- -
- 100%
- +
Мама снова заговорила про ресторан, про пасту с морепродуктами, про греков, которые, оказывается, очень приветливые. Вивьен слушала, обняв колени, и чувствовала, как ее маленькая квартира становится единственным местом, где от нее ничего не ждут.
Когда разговор закончился, она еще какое-то время держала телефон в руках, будто он мог что-то добавить. Потом положила голову на стол. И позволила себе короткий, почти незаметный вздох.
– Хоть бы кто-нибудь… просто услышал.
7
Цирк стоял на окраине города, там, где улицы перестают быть улицами и начинают распадаться на промежутки. Здесь уже не было направлений, только расстояния между тенями. Асфальт терял уверенность, фонари светили, как попало, и Вивьен поймала себя на странной мысли: будто город больше не обязан объяснять, что здесь делают люди.
Она остановилась на секунду, прежде чем подойти ближе. Сердце билось ровно, но как-то не по-настоящему, словно тело еще не решило, считать ли это место опасным.
Вывеска мерцала красно-синим неоном. Свет был болезненно знакомым, как в коридорах поликлиник, где тревогу пытаются нарядить в праздничные цвета. Красный вспыхивал, синий запаздывал. Между ними всегда оставалась доля секунды, в которой Вивьен чувствовала легкий укол в висках. Свет будто проверял: ты, правда, хочешь войти?
Металлическая дверь оказалась тяжелой. И даже не просто физически, она сопротивлялась с каким-то внутренним недоверием. Когда Вивьен толкнула ее, петли глухо вздохнули, и навстречу вышел холодный воздух. Он пах камнем, пылью и чем-то слишком старым, чтобы иметь возраст.
Вестибюль был странно неподвижен. Вивьен сделала шаг и почувствовала, как время будто запаздывает за ней. Все выглядело так, словно его аккуратно поставили на паузу много лет назад и забыли нажать «пуск».
Мраморные стены поднимались вокруг нее серыми плитами. Как надгробия, поставленные вертикально и забывшие, кого именно они должны были помнить. Вивьен невольно выпрямилась.
Пол был бетонный, усыпанный мелкой каменной крошкой. Когда она сделала шаг, раздался глухой удар. Звук пошел дальше нее, отскочил от стен и вернулся. Вивьен замедлилась, но не остановилась.
Под старым зеркалом она заметила что-то темное. Сначала – просто пятно. Потом – дерево. Спрятанное за стеклом, выцветшее, будто его долго держали без света. Вивьен подошла ближе и почувствовала странное беспокойство, как при взгляде на что-то живое, но лишенное возможности двигаться.
Слева, в малахитовой арке, высеченное изображение другого дерева тянулось вверх. Его ветви были голыми, острыми, скрученными, словно в постоянном жесте мольбы. Детализация была пугающе точной. Вивьен поймала себя на том, что убрала руки в карманы, ей не хотелось прикасаться. Казалось, что это дерево может уколоть в ответ. И только потом она заметила его.
Мистер Чаппалачи сидел за стойкой, слишком маленький для ее массивности. Это несоответствие резало глаз. Его фарфоровое лицо выглядело здесь почти неприлично. Как будто кто-то оставил музейный экспонат в месте, где ему не место. Челюсть слегка покачивалась, и Вивьен ощутила короткий укол тревоги. Она остановилась. В животе что-то неприятно сжалось. Если Чаппалачи здесь, значит, Скоморох где-то рядом. Мысль была простой и почему-то неоспоримой. Они существовали вместе, как два слоя одного звука. Один – видимый. Другой – скрытый, но определяющий.
– Добрый день, мистер Чаппалачи, – сказала она, и собственный голос показался ей слишком наигранным для этого места.
Кукла плавно повернула голову. Шарниры не скрипнули. Глаза блеснули стеклянным светом, и в них отразилась она сама. Вивьен почувствовала странный стыд, словно ее застали без разрешения. Быстрые, короткие щелчки посыпались в ее сторону. Она кивнула, сама не понимая зачем.
На стойке также стояла стеклянная ваза с конфетами в золотой фольге. Они были необычайно яркими, и подозрительно живыми для этого мраморного холода. Она взяла одну. Фольга вызывающе зашуршала. Звук разлетелся по пространству, и Вивьен на секунду замерла, ожидая реакции. Однако ничего не последовало.
– Спасибо, – сказала она, автоматически, будто соблюдала правила чужой игры.
Чаппалачи кивнул. Жест был вежливым, отработанным и лишенным тепла.
И только тогда, с конфетой в пальцах, Вивьен почувствовала: что-то изменилось, как в детских сказках, где одно маленькое действие делает дальнейшее неизбежным. Она шагнула дальше. Тишина тут же перестроилась. Вивьен ощутила, как пространство будто сомкнулось за ее спиной, подталкивая вперед эфирной рукой.
Скоморох был где-то здесь. И это здание, со своими деревьями, мрамором, зеркалами, словно знало об этом лучше нее. В дальнем углу вестибюля замигала неоновая стрелка. Свет пульсировал, задавая ритм, от которого Вивьен вдруг почувствовала, как сердце подстраивается. Стрелка предлагала следовать. И она пошла.
Комната кривых зеркал встретила ее пустотой. Пол был деревянным, лакированным, но весь в тонких трещинах, похожих на паутину. Вивьен осторожно ступила, и пол отозвался глухо, так, словно под ним было слишком много пустого пространства.
Зеркала стояли под неправильными углами. В них нельзя было просто увидеть себя. Только искаженные карикатурные образы.
Первое зеркало вытянуло Вивьен вверх, сделав ее непривычно высокой и одновременно хрупкой. Шея стала длиннее, плечи уже, ноги казались бесконечными. Она невольно улыбнулась.
– Забавно, – сказала она.
В следующем зеркале она оказалась ниже и плотнее. Тело выглядело собранным, экономным, ни одного лишнего движения, ни одной лишней линии. Вивьен повернулась боком, проверяя, сохранится ли искажение. Искажение сохранилось.
Третье зеркало округлило ее, придало телу вес и мягкость. Отражение занимало пространство спокойно, расслабленно. Вивьен задержалась на мгновение дольше, чем ожидала.
Ей стало весело. Лабиринт играл с формой, как ребенок с податливым пластилином.
Она пошла дальше, легко, почти беспечно, как человек, уверенный, что здесь все рассчитано на развлечение. Пол был ровным, свет теплым, зеркала послушно отражали ее движения. Пространство вело себя как хорошо организованный аттракцион.
Из комнаты кривых зеркал Вивьен вышла в коридор, который оказался шире предыдущего. Она прошла несколько шагов и остановилась. Коридор заканчивался развилкой.
Три прохода расходились от одной площадки, словно кто-то специально поставил перед ней три двери и решил не утруждать себя объяснениями. Над каждым висела табличка.
Первая табличка была каменной – с надписью «Прошлое». Вторая сделана из дерева – «Настоящее». И третья – металлическая – «Будущее».
Вивьен посмотрела на камень. Потом на дерево. Затем на металл.
– Очень содержательно, – сказала она.
Прошлое выглядело так, будто за ним водились неприятности. Камень был покрыт мелкими трещинами, а буквы почти стерлись. Настоящее, наоборот, выглядело свежим. Доска была гладкой, светлой, без единой царапины. Будущее отражало лампы, и Вивьен каждый раз видела на нем собственное лицо вместо слова.
Она выбрала настоящее. И вошла туда. Ей было интересно, что лабиринт знает о ней.
Коридор оказался скучным. Это даже немного разочаровало. Никаких ловушек, внезапных провалов и скелетов из стен. Обычные лампы. Обычный пол. Обычные стены. Где-то далеко работала вентиляция.
Первое зеркало стояло прямо посреди коридора. Вивьен остановилась перед ним. Отражение было точным. Она подняла руку, и женщина в зеркале подняла руку. Вивьен улыбнулась, женщина улыбнулась тоже.
– И что?
Отражение достало телефон. Вивьен опустила руку. Отражение в зеркале читала что-то на экране. Ее лицо постепенно становилось серьезнее. Потом она кивнула, будто соглашалась с кем-то невидимым.
Вивьен подошла ближе. На экране мелькали слова: границы, самоценность, токсичные отношения, вы имеете право выбирать себя.
Последнее сообщение женщина перечитала дважды. После чего заблокировала телефон. Кто-то постучал в дверь. Она вздрогнула. Вивьен посмотрела на дверь. Стук повторился. Женщина в зеркале не открывала. Она отошла от двери, села на кровать и подтянула колени к груди. В комнате было тихо.
На стене висела фотография. Несколько человек стояли, прижавшись друг к другу. Мужчина держал женщину за плечо. Рядом стояли дети. Вивьен подумала, что фотография выглядит старой. Женщина в зеркале сняла ее со стены. Долго смотрела. Затем выбросила в мусорное ведро.
– Зачем? – спросила Вивьен.
Женщина ее не слышала. Она снова взяла телефон. Теперь ей предлагали курс. Потом приложение. Консультацию. Еще и книгу. Потом еще одну консультацию. Каждая вещь обещала одно и то же – что теперь все будет хорошо.
Женщина нажимала на кнопки. Телефон принимал платежи. Вивьен вдруг подумала, что одиночество – странная вещь. Раньше его приходилось терпеть. Теперь его можно было оформить с доставкой. Она усмехнулась. Но женщина в зеркале не смеялась. Она сидела одна в чистой квартире, среди вещей, которые должны были сделать ее независимой. Кто-то снова постучал. Женщина проверила замок. На этот раз дважды.
Вивьен пошла дальше. Следующее зеркало было ярче. В нем она стояла в виде полной женщины. Она рассматривала себя в платье. На стене висели фотографии таких же женщин. Разные лица, разные тела, разные возраста. Все они носили красивую одежду. Одна модель была почти точной копией женщины перед зеркалом. Та посмотрела на нее. Повернулась боком. Поправила платье и улыбнулась.
– Вот так лучше.
Рядом стояла продавщица.
– Вам очень идет.
Женщина посмотрела на себя еще раз. Затем на модель. И снова на себя. На этот раз улыбка стала шире. Она взяла платье, брюки, куртку, обувь. Продавщица складывала вещи в пакет. На кассе женщина приложила карту. Пик. Она увидела еще одну вещь. Вернулась. Пик. Еще одну. Пик.
Вивьен заметила, что в этом магазине никто не говорил о том, что женщина должна выглядеть лучше. Наоборот. Ей говорили, что она уже хороша. Поэтому ей полагалось купить еще что-нибудь.
Вивьен тихо рассмеялась.
– Удобно.
Женщина в зеркале ее не услышала.
Она вышла из магазина. И сразу остановилась у следующей витрины. Там стояла новая модель. На ней было новое платье. Женщина посмотрела на себя. На платье. Снова на себя. Она вошла обратно.
Вивьен потерла переносицу. В этом было что-то почти трогательное. Человек, наконец, перестал стесняться своего тела. И теперь мог спокойно одевать его. За плату, конечно же.
Лабиринт, кажется, был очень добрым. Следующая комната оказалась просторней. Вивьен увидела в зеркале себя в инвалидном кресле. Перед ней был пандус. Женщина поднялась по нему без труда. Пандус был широким, пологим и совершенно новым. Наверху находился офис. Женщина подъехала к столу. Включила компьютер, приступив к работе.
Вивьен смотрела на нее некоторое время. Все было правильно. Женщина работала. Получала зарплату. Покупала еду. Заказывала одежду. Оплачивала квартиру. Платила налоги. Она была самостоятельной, и никто ее не жалел.
Вивьен даже почувствовала некоторое облегчение. Потом заметила трубку. Она выходила из пола и уходила под кресло. Вивьен подошла ближе. Трубка была прозрачной. Внутри медленно текла какая-то жидкость. Другая трубка уходила от компьютера. Еще одна – от телефона. Следующая – от кассового терминала в соседней комнате. И все эти трубки, подобно пиявкам, больше не питали ее, высасывали всю живительную влагу по капле, медленно и безболезненно.
Вивьен вышла. Она больше не хотела смотреть, однако коридор продолжался.
Еще одно зеркало. Отражение выдало ее образ сильной и независимой, мускулистой громилы. Сбросила оковы – плати. Подняла валун – плати. Купи страховку, возьми рассрочку. И нечего кому-либо решать за тебя. Выкупи себя – рабыня.
Вивьен ускорила шаг. Настоящее оказалось гораздо менее приятным, чем она рассчитывала. Впереди появилась металлическая дверь «Будущего». Вивьен остановилась. Из-под двери тянуло теплым воздухом. Она открыла ее.
Первое зеркало показало ее в комнате с ребенком. Вивьен замерла. Комната была залита солнечным светом. На полу лежали игрушки. Ребенок смеялся. Она сидела рядом и пыталась поймать его за ногу. Ребенок визжал от удовольствия, и она смеялась вместе с ним. Вивьен улыбнулась. Это было настоящее счастье. Без подписки. Без консультации. Без кнопки «купить». Она задержалась. Потом прошла дальше.
Следующее зеркало. Большой дом. Вивьен стояла у окна. На столе лежали документы. Цифры. Счета. Акции. Много денег. Очень много. Она посмотрела на свое отражение. Улыбнулась. Миллионерша.
– Неплохо, – сказала Вивьен.
Еще одно зеркало. Мужчина держал ее за руку. Он смотрел на нее с такой нежностью, что Вивьен почувствовала неловкость. Будто случайно заглянула в чужую спальню. Она отвернулась.
Другое зеркало. Море, белый песок, Солнце, теплая вода. Она лежала на шезлонге и читала книгу. Никто не звонил. Никому ничего не было нужно от нее. Вивьен почти захотела войти внутрь.
Она сделала шаг. И увидела следующую комнату. Сначала она решила, что там просто грязно. Только потом заметила, как отражение сменилось. Теперь она предстала в образе исхудавшей версии себя, с бегающей челюстью, иступленным взглядом и расцарапанной кожей по всему телу. Она сидела на полу. Рядом лежала детская одежда. У стены стояла кроватка. Вивьен подошла ближе. Ребенок был мертв, но еще теплый. Женщина спокойно смотрела на него. Она достала смотанный пакет. Оглянулась. Вскрыла тело ребенка на животе, использовав мягкую плоть как тайник для перевозки. Поправила ткань. Погладила младенца по голове.
Вивьен не могла отвести взгляд. Отражение посмотрело в зеркало. В ее лице не было безумия. Только усталость. Обычная человеческая усталость. От этого стало только хуже.
Вивьен отступила. Дверь за ней закрылась. Она оказалась снова среди счастливых зеркал. Мать. Миллионерша. Любимая. Отдых.
Вивьен снова посмотрела на мать. Теперь ей хотелось проверить. Что было до этого ребенка? Кем она была раньше? Куда она пойдет потом? В следующем зеркале мать уже была бедна. В другом – с двумя детьми. В третьем – без детей. В четвертом – с другим мужчиной. В пятом – совсем одна. В шестом она плакала. В седьмом смеялась. В восьмом умерла молодой. В девятом дожила до старости. В десятом купалась в роскоши. В одиннадцатом жила в маленькой квартире.
Она переходила от одного зеркала к другому. Сначала ей было интересно. Потом тревожно. После она совсем перестала понимать, чего ищет. Счастье? Нет. Она уже видела счастье. Безопасность? Ее она тоже видела. Любовь? Была. Деньги? Тоже. Она искала что-то другое. Что-то, что должно было быть за всеми этими жизнями.
Она остановилась перед очередным зеркалом. В нем стояла Вивьен. Ничем не отличавшаяся от настоящей. Та же одежда. Те же волосы. То же лицо. Она смотрела прямо на Вивьен.
– Ты кто? – неуверенно спросила Вивьен.
Отражение молчало. Вивьен подошла ближе. Зеркала начали размножаться. Или Вивьен просто перестала понимать, где одно заканчивается и начинается другое. Она повернулась, оказавшись в калейдоскопе своих грез. Страхи ушли, оставив место только приятным, ласкающим воображения сюжетам. Деньги изобильно покрывали ее с ног до головы, люди склонялись перед ней, капризы поощрялись, сами боги ласкали ее. Поток захватил Вивьен на час, а может и больше. Пока одна гадкая мысль не испортила праздник королевы. Она пришла сюда не развлекаться. Она пришла за ним. И тогда – звук.
Сначала едва заметный, как сбой в общей тишине. Потом плотнее. Гул голосов, смех, хлопки. Неоформленный человеческий шум. Он доносился откуда-то сбоку, за пределами зеркал. Из места, где нельзя было остаться нейтральной поверхностью. Если Скоморох существовал не как идея, а как фигура, он не мог прятаться среди отражений. Его место было там, среди гула людей. Где они шумели, толкались, проживали жизнь. Или, по крайней мере, там могли знать, как его найти.
Вивьен огляделась в последний раз. Лабиринт не сопротивлялся. Он просто остался, как остается мысль, к которой можно вернуться. Зеркала не погасли и не расступились. Они приняли ее решение без комментариев. Она сделала шаг в сторону звука. И с каждым шагом ощущение квеста возвращалось. Цель снова существовала.
Скоморох был где-то впереди. А лабиринт… лабиринт был лишь остановкой для тех, кто забывает, зачем идет.
Звук снова вспыхнул. Смех. Хлопок. Чей-то выкрик. Вивьен ускорила шаг. Лабиринт остался за спиной без прощаний. Стоило шагнуть за стекло, и пространство обрушилось, сменив характер. Воздух стал холоднее. Свет – редким. Будто она попала в обратную сторону сцены, туда, где иллюзии только собирались в форму.
Звук то усиливался, то глох, словно дразнил. Он уходил вправо – Вивьен сворачивала. Проваливался вперед – она ускорялась. Ориентируясь не глазами, а грудной клеткой.
Закулисье было темным и тесным. Тумбы стояли, как немые свидетели. Деревянные декорации нависали, кривые, перекошенные, словно их бросили на полпути между замыслом и воплощением. Колонки чернели углами, прятали провода, похожие на высохшие жилы. Она задела плечом металлическую раму, раздался глухой звон. Вздрогнула, но не остановилась. Перешагнула через что-то мягкое: мешковину, ткань, чужую роль, свернувшуюся комком.
Звук снова вспыхнул. Проход сузился. Стал коридором. Почти тоннелем. И тут в лицо полезли костюмы. Они висели густо, слоями, как шкура чудовища. Бархат, пестрые ткани, бахрома, перья. Что-то коснулось щеки. Маска? Парик? Чья-то забытая кожа?
Вивьен втиснулась между ними, отталкивая, раздвигая, пробиваясь, будто лезла сквозь толпу призраков. Ткань липла к рукам, цеплялась за пальцы. Запахи били в нос: пыль, пот, грим, старое железо. Она слышала собственное дыхание. Сердце билось в горле. Звук впереди стал слишком отчетливым, почти давящим. И вдруг – пустота. Костюмы кончились. Пространство раздвинулось на шаг и уперлось в дверь – самую обыкновенную, плоскую дверь. В темноте она почти исчезала, но рука нашла ее сразу.
Дверная ручка была странной. Холодной, тяжелой, с узором, который не хотелось разбирать. Вивьен на секунду задержала ладонь, ощущая, как вибрация звука проходит сквозь дверь, сквозь нее саму. Там было слишком громко. Там было слишком много людей. Она нажала. Дверь подалась, и свет ударил в лицо, ослепляя, выжигая тьму одним резким взмахом.
Вивьен шагнула вперед, и зал принял ее.
8
Зал оказался неожиданно величественным. Низкий потолок давил сверху, воздвигнутый для людей, что боятся стоять в полный рост. Но пространство было длинным, вытянутым, как кишка. Множество посадочных мест уходило рядами в темноту, и все они были обиты красным бархатом, который когда-то был роскошным, но давно облез, как поживший старый лев.
Посередине поднималась широкая деревянная лестница, ведущая на сцену – трехступенчатая, темная, поскрипывающая даже от взгляда. Сама сцена выглядела слишком большой для тех, кто на ней выступал: массивная, угрожающе пустая. Красные бархатные шторы: тяжелые, торжественные, как занавесы в оперном театре, свисали с обеих сторон, будто охраняли тайну древнюю реликвию.
Вивьен остановилась на пороге, и сердце ее дрогнуло: зал был забит. Причудливыми силуэтами человеческих фигур, прошедших через фильтр сюрреалиста. Кто-то сидел на креслах, свесив вялые ноги. Другие – прямо на лестнице, как зрители дешевого уличного шоу. Кто-то устроился прямо на полу, поджав под себя неуклюжие конечности. И все они глядели на сцену. Все… кроме тех, кто глядел на нее.
На сцене стоял карлик. Из тех, что в старом цирке выступал в роли конферансье. Он держал в руках деревянную трость с блестящей набалдашкой и пел высоким писклявым голосом. Тонким, но потрясающе чистым, словно оперная ария прошла через детский горн. Пел о себе.
– Когда-то… у меня были деньги… слава… любо-о-овь публики… – он вытягивал каждое слово, будто жевал его.
– Фанатки… такие горячие… готовые отдаться мне, едва я шепну…
Некоторые слушатели на креслах довольно захихикали. Другие зааплодировали, хлопая тем, чем могли: ладонями, обрубками, культями.
Карлик продолжал, в театральном отчаянии подбрасывая трость к потолку:
– Но теперь… общество решило за меня, что такое внимание меня оскорбляет!
– О-о-о, как же ты прав, Фуко!
Эта строка вызвала громовой смех. Кто-то даже улюлюкнул.
Вивьен невольно подошла ближе. Шаг, второй. Запах мгновенно ударил дешевым парфюмом, перегаром, старым потом, кислыми телами. Сладковатая мерзость, которой долго дышали в замкнутом пространстве. Теперь она могла рассмотреть их по-настоящему.
Человек с кожей, похожей на кожу слона; с толстыми, вздувшимися ногами, которые едва помещались в кресло. Рядом – мужчина с огромной опухолью, закрывавшей все лицо, превращая его голову в безымянный шар. Она задержалась на нем дольше, пытаясь понять, где у него рот, нос… хоть что-то человеческое.
Чуть дальше – женщина со сросшимися ногами. Она лежала на подушке, расправив длинную юбку, и вела себя с таким достоинством, будто была русалкой в дорогом аквариуме, а не человеком-тюленем. Она сама себе шептала: «Я – русалка. Я – русалка…»
Мимо них прополз… мужчина? Нет. Скорее – верхняя часть мужчины. Он передвигался на руках, как на ногах, крепких, жилистых, и щелкал языком прохожим, чтобы оставаться замеченным и не быть сбитым.
Пара сиамских близнецов сидела в обнимку и флиртовала друг с другом так игриво, что казались подростками на двойном свидании. Их глаза блестели одинаково – одинаково пусто.
И среди этого хаоса – совершенно обычный парень. Подтянутый. Даже симпатичный. Как ни странно, именно он шокировал здесь больше остальных. Он заметил ее удивление и, не дожидаясь вопроса, вывернул пустые карманы – театрально, с едва заметным поклоном.
– Это мой номер, – сказал он. – Публика хохочет. Особенно милые девушки.
Вивьен не удержалась, улыбнулась. На секунду, почти по-настоящему. Парень улыбку не поддержал. Его лицо вернулось к прежней нейтральности – гладкой, как поверхность воды. Он чуть наклонил голову, будто фиксируя ее реакцию, и отвернулся, растворяясь в полумраке между рядами. Улыбка Вивьен осталась висеть на лице лишней деталью. Смех вокруг не был направлен на нее, он и не включал ее. Он катился сам по себе, как шум старого радиоприемника.
– Где мне найти Скомороха? – спросила она, стараясь, чтобы голос звучал делово.
Слова повисли в воздухе. Ближайшие фигуры на лестнице переглянулись. Медленно. Почти лениво. Потом один из них, с тонкими руками и слишком широкой улыбкой, протянул к ней ладони: дрожащие, как у нищего на паперти.
– Помоги бедным… несчастным… – протянул он фальшиво-плаксиво.
Двое рядом подхватили тон, и через секунду вся троица уже хихикала, толкая друг друга локтями. Это не выглядело как попытка издевки над ней – это скорее был смех для себя, старый, заученный номер.
Вивьен почувствовала раздражение. Достала купюру.
– Заплачу. Просто скажите, где он.
Купюра мелькнула в ее руке, как яркая приманка. Смех стал тише, пока не осел окончательно. Один из сидевших на ступенях наклонился вперед. Его лицо, до этого размазанное гримасой, вдруг стало спокойным. Мертвецки спокойным.
– Деньги… – протянул он задумчиво. – Это скучно.
Другой – с перевязанной шеей, кивнул.
– Посиди с нами лучше, – сказал он почти дружелюбно. – Выпьем. Поговорим. Ты ведь не торопишься?
Кто-то уже подвинулся, освобождая место на ступеньке. Жест выглядел гостеприимным, даже заботливым. Вивьен ощутила, как воздух стал гуще.
– Нет, спасибо, – сказала она быстро. – Мне просто нужно…
Она не договорила. Чья-то рука мягко коснулась ее локтя.
– Да ладно тебе, – произнес голос сбоку. – Не брезгуй.
Еще одна ладонь легла на ее плечо.
– Мы хорошие, – добавил кто-то. – Нууу… своеобразные.
Слово «своеобразные» прозвучало с особой тщательностью.
Вивьен попыталась улыбнуться – отказать вежливо, не обидев.
– Правда, не могу. Мне нужно идти.
Она шагнула назад.
Рука на локте не отпустила. Наоборот – усилила нажим, будто помогая ей не потерять равновесие.