Резервная столица. Книга 1. Малой кровью

Сводка главного командования Красной Армии за 22.06.1941 года

С рассветом 22 июня 1941 года регулярные войска германской армии атаковали наши пограничные части на фронте от Балтийского до Чёрного моря и в течение первой половины дня сдерживались ими. Во второй половине дня германские войска встретились с передовыми частями полевых войск Красной Армии. После ожесточённых боёв противник был отбит с большими потерями. Только в Гродненском и Кристынопольском направлениях противнику удалось достичь незначительных тактических успехов и занять местечки Кальвария, Стоянув и Цехановец (первые два в 15 км и последнее в 10 км от границы).

Авиация противника атаковала ряд наших аэродромов и населённых пунктов, но всюду встретила решительный отпор наших истребителей и зенитной артиллерии, наносивших большие потери противнику. Нами сбито 65 самолётов противника.

Эпизод 1. Две мечты

Беда пришла, когда Бикхан занимался не самым обычным для себя делом: коротал жаркий послеобеденный час с книжкой в руках. Да не просто с книжкой, а с учебником русского языка. Неожиданное занятие для юного труженика-скотовода, уже получившего свидетельство об окончании школы, к тому же изрядно намахавшегося сегодня косой в прохладные утренние часы (вторая бригада совхоза им. тов. Маджафарова находилась сейчас вдали от пасущихся стад, занималась заготовкой кормов на зиму).

Но у Бикхана была мечта, объяснявшая странную и несвоевременную тягу к знаниям.

Вернее, были две мечты, но одну он уже исполнил: приобрел-таки весной ружьё, да какое! Больше года оно лежало в автолавке, что приезжала к ним совхоз, порой местные охотники присматривались к нему, вертели в руках, но откладывали, – дороговато, дескать. А Бикхан купил!

Исполнению мечты, конечно, помог добытый волк. Об этом успехе Бикхана толковали в совхозе долго, еще бы: такого матерого хищника одолел совсем пацан, да к тому же и без ружья, считай, голыми руками (вклад в свой триумф конька Бикхан не то чтобы скрывал, но не афишировал). Взвешенная волчья туша вытянула восемьдесят девять килограммов, и зверь оказался рекордным, четвертым по размеру из добытых в Куйбышевской области за все времена ее существования, включая те, когда была еще Самарской губернией. А в районе, включая бытность его уездом, вообще абсолютный рекорд, – об этом историческом факте среди прочего поведала заметка в районной газете, посвященная охотничьему подвигу.

Бикхану, кстати, публикация, вроде бы его прославлявшая, совершено не понравилась. Приехавший на полдня корреспондент большую часть времени общался не с героем заметки, а с начальством, и в результате переврал всё до невозможности: совхозный скот именно этот волк не воровал (разумеется, той зимой и в совхозе им. Маджафарова, а так-то за серым наверняка числилось преизрядное количество задранных и сожранных овец, коров и прочего скота). И задание истребить хищника от бригадира и совхозного парторга Бикхан не получал. Хуже того, фотограф, приехавший с корреспондентом, выбрал для съемки такой ракурс, что потом на снимке подвешенная на толстом суку волчья туша казалась куда больше, чем в жизни, а охотник, наоборот, получился совсем уж мелким и тщедушным. Ладно хоть парторга с бригадиром в тот же кадр не вставили, как организаторов и вдохновителей, а ведь могли…

Деду, напротив, заметка понравилась, фотография тоже, и приобрел старый аж четыре экземпляра газеты. Из одной газеты сразу вырезал статью и повесил на стену, вторую отправил почтой в Башкирию, бабушке Бикхана с отцовской стороны, а еще две надежно прибрал в сундучок, на память.

Разумеется, шкура такого примечательного зверя не пошла кому-нибудь на шубу или шапку. Волк теперь стал чучелом и украшал экспозицию районного краеведческого музея. Бикхан специально купил билет и сходил туда, – всякими давними прялками, самоварами и национальными костюмами он не заинтересовался, но провел немало времени, так и этак разглядывая свой трофей. Незнакомый чучельник поработал на славу, волк свирепо скалился, совсем как в тот исторический день в заснеженной уреме. Вот только отчего-то на вид зверь казался меньше, чем тогда. Понятно, что у страха глаза велики, но все же Бикхан поинтересовался у музейного работника: точно ли его волк? Или невзначай испортили шкуру и взяли на замену другую, поменьше?

Работник хотел отфутболить и не верил, что имеет дело с человеком, обеспечившим появление в экспозиции рекордного хищника. Однако Бикхан предъявил документы и ткнул в табличку рядом с экспонатом, где в самом низу значилось «Добыт охотником Тягнияровым Б. Р. 31 декабря 1940 года». В итоге парень узнал, что любое чучело всегда получается несколько меньше, чем зверь или птица были при жизни. Такая уж технология: шкура при обработке уседает, уменьшается.

Технология… понятно. После этого Бикхан начал относиться к снимку из газеты с меньшей нетерпимостью. Здесь зверь крупнее, чем был, в музее – мельче, и одно искажение компенсируется другим.

А вторая мечта у Бикхана была вот какая: он хотел поступить в зоотехникум.

Честолюбием природа парня не обидела, умом тоже. И он прекрасно понимал: с семью классами за плечами высоко не взлететь, хоть ты из кожи вывернись. Можно вкалывать от зари до зари, стать передовиком производства и ударником труда, регулярно побеждать в соцсоревновании, собрать целую коллекцию почетных грамот, – и все равно завершить карьеру всё тем же гуртоправом. В лучшем случае старшим гуртоправом или звеньевым, да и то, если будешь хорошо ладить с начальниками, а с этим у Бикхана, при его независимом нраве, порой случались проблемы.

Ему, конечно, нравилась привольная жизнь на кочевье. Но провести здесь оставшуюся жизнь до седых волос не хотелось, в мире слишком много всего интересного, на что хотелось бы взглянуть своими глазами, – в жизни, а не на картинках в книжках, и не в фильмах и киножурналах, что крутит кинопередвижка, приезжающая раз в две недели в бригаду.

Но чтобы отсюда выбраться, чтобы кем-то стать – надо на этого кого-то учиться. Значит, для начала получить диплом зоотехникума, решил Бикхан, а дальше уж как пойдет (даже сам себе он не признавался, что дальше неплохо бы замахнуться и на вуз, но где-то в глубине души такая мысль подспудно зрела – он был максималистом, хоть и не знал такого слова).

Но решить, как всем известно, гораздо проще, чем воплотить решение в жизнь. С воплощением наметились проблемы.

Для поступления зоотехникум надо было сдать два экзамена, но можно было обойтись без них, поступить по результатам лишь собеседования, – если имеешь на руках направление от профильного предприятия. В этом смысле совхоз им. Маджафарова – то, что надо, профильнее не придумаешь. Более того, направившее предприятие выплачивает учащемуся приличную стипендию вне зависимости от его успеваемости, еще один плюс. Взамен пришлось бы позабыть о распределении на общих основаниях и вернуться с дипломом в свой родной совхоз, отработать там несколько лет, окупить всё, что вложило предприятие в молодого специалиста, – но против этого Бикхан возражений не имел.

Разумеется, кому попало направления не раздают. И весной он выкладывался как мог и умел, буквально жилы рвал на работе. В мае начался сезон заготовки кормов, Бикхан косил вручную по разным неудобьям, где косилке не пройти, – намахался косой страсть как, руки после смены отваливались. Даже на охоту с новеньким ружьем вырвался всего два раза, хотя, будь его воля, ходил бы каждый день. Но вместо того парень в свободное время учился управлять конной косилкой – и научился, и мог теперь при нужде подменять Жанлыса.

Нельзя сказать, что его старания не заметили и не отметили. В приказе по итогам мая среди прочих передовиков была упомянута и его фамилия.

Однако не всех эти успехи впечатлили. Ферапонтов, назначенный весной их бригадиром (сын старого кузнеца, учившего Бикхана премудростям охоты), сказал так:

– В начальники выбиться захотел? На машине разъезжать, пока другие навоз выгребают? А вот хрен тебе в томате, а не моя рекомендация!

И еще кое-что добавил, слов особо не выбирая, – от него попахивало спиртным. Став бригадиром, Ферапонтов-сын завел привычку прикладываться жаркими днями к жбану с прохладным пивом. Когда ты на кочевье самый главный, кто попрекнет? Да и совхозное начальство, если нагрянет и унюхает, тоже не попрекнет, пока план даешь.

Бикхан неприязненно подумал, что сам-то Ферапонтов, небось, диплом зоотехникума получил, пусть и заочно. И уборкой навоза, кстати, не занимается.

Дед, узнав, чем завершился разговор с бригадиром, сказал, что надо было подойти к тому иначе: для начала выкатить магарыч, еще какой-нибудь презент придумать. Глядишь, и выгорело бы. Возможно, старый не ошибался, лучше зная совхозные нравы. Однако Бикхан считал, что дело в другом, и никакие презенты не помогли бы. Ферапонтов-младший тоже был охотником, пошел по стопам отца, и охотничьими своими успехами весьма гордился. А тут какой-то сопляк незаслуженно приобрел славу чуть ли не первого охотника в районе – с публикацией в газете, с чучелом рекордного волка в музее. Бригадир относился к славе Бикхана-охотника ревниво, а к нему самому с неприязнью, и не особо свое отношение скрывал. На этом-то и строился расчет: подмахнет бумажку, чтобы сплавить соперника с глаз подальше, чтобы все тут позабыли о Бикхане и о его зимнем триумфе. Не сложилось.

Бикхан отправился в центральную усадьбу, к замдиректора по кадрам, хотя шанс, что тот оформит направление без рекомендации бригадира, был невелик. Узнал, когда прием, записался, в назначенный день отсидел в очереди.

Замдиректора носил примечательную фамилию Русский (однако она плохо сочеталась и с его внешностью, и с отчеством Моисеевич), был он вежлив, один раз даже назвал по имени-отчеству, Борисом Ринатовичем, пожал руку, похвалил за успехи, и трудовые, и охотничьи, сказал, что совхозу, конечно же, нужны такие специалисты, – не приезжие, а свои, здесь выросшие, но…

Но сейчас все вакансии для сотрудников со средним зоотехническим образованием закрыты, а вот среди низовых работников, наоборот, рук не хватает. И замдиректора предложил вернуться к разговору через пару лет. Борис, дескать, за это время получше узнает производство с низов, а кое-кто из зоотехников-ветеранов начнет собираться на заслуженный отдых, и потребуется им смена… Тогда и будет направление, не раньше.

В общем, получился тот же самый ферапонтовский «хрен в томате», только в вежливые слова завернутый.

Но Бикхан был неимоверно упрям, когда речь шла о достижении поставленных целей, и зря терять два года не пожелал. Не вышло так – сдаст экзамены, но своего добьется, поступит. Но тогда уж придется уволиться из совхоза на время обучения, а то и насовсем, как пойдет. Год назад, правда, приняли указ, запретивший самовольные, без санкции начальства, увольнения, однако в нем есть пункт 4-б, словно бы как раз для Бикхана придуманный, – насчет поступивших в учебные заведения. Стипендия в техникуме крохотная, не прожить, но как-нибудь справится, чем-нибудь будет подрабатывать.

И он засел за учебники, за математику был спокоен, а вот русский язык… и в школе-то давался этот предмет с трудом, а сейчас все правила с исключениями и вовсе вылетели из головы. Он не сдавался, любую свободную минуту проводил с книгой. Дед лишь качал головой, глядя на юного упрямца.

– Беда-а-а! Сюда! Скорее!!!

Истошный вопль заставил Бикхана отбросить учебник, раскрытый на главе о слитном и раздельном написании частицы «не». Он выскочил из летника (щитового, разборного дома, легко перевозимого с места на место), уверенный, что первым делом увидит столб дыма, поднимающийся над одним из больших сенных балаганов, они, когда наполнены сеном, от одной случайной искры вспыхивают словно порох, тушить бесполезно, оттого-то и размещают балаганы поодаль друг от друга и от прочих построек.

Быстро глянув по сторонам, Бикхан понял, что ошибся. И балаганы, и летники, и единственная на кочевье юрта, и все прочие строения стояли целые и невредимые. Никаких признаков пожара.

Однако Жанлыс продолжал надрываться, стоя у бригадирского вагончика, рядом с распахнутой дверью радиорубки:

– Сюда! Все сюда!!!

Почти вся вторая бригада была сейчас на кочевье, отдыхала. Такой уж график у здешних летних работ: работали без выходных, вставали еще затемно, считай, ночью. Едва забрезжило – все до единого на покос, а как солнышко поднялось повыше – все, конец работы, в дневном пекле много не наработаешь, только себя загонишь. Вторая часть смены – под вечер, когда изнуряющая жара спадала, и тогда уже бригада разделялась, одни отправлялись сметать в копны высохшее сено, другие занимались починкой, подготовкой к зиме кошар и оград, третьи еще чем-нибудь.

Люди бежали со всех сторон к бригадирской – очумелые, ничего не понимающие, многие отсыпались после очередного подъема ни свет, и заря, – и вопли Жанлыса их разбудили.

Бикхан добежал первым – он и не спал, и их с дедом летник находился невдалеке от бригадирской. Добежал и ничего не понял. С Жанлысом все на вид в порядке. В рубке виден Феденька (отчего-то именно так все звали этого белобрысого двадцатипятилетнего парня), тоже живой и невредимый, сидит, приемник слушает… Приемником своим Феденька нешуточно гордился (модель СВД! на девяти американских лампах! самолично переделан на батарейное питание!), он был зарегистрированный радиолюбитель, и их бригада единственная имела прямую связь с правлением.

Жанлыс от попытки задать ему вопрос отмахнулся, ткнул рукой в сторону СВД: послушай, дескать.

Бикхан ужом проскользнул в тесную радиорубку и только там вник в слова, раздающиеся из круглой черной тарелки громкоговорителя (тот стоял здесь же, в рубке, прямо на деревянном корпусе приемника).

«…дан приказ нашим войскам отбить нападение и изгнать германские войска с территории нашей Родины», – услышал Бикхан и узнал голос Молотова, знакомый, разумеется, лишь по таким вот радиотрансляциям.

Смысл слов дошел с запозданием. Германские войска? С нашей территории? Откуда они там взялись? Война? Большая война – которую ждали, к которой готовились – и которой все-таки надеялись избежать?

В рубку втиснулся бригадир Ферапонтов – опухший со сна, с легким запахом спиртного, небось и сегодня принял пивка на жаре. Остальные в рубку уже не поместились, толпились снаружи, требовали, чтобы Феденька прибавил громкость. Он лишь поднес палец к губам: заткнитесь, мол, не галдите, тогда всё услышите.

«Правительство Советского Союза выражает непоколебимую уверенность в том, что наша доблестная армия, и флот, и смелые соколы советской авиации с честью выполнят долг перед Родиной, перед советским народом, и нанесут сокрушительный удар по врагу», – произнес в наступившей тишине Молотов, сделал недолгую паузу и закончил так:

«Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами!»

Едва смолкли слова наркома, притихшая было бригада вновь заголосила, перебивая друг друга. Спрашивали у Феденьки, с чего началась речь, где на нас напали… в общем, хотели подробностей.

Но Феденька куда лучше владел паяльником, чем языком, и отдуваться пришлось Жанлысу, тот по какой-то надобности оказался у рубки и тоже слушал Молотова с самого начала.

– Так чего… бомбили, значит. И Киев бомбили, и Житомир, и еще кого-то, много городов называл, я все не запомнил. Ночью, перед рассветом, и из пушек тоже лупили… А потом полезли, значит, со всех сторон, и с германской, и с румынской, и с финской. А уж после посол ихний в Москве объявил, что воюем теперь, значит. Ну, а дальше вы сами слыхали: прогоним, значит, фашистов, наша победа будет…

Жанлыс замолчал, остальные тоже потрясенно молчали. Смотрели на громкоговоритель, словно ждали, что из него сейчас успокоят: враг уже отброшен, его бьют и гонят повсюду, и обещанная победа вот-вот состоится. Но из черной тарелки доносились только щелчки метронома, этот размеренный негромкий звук казался зловещим, тревожным.

А затем напряженную, натянутую как струна тишину прорезал вой. Все обернулись и увидели Стешу, бригадную кухарку (хоть лет той было немало, Степанидой ее никто не звал). Один ее сын не вернулся с Финской, другой служил сейчас срочную. Кухарка стояла на коленях у бригадирского вагончика, вся как-то скорчилась, склонилась набок, привалившись к колесу литой резины, обшарпанному и истертому. Обхватила голову руками – и выла, выла, выла, выла…

Эпизод 2. Остров без экзотики и романтики

Вчера они присягали, Яков стоял с карабином на груди и произносил слова, известные ему наизусть, но все же боялся сбиться, косил глазом в раскрытый текст торжественной клятвы.

«Я, гражданин Союза Советских Социалистических Республик, вступая в ряды Рабоче-Крестьянской Красной Армии, принимаю присягу и торжественно клянусь…»

Затем был праздничный обед. Хотя, что значит праздничный? Крахмальные скатерти на столах в солдатской столовой не лежали, никаких особо шикарных блюд не стояло, лишь картофель на гарнир был в тот день не отварной, как обычно, а жареный, да еще салат из свежих овощей вместо опостылевшей квашеной капусты. Наверное, «праздничность» обеда состояла в том, что проходил он под музыку, причем под живую, – небольшой гарнизонный оркестрик здесь же, в столовой, чередовал вальсы с бравурными военными маршами. Затем было личное время – аж на полдня (Яков написал длинное многостраничное письма Ксюше), вечером ужин уже без оркестра и сдвоенный киносеанс. Вот и весь праздник.

А сегодня, словно обухом по голове, – война.

На самом деле первый звоночек случился еще ночью – сыграли боевую тревогу. Весь личный состав разбежался по постам, и они, семнадцать «партизан» (так здесь называли курсантов, отбывавших сборы после военной кафедры вуза), побежали тоже, кто куда был приписан. Два с лишним часа провели в полной боевой готовности – отбой тревоги. Решили, что учебная.

С утра все шло по заведенному порядку, неполный взвод «партизан» занимался в тот день огневой подготовкой. Яков выбил нормативы по круглой, ростовой и грудной мишеням на «отлично» с первой попытки, чему удивляться не стоило, он четыре года отходил в осовиахимовский тир, получил «Ворошиловского стрелка». Однако некоторым вчерашним студентам пришлось по три-четыре подходить к огневому рубежу, стрелками они оказались отнюдь не ворошиловскими.

Отстрелялись, промаршировали строем в расположение. Чистили оружие, прежде чем сдать в оружейку, – рассевшись вокруг длинного стола, вооружившись шомполами, масленками и ветошью. И тут вошел Петренко.

– Встать! Смирно! – гаркнул Гонтарь.

Майор вместо уставного «Вольно!» усадил их обратно жестом, вторым таким же жестом пресек попытку Гонтаря доложить, чем занимается взвод. Затем произнес тяжелым сиплым голосом, опять-таки обратившись к ним совсем не по Уставу:

– Парни, война. Немцы напали.

Две недели назад они – тогда еще в штатском и числом в сто с гаком человек – прибыли в штаб бригады ПВО в местечке Кейла-Йоа под Таллином – и Яков подумал, что проходить сборы ему выпало в местах на редкость красивых. Штаб квартировал в бывшей баронской усадьбе, вокруг живописных желтых зданий высились мачтовые сосны, росла под ними земляника (увы, еще не поспевшая), а прямо через усадьбу протекала речка, неширокая и неглубокая, но с изумительно прозрачной водой и с красивым водопадом, – струя воды падала с уступа высотой метров десять.

Прямо какой-то курорт или санаторий, а не воинская часть. Умели в свое время бароны выбирать места для усадеб.

Однако здесь, в Кейле, никого из курсантов проходить сборы не оставили. Обмундировали в солдатскую форму, остригли «под машинку», разбили на взводы и развезли по дивизионам. Яков и шестнадцать его сотоварищей угодили, кажется, в самый дальний. Сначала ехали на грузовике, потом загрузились в какую-то лоханку весьма допотопного вида (Яков для себя назвал ее «паромом», не зная, как официально именуют это судно моряки), долго плыли по серым волнам Финского залива… И очутились на острове Гогланд.

При слове «остров» любому городскому мальчишке, выросшему на приключенческих романах, – а Яков рос именно таким книжным мальчиком – приходят на ум пальмы, кокосы, бананы, тропические животные и птицы, голубые лагуны, парусники, палящие из пушек, робинзонящие отшельники, флибустьеры, прячущие в пещерах или закапывающие в землю сундуки с пиастрами и дублонами… Короче говоря, всевозможная романтическая экзотика.