.

Природа за порогом избы неистовствовала. Стало так нестерпимо холодно, что каждый вдох отдавал острой болью. Мягкий снежный покров сменился ледяной коркой, и ветра пронизывали погост со всех сторон. Мара рассказала, что ветра дуют в разных направлениях и этих направлений много. Она говорила что‐то про розу и ветер, но звучало как нелепица. Вообще‐то как нелепица звучала добрая половина из того, что говорила эта девчонка. Как могут быть связаны розы и ветра? А вот связь времяпрепровождения на морозе и утробного надсадного кашля для меня была очевидна.

На исходе первого месяца весны, который сложно было даже отдаленно назвать весенним, кашель стал таким сильным, что очередным утром скрутил меня пополам и из горла вырвалось что‐то мокрое, шлепнулось на оледенелую белую землю и окрасило ее ярко-красным. Я поспешно притоптала след, хотя Мара и не могла увидеть.

На следующий день у меня не получилось встать с кровати. Я в ужасе хрипела на подушках. Как же я доберусь до него, если не могу встать? Калена не было в избе – он занимался очередным захоронением. Люди ехали к нему, бывало, по нескольку дней, чтобы не предавать своих любимых огню, поэтому работы у него было в избытке. Мне думалось, старейшин поселений сильно заинтересовало бы количество тех, кто преступает закон и поклоняется павшему богу. Оказалось, традиции можно запретить – но не вытравить. Даже за сорок лет. Я бы посмеялась этой злой шутке, если бы мне не было так плохо. В избе была только Мара, возилась у печи. Когда я в очередной раз села, исходя пóтом, она быстро подошла ко мне и мягко толкнула обратно на скамью. Я обессиленно повалилась, воздух со страшными хрипами выходил из груди. Но мне было не настолько плохо, чтобы жалеть себя.

– Я слишком долго терпела твое упрямство, – Мара бесцеремонно пихнула мне под нос чашку с вонючим отваром, – пей, из дома не выйдешь, пока не перестанет идти кровь.

– Ты проклятая ведунья, – прохрипела я между приступами кашля. Я не хотела лечения. Как она узнала про кровь?

– Как это узко и твердолобо, Ягишна, – насмешливо произнесла она. – Как по-деревенски – относиться с предубеждением к любому лечению. И тебе ли обвинять меня в ведовстве?

Ее слепой взгляд был совершенно невинным, но я отчетливо слышала, как именно она это сказала. Не обращая внимания на мои попытки сопротивляться, Мара ловко наклонила кружку, и теплая жидкость полилась по моему горлу, ободранному кашлем до ссадин. Тело предало меня и с радостью приняло лечение. Но слова Мары не давали покоя. Она меня не проведет. Все эти ее странные знания и умения вызывали тревогу, будто я что‐то упускаю. Я усилием воли прекратила глотать варево Мары и вдохнула, чтобы возразить, но тут же поперхнулась и закашлялась.

– Ты… что‐то ты… – я упрямо давила из себя слова, задыхаясь, но волны, которые принесло питье, уже подхватили тело и понесли по реке сна.

7

Мост и река Смородина ничуть не изменились. Зато девочка, всё так же босиком стоявшая посреди моста, уже стала девушкой и вошла в цветущую пору, когда приданое готово и вот-вот пригодится. Я чувствовала, что нахожусь прямо с ней, на мосту, но в то же время события происходили без меня, я только зритель, словно бы смотрящий сценку во время ярмарки. Лица девушки, как я ни старалась, разглядеть не получалось. Будто оно постоянно ускользало от взгляда. Волосы ее были шикарны: отросшие ниже колен, цвета воронова крыла, богатые и не убранные в косу, они рассыпа́лись по плечам, свободно падая вниз. Казалось, что девушка могла бы укутаться в них, как в покрывало. Она тряхнула головой, пуская блестящую черную волну по всей длине, и я залюбовалась.

Путник, спешащий по дороге к мосту, тоже казался знакомым. Это был возмужавший Осьмой. Ничего не осталось от тощего смущенного мальчишки. Светлые вихры превратились в пшеничную копну, плечи были широки, и сам он излучал уверенность и силу. Шаг чеканил четко, голову держал высоко и гордо. А светлые его глаза лучились восторгом и восхищением. Волосы Зимы не оставляли равнодушным и его. Он даже сбился с шага, когда скудные лучи солнца отразились в темных прядях.

Подойдя к кромке моста, он застыл, будто опасаясь ступать на доски.

– Ты принесла? – нетерпеливо воскликнул он, голос стал ниже, и в нем слышались нежные ноты. Это была далеко не вторая их встреча.

– Ты слишком часто приходишь, – голос Зимы воплощал само противоречие: радость и беспокойство. – Это может быть опасно.

– Они говорят, что я родился в рубашке, ха! – его голос так и лучился самодовольством. – Так ты принесла?

– Да, – Зима сделала шаг назад и, нагнувшись, повернулась с ковшом, в котором плескалась прозрачная жидкость, сверкающая так, будто в ней было само солнце. Это казалось удивительным в общей серости дня. Жалкие кроны деревьев у берега реки, словно почувствовав волшебную воду, потянулись ветвями в сторону Осьмого и Зимы. Река же, напротив, настороженно замерла, разгладив темные во́ды. Но эти двое ничего не замечали. Ни повисшей звенящей тишины, ни тревожной обстановки вокруг.

Осьмой стремительно сделал шаг на мост, отчего Зима взволнованно дернулась. Она поднесла ковш к губам парня, но было заметно, что они избегают касаться друг друга. Осьмой выпил жидкость одним большим глотком. Время на секунду замерло, а после словно пружину разжали. Река вновь вздыбила во́ды, а деревья испуганно отпрянули, страшась попасть под брызги Смородины.

– Как ты чувствуешь себя? – полюбопытствовала Зима.

– При смерти, – хохотнул парень, за что получил от подруги негодующий замах. Но она так и не решилась прикоснуться к парню, лишь сделала вид, что бьет его. – Давай же, не бойся, – подбодрил он подругу, вытянув руку вперед.

Зима враз растеряла бравый вид и нерешительно переступила с ноги на ногу. Осторожно, словно к опасному зверю, приблизилась она к юноше. Ковш с глухим тяжелым звоном упал на доски моста, а Зима мучительно медленно протянула парню раскрытую ладонь. Девушка выглядела такой испуганной, плечи ее ходили ходуном. Осьмой, не выдержав напряжения, перехватил ее движение на середине и сжал ее руку, засмеявшись так радостно, как никогда никто не смеялся на этом мосту.

Зима тихо вторила ему мелодичным высоким смехом, чуть удивленным и радостным. Они застыли, глядя друг на друга, и наблюдать за ними в этот момент казалось почти неприличным – столько всего говорили их глаза.

– Я знаю твое имя, – нежно прошептал парень. – Я так…

Внезапно и без того бедный солнечный свет заслонила тьма. Сгустились тучи, и прогремел раскат. Зима испуганно вскрикнула, вскидывая голову к небесам. Грозному могущественному голосу, звучавшему отовсюду разом, вторили удары молний. Один за другим разряды били в мост, заставляя Осьмого и Зиму метаться из стороны в сторону.

– Что! Здесь! Творится! Моя! Собственная! Дочь! Как! Ты! Посмела!

Девушка согнулась и завыла, тряся в ужасе головой и прикрывая ладонями уши. Осьмой пытался поднять ее на руки, опасаясь очередной молнии. Казалось, что голос действует на Зиму гораздо сильнее, чем на него. Мост сотрясался, и воды Смородины поднялись дыбом, расплескиваясь далеко за пределы своих владений. Увидев, что несколько волн закатились на мост, Зима оторвала руки от головы и наконец выпрямилась во весь свой небольшой рост. Как бы это смешно ни выглядело, она пыталась закрыть своим телом юношу, хотя еле доставала ему до плеча. Во́ды реки забрызгали платье Зимы, прожигая в нем дыры, но не нанося вреда телу.

– Отец! Отец, перестань, прошу тебя! – закричала она, пытаясь заглушить раскаты грома. – Я готова понести наказание!

Тучи расступились, гром стих, и засияли яркие лучи солнца, под которыми река будто стала мельче, а деревья жадно устремились навстречу живительным лучам. Прямо с неба в сияющем свете спускался могучий мужчина, волосы и длинная борода его были белы, как легкие облака в погожий день, но до старца ему было далеко. Одежды его отражали свет солнца, но сияние это не распространялось дальше чем на локоть от мужчины. Смотреть на его лицо было почти больно. Виной тому были гнев, исказивший красивые черты, и глаза, из расплавленного серебра которых вылетали искры. Мужчина сжимал золотой молот, а за спиной его висел колчан, наполненный сверкающими молниями, похожими на стрелы. Во всём этом сиянии и великолепии сложно было заметить спутника белобородого. Высокий и стройный, закутанный в темную накидку, второй мужчина казался совсем невзрачным. Вокруг него вилась тьма, закручиваясь в причудливые воронки, и лишь застежка под подбородком нет-нет да отражала сияние, исходящее от его величественного предводителя. Легким движением руки мужчина в накидке скинул капюшон. Показались рыжие волосы и красивое лицо, тонкие черты которого выражали смирение и сочувствие, но в зеленых глазах тлел нехороший огонь.

– Как ты посмела нарушить закон?! – прогрохотал мужчина в белых одеждах. – Ты-ы-ы! Предала наш род и дала смертному напиться Живой воды!

– Отец, – прорыдала девушка. – Это моя вина. Накажи меня, но отпусти его. Я умоляю тебя!

– Ты опозорила меня! – прорычал мужчина. – Где это видано! Никогда в мирах не случалось подобного! У тебя была простая задача! Пропускай себе смертных в мир Нави!

– Да кто ты тако… – со злостью прокричал Осьмой, кидаясь на сверкающего мужчину, и отлетел в сторону от одного только взгляда.

– Как ты смеешь, смертный! – голос громовержца вновь возвысился, земля затряслась.

– Перун, дорогой брат, эти двое не стоят того, чтобы так неистовствовать, – раздался вкрадчивый голос. – Уничтожать их смысла нет. Такое наказание никому не послужит хорошим уроком.

Вперед выступил мужчина с горящими зелеными глазами. Он сочувственно вздыхал, качая головой, и ходил из стороны в сторону, наблюдая, как девушка обнимает немного оглушенного парня.

– И что же ты предлагаешь, брат? – пророкотал громовержец. – Давно ли ты был на их месте?

– В том‐то и дело, великий и всемогущий: побывав на их месте, я знаю толк в хорошем наказании.

– Продолжай, – снисходительно отозвался Перун, и глаза его загорелись опасным жадным огнем.

– Отдай их мне, о величайший из богов! – воодушевленно произнес его брат. – Смертный более таковым не является, а дочь твоя… с ее умениями может служить мне и вовсе бесконечно. Их страдания и мытарства в мире Яви будут хорошим уроком для прочих желающих преступить закон.

Перун задумчиво потеребил бороду, гнев его поутих, и взгляд расплавленного серебра безразлично скользнул по дочери и ее избраннику.

– Так тому и быть, Велес, – заключил громовержец, щелкнув пальцами. – И чтобы подальше от моих глаз. С годами я стал менее терпим к… неповиновению.

Он поднял молот и, кинув презрительный взгляд на Зиму, ударил орудием оземь. Громыхнуло в последний раз, и всё стихло. Тучи развеялись, и на мосту остались три фигуры.

– О дорогая моя Мара. Морена! – голос Велеса потерял фальшивые участливые нотки и теперь звучал насмешливо. – Человеческая любовь – очень сильное оружие и такая же сильная слабость. Разве ты этого не знала?

– Ты… ты рассказал ему, – слабо завыла девушка, пытаясь подняться. – Как ты мог… Ты обещал мне!

– О-о-о, я обещал. Досадно, – усмехнулся Велес. – А теперь мне несколько наскучили твои практически человеческие несдержанные повадки, поэтому перейдем к делу.

Осьмой и Зима, взявшись за руки, с тревогой слушали речи темного бога, но звучание их и смысл растворялись в шуме Смородины.

8

Из-за болезни я пропустила семь дней на погосте. Мара вела себя как ни в чем не бывало, а я так хотела вернуться к нему на погост, что думать о том вечере, когда подруга напоила меня отваром, совершенно не хотелось. Я почти убедила себя, что наша с Марой перебранка была плодом моего воспаленного лихорадкой воображения.

На восьмой день, выйдя из дома, я увидела бурую землю. Зима отступала. Снегá таяли, образуя на крыше избы ледяные сосульки, которые плакали: кап-кап. Никто не хочет умирать, даже зима. Несмотря на холод, в воздухе пахло приближающейся весной. Ее дух был еле уловим, и вроде бы толком ничего не поменялось, но сердцем чувствуешь: изменилось всё.

Я заспешила на свое обычное место и, приблизившись, заметила, что холмик значительно просел. Опустившись на колени, я погладила ладонью землю. Мне не нравились любые перемены. Хотелось бы, чтобы все было как прежде. Я желала, чтобы ветра продолжали дуть с таким же остервенением, а злой колючий снегопад убеждал бы, что я не так далеко от той самой ночи. Одеревеневшие от холода пальцы напоминали бы, как я гладила его лицо в последний раз.

Просевший же холм доказывал: время никого не щадит. Время отбирает воспоминания безжалостно, словно палач равнодушно рубит голову с плеч. Безвозвратно. Мара больше не ходила за мной по вечерам, и я научилась сама возвращаться домой. Впервые назвала избу у погоста домом. Я еще раз произнесла это слово. С тревогой мелькнула мысль, что я не смогу гостить здесь вечно. Когда‐то же придется уйти.

Я не имела представления, куда могла бы отправиться. Мое место было рядом с ним. Я не желала никакой другой жизни. И боль не ослабевала и не становилась легче. Раньше, в деревне, я часто говорила родственникам усопшего, что время сровняет боль, восполнит пустоту потери и станет легче. Но оказалось, что это ложь. Боль никуда не уходит. Просто учишься жить вместе с ней.

Я сбивчиво посчитала в уме. День весеннего равноденствия давно позади. Значит ли это, что скоро мне намекнут уйти и жить своей жизнью дальше? Они прогонят меня? Я боялась думать об этом и не находила смелости спросить прямо у Мары и Калена, сколько еще могу оставаться у них. Они молчали, и я, в свою очередь, трусливо избегала этой темы, хотя неизвестность была мучительной.

Еще через одну луну Мара удивила нас. Это случилось поздно вечером, когда Кален пил травяной отвар и смотрел в окно, думая о чём‐то своем. Я лежала на скамье и наблюдала за Марой, разводившей в печи огонь.

И тут она сделала нечто поразившее даже меня. Отдернув руку, она проворчала «Проклятая горячая кочерга!» своим нежным музыкальным голосом, а сама кочерга с грохотом упала. Кален уронил кружку, вздрогнув, и развернулся на скамье, глазея на Мару с открытым ртом. Не надо далеко ходить, чтобы выяснить, от кого она понабралась. Я резко вдохнула, ожидая от него гнева. Я научила его милую подругу грязно выражаться.

Мара повернулась, безошибочно находя незрячими глазами Калена, и я увидела в уголке ее губ озорную ухмылку. Они замерли – девушка с хитрым выражением на лице, а парень – в недоумении приподняв брови. Я зажмурилась, не желая смотреть на их молчаливый диалог. Это просто нечестно. Она даже не может видеть его, но они всё равно делают это довольно часто. Застывают напротив друг друга, даже не касаясь. Разговаривая без слов. Это было настолько личным, настолько больным…

Кален хмыкнул. Мара залилась звонким смехом, заставив меня широко раскрыть глаза. Она хохотала, закинув голову, Кален сдержанно смеялся в ответ, и вдруг… левая часть моих губ поползла вверх, растягивая лицо в ставшую непривычной улыбку. Это натяжение мышц и всего тела было слабым, но всё же достаточным, чтобы края моей рваной раны, затянувшейся бурой коркой боли, лопнули – освобождая следом за смешком всхлип, а потом еще и еще. Через несколько мгновений я тряслась и рыдала, а Мара сжимала меня маленькими руками в перчатках, гладя по голове и напевая уже знакомую колыбельную. Так полились слезы.

9

Теперь я плакала почти постоянно. Любое событие, даже самое незначительное, вызывало бурю эмоций и потоки слез. Они лились, лились, лились. Казалось, это не прекратится никогда. Опухшими глазами я наблюдала за пробивающейся молодой травой на моем любимом месте погоста. Я рвала пучки и топтала. А после снова рыдала, уткнувшись лицом в холм, который и холмом теперь было не назвать. Земля стала ровной и почти вся зазеленела молодыми побегами. Но я знала, что он там, подо мной. Никакая проклятая трава и просевшая земля не изменит этого.

– Если ты будешь рвать траву, лето не передумает, – осторожно заметила работающая рядом Мара. Она рыхлила мотыгой землю, потому что хотела что‐то посадить здесь. Цветы.

– Проклятье! Ты ведь слепая! Ты не должна вытворять эти штуки, – я все‐таки вырвала еще один пучок травы и отшвырнула подальше.

– Проклятая слепая, – с удовольствием повторила девушка, ей ужасно нравились ругательные слова.

– Так Кален собирается меня выгнать? – я постаралась задать давно мучивший вопрос спокойно.

– Почему тебя должен выгнать Кален? – Мара бросила мотыгу и, подойдя ко мне вплотную, уселась рядом. Она толкнула меня плечом в плечо, выражая поддержку. – Мы сказали, что ты можешь оставаться столько, сколько тебе понадобится.

– Да, извини, – торопливо пробормотала я. Теперь меня затопило смущение.

– Тем более ты – моя первая и единственная подруга, – засмеялась она. – У меня никогда не было друзей, кроме Калена.

– Не думаю, что вас можно назвать друзьями, – поправила я. Она была странной. Неужели не понимала разницы?

– Да, да, не друзьями, – смешалась Мара. – Ты и Кален – это разное… разное.

– Это потому что вы пара, понимаешь, как… как муж и жена, – выдавила я.

– Муж и жена, – повторила она, и в ее голосе появились теплые нотки, почти запретные. – Муж и жена.

Какое‐то время мы сидели в тишине. Я вдруг остро почувствовала, что лес вокруг погоста живет. Слышались стрекот цикад, шелест ветвей на ветру, запах проснувшейся от зимнего сна земли и смолы, текущей по нежащимся на солнце стволам. Я покосилась на Мару. Она подставила лицо ветерку и первым робким лучам тепла. Она была одновременно грустной и безмятежной. Я поняла, что знаю ее какое‐то время, но только что у нас был первый разговор, близкий к нормальному. Какой же плохой подругой я была.

– Ты тоже моя первая и единственная подруга, – признание далось с трудом.

– Потому что с ним вы тоже были как муж и жена, – утвердительно кивнула Мара.

– Да, – прохрипела я в ответ.

– Как его зовут? – тихо спросила она.

И мне понравилось, что она использовала настоящее, а не прошедшее время, поэтому я ответила, с трудом выталкивая из себя родное имя:

– Владан.

10

Лето угасало. Зелень разбавлялась золотом и багрянцем, а иногда одинокий красочный лист прилетал, гонимый ветерком, на мое привычное место. Темнело еще поздно, но скоро день всё стремительнее пойдет на убыль. Уже идет, но обманчивое теплое лето держит в сетях, не дает поверить. Первая годовщина почти настигла меня, она буквально наступала на пятки. Невозможно поверить, что год вскоре кончится и начнется новый оборот.

Я возвращалась к дому глубокой ночью и думала, что найду темную избу, наполненную тихим дыханием двух спящих. Но, приблизившись, заметила свет лучины, и шаг поневоле стал энергичнее. Хотелось заварить травы и сгрызть сухарь, в животе заурчало при первой мысли о еде. За предвкушением трапезы я не сразу поняла, что внутри избы идет жаркий спор. Голоса отчетливо слышались даже на улице.

Я никогда не видела, чтобы они ругались, и не слышала споров. Это напугало. Просто не может такого быть. Кален никогда не повышал голоса, а Мара не умела сердиться. Ради богов! Они вели молчаливые разговоры, будто слова вообще были не нужны, – о каких дрязгах могла идти речь? Но сейчас именно это и происходило. Я подумала, что стоит развернуться и уйти, чтобы дать им немного уединения, но вдруг услышала свое имя.

– Это Ягишна должна решать, как же ты не понимаешь! – горячо вскрикнула Мара.

– Она не видит целостной картины, мы не можем поделиться с ней всей правдой, а потому должны молчать вовсе, – возражал Кален. – Ты знаешь, к чему это привело нас. Ты знаешь, что` бывает, когда он затевает свои интриги.

– Да! Но я также знаю, что, если бы у меня был шанс вернуть тебя, – в отчаянии прокричала она, – я бы пошла на любые жертвы. Хочешь сказать, что не заплатил бы цену, если бы речь шла обо мне?

– Даже не задумался бы! – его голос звучал возмущенно. – Неужели ты думаешь…

Но я не стала слушать дальше. То, что она сказала, заставило меня решительно распахнуть дверь, и я ворвалась в избу.

– Что значит «шанс вернуть»? – меня не заботили какие‐то приличия. Да, я подслушивала и неловкости не чувствовала. Мне казалось, что голос прогремит подобно голосу громовержца из моего сна, но крик получился визгливый, сорвавшийся. Меня трясло.

Они оба пораженно застыли. Мара выглядела более собранной, глаза же Калена бегали.

– Я не слышал, как ты подошла, – пробормотал он.

– Иногда, когда она хочет, ее никто не слышит, – заметила Мара. Ее голос звучал спокойно и ласково. Она обхватила ладонь Калена знакомым жестом, но я отмахнулась от вида его ладони и ее руки, облаченной в перчатку.

– Я хочу сейчас же знать, что вы от меня скрываете! – мой голос походил на крик.

– Действительно, Ягишна? – Кален пришел в себя, и в его голосе зазвенела сталь. – Ты требуешь раскрыть все секреты? Появилась здесь голью перекатной, привезя с собой… привезя его, – он споткнулся, но быстро взял себя в руки. – Никогда ничего не объясняла, и мы не задавали вопросы. Мы относились с пониманием и приняли тебя в свою семью. Такова твоя благодарность!

Я отшатнулась, словно он влепил мне пощечину. Жар бросился в лицо, а внутри разливалась паника. Он выгонит меня, снова близится осень, я не смогу жить рядом с погостом в своей телеге. Нужно было молчать. Я судорожно дышала, пытаясь усмирить свой гнев и не разжигать негодование Калена.

– Это было по-настоящему сурово, Кален, – пожурила его Мара совсем неуместным тоном. – Даже я почти поверила. Представь, как себя чувствует Ягишна!

Повернувшись ко мне, она подмигнула. Она подмигнула мне! В такой момент.

– Он просто хочет, чтобы ты уехала и была в безопасности, – заговорщицки зашептала она. – И, согласись, он заставил тебя чувствовать себя виноватой.

Кален судорожно вздохнул и опустился на скамью, спрятав лицо в ладонях. Его плечи вздрагивали. Я вообще перестала понимать, что происходит. Вид плачущего Калена серьезно меня испугал. И чувство вины запылало жарким костром внутри. Хотелось провалиться сквозь землю.

– Я… не должен был опускаться до таких слов и пытаться управлять тобой, Ягишна, – раздался голос парня, приглушенный ладонями. – Это именно то, что я ненавижу в нашей с Марой жизни. Нами всегда управляют.