Аллитератор

Героическая мини-поэма с синопсисом

Синопсис

В произведении использованы семейные легенды, рассекреченные документы, произведения Олеся Гончара, воспоминания бойцов и офицеров 72-й гвардейской Красноградской дивизии. Факт знакомства дяди автора, Григория Середы, с будущим лауреатом Сталинских, Ленинских и прочих госпремий СССР, писателем Олесем Терентьевичем Гончаром, вымышлен, но вероятен.

Поскольку служили они в одном 222-м полку, в одном из наградных списков указаны вместе, сражались рядом в течение всего периода обороны Гронского плацдарма. Для уничтожения которого немецкое командование было вынуждено снять с англо-американского Западного фронта танковые дивизии СС «Адольф Гитлер» и «Гитлерюгенд» и бросить их против советских войск.

Речь селян – русско-украинский суржик, а городские говорят по-русски.

Начало 1934 года. Январь. Восточная Украина. Село Ровное (Рiвне) в 47 км от Зиновьевска (бывшего Елисаветграда, будущего Кировограда). Во дворе бедняка Михайлы Середы 9-летний внук. Крик с улицы:

– Гришка, там твоего деда мёртвого привезли. Побежали.

– Какого деда-то? Мой – в хате.

– Да не этого. Вербицкого.

Дети бегут не больно шибко – последствия голодного года. Двор Ильи Вербицкого – со следами недавней зажиточности. Посреди телега с замёрзшим трупом мужчины за 60. Прикрывавшая его заснеженная рогожа сползла. Правая рука вытянута перпендикулярно телу – будто указывает направление. Вокруг селяне. Разговор с сотрудником ОГПУ:

– Их же осенью раскулачили и увезли: как же – две лошади и три коровы. А дед-то не уехал, выходит?

– Да строптивым оказался. Пришлось в камеру закрыть. Не унялся – голодовку объявил. Мол, кто-то ему сказал, что Москва запретила раскулачивать. Без еды и помер.

– А рука?

– Видать, грозил кому-то, когда отходил. Так и закоченел, тыча в никуда.

Гриша обнаруживает в толпе мать – Александру Ильиничну. Подходит, прижимается к ней:

– Мама, а что, дед Илья – враг народа?

– Ты, сын, запоминай всё, но на людях помалкивай… – говорит она, присев перед мальчиком, как бы запахивая его одежонку, и глядя в широко раскрытые глаза ребёнка.

Конец июня 1941 года. Перед Ровнянским военкоматом. 44-летний Матвей Михайлович Середа. Жена Александра с двухгодовалой дочкой Галей на руках. Рядом 14-летняя Рая и 16-летний Григорий.

– Батя, забери и меня на войну.

– Ты, Гришка, не выдумывай. Одним мужиком в семье остаёшься. Были б сёстры старшие здесь – ещё ладно, но до них далеко. Ксения вообще где-то в Грузии. Так что младшие под твою защиту остаются. Да и война не сегодня, так завтра кончится. Погоним немца – не впервые.

Сюжет стихотворения «Вольные Луки». Август 1941 года. Хутор Вiльны Луки недалеко от одноименного ж/д-полустанка, окрестности села Ровного Кировоградской области УССР. В хату, где Александра Середа и дочка, вваливается немец. Рявкает что-то грубо. Маленькая Галя начинает реветь. Солдат хватает её за руку, поднимает рывком, перехватывает за ноги и пытается ударить ребёнка головой о печь. Но мать кидается орлицей, выдёргивает девочку у врага, выскакивает на улицу и убегает в подсолнухи. Следом раздаются хохот и автоматная очередь.

30 октября 1941 года. Дорога на Ровное. Километра четыре от Кировограда. В стороне от грунтовки – ставок-пруд. Григорий и ещё пара спутников рыбачат. Внезапно от дороги доносятся выстрелы. Ребята бросают своё занятие – бегут на звук. Приближаясь, проявляют осторожность: подбираются к дороге, пригнувшись.

Там возле оставленных Красной Армией противотанковых рвов идёт массовая казнь. «Более 1000 советских мужчин, женщин, детей и стариков. Мужчин и женщин группами по 16-20 человек, раздетых, подводили ко рву и автоматами в затылок расстреливали. Стариков и детей резиновой палкой били по голове, после чего сбрасывали в яму. Младенцев и малышей 2-3 лет живыми бросали в яму» (послевоенное свидетельство жительницы Кировограда Игнатьевой).

Титры: «За почти 2,5 года немецкой оккупации только в Кировограде были казнены более 72 тысяч человек из числа военнопленных и гражданского населения. Так, из 4016 евреев выжили 46. Свыше 52 тысяч молодых людей были угнаны в Германию в качестве рабов-остарбайтеров».

Конец июля 1943 года. Ровное. Двор Михайлы Середы. Заходит молодой полицай, стучит в дверь хаты. Открывает Григорий:

– Чего тебе?

– Слухай, Гриня. Пусти в хату. Разговор есть.

– Говори тут. Хоть мы и одноклассники, а лучше на людях. Да и дед хворает чего-то.

– Как хочешь, – снижает голос до полушёпота. – Облава будет. На молодых. Будут на работу отправлять – в саму Неметчину. Так что вы с сестрой поберегитесь. Лучше отсидитесь на хуторе – туда не полезут: партизанов боятся.

– А ты хозяев своих не боишься? Пришёл такой и всё мне рассказал. Узнают – не помилуют.

– Ты ж не выдашь. А то и зачтётся потом, когда Советы верх возьмут. Или не знаешь, что зимой немцам в Сталинграде досталось.

– Ладно, бывай, замолвлю слово, если что… – а когда шуцман уходит, продолжает. – Не шлёпнут тебя, а повесят.

Конец апреля 1944 года. Ровнянский военкомат.

– Что ж, Григорий, установлено, что под немцем ты не ползал, поручения партизанские выполнял исправно. Так что достоин быть бойцом Красной Армии и в её рядах гнать врага с Советской Украины. Служи, солдат.

Титры: «В течение следующих 10 месяцев Григорий Матвеевич Середа был награждён тремя медалями «За отвагу» и орденом Славы III степени.

6 сентября 1944 года, на тот момент территория Румынии. «Наградить стрелка 1 стрелковой роты, гвардии рядового… за то, что он при отражении немецко-венгерских контратак в районе высоты 1316 (Трансильвания)… уничтожил 6 вражеских солдат», – медаль.

2 октября 1944 года, венгерская часть Трансильвании, возле села Берестелки (ныне жудец Муреш в Румынии). «Наградить телефониста взвода связи 1 стрелкового батальона, гвардии рядового… за то, что он… исправил 4 порыва линии связи, а при отражении контратак противника из своего личного оружия истребил 4 неприятельских солдат», – медаль.

9 января 1945 года. Дивизии 2-го Украинского фронта переправились на западный берег реки Грон, правого притока Дуная, и отбросили немцев и мадьяр, закрепившись на Гронском плацдарме и обороняя его до 24 февраля включительно. Чем обеспечили ликвидацию окружённой в Будапеште группировки противника.

11 января 1945 года, на тот момент территория Венгрии, возле городка Барт (ныне словацкие Бруты). «Наградить ездового взвода снабжения 1 стрелкового батальона, гвардии рядового… за то, что он под сильным артиллерийским огнём врага подвёз непосредственно на передовую линию фронта 4 раза боеприпасы, а на обратном пути вывез 10 раненных бойцов», – медаль.

«Баллада о Середе» реконструирует события того дня, включая вероятное знакомство героя с будущим писателем Олесем Гончаром, к тому времени отучившимся в институте, побывавшим в плену, но с тех пор награждённым двумя «отвагами» (всего за войну у него набралось три «За отвагу» плюс два ордена).

В разговоре Середы и Гончара упоминается первая:

«Несмотря на ураганный артиллерийско-миномётный огонь противника, тов. Гончар своевременно обеспечивал роту боеприпасами, что дало возможность отразить 12 контратак и уничтожить 6 огневых точек противника. 21 августа 1944 года противник открыл сильный артиллерийско-миномётный огонь по нашим позициям, в результате чего подвозить пищу личному составу стало невозможным. Тов. Гончар на себе в термосах ползком обеспечил пищей личный состав роты».

13 января 1945 года, Бартский пятачок, Олесь Гончар. «Наградить гвардии старшину 2 минроты Гончара Александра Терентьевича за то, что в ожесточённых боях при отражении контратак врага в районе села Барт… подвёз под сильным огнём врага 3 раза боеприпасы на огневую…», – третья медаль писателя.

Спустя несколько дней на 1-м Украинском фронте – в Польше. Сюжет стихотворения «Паром через Одер». Ночь на 24 января 1945 года. Возле селения Шайдельвитц, южнее городка Бриг (ныне польский Бжег – Brzeg). Отец Григория, Матвей Михайлович Середа, повозочный легкопереправочного парка 55 инженерно-саперной Висленской бригады. «Беспрерывно целую ночь подвозил верхнее строение для наводки 8-тонного парома. Работы производились под огнём противника… Благодаря этому живая сила и техника 13 стрелковой дивизии 32 стрелкового корпуса была переброшена на левый берег реки Одер, где и создала плацдарм», – медаль «За боевые заслуги».

Снова 2-й Украинский. Кровопролитные позиционные бои на Гронском плацдарме продолжались более месяца. Затем, перебросив туда с Западного фронта танковую элиту и гренадёров, немцы начали операцию «Южный ветер».

Февраль 1945 года. Бартский пятачок. «17 и 18 февраля 1945 года в районе Барт противник наступал крупными силами пехоты и танков на наши оборонительные рубежи. Товарищ Середа, стойко защищая свой рубеж, не уступая ни на шаг, гранатами и огнём винтовки, в рукопашной схватке, уничтожил до 11 немецких солдат. Противник переходил шесть раз в атаку, и всё-таки т. Середа оставался на своём рубеже», – орден.

Из воспоминаний: «Два немецких танка с отрядом автоматчиков прорвались к командному пункту командира 222-го гвардейского полка подполковника Ходжаева Хашима Саидовича. Организовав оборону, офицер с гранатой в руках выскочил из окопа и подбил немецкий танк. В то же мгновение брошенная из другого танка граната взорвалась под ногами Ходжаева, и он погиб».

17 февраля 1945 года. Бартский пятачок. Олесь Гончар. Дневники. Проснулся от попадания снаряда в дом, где ночевал. Выворотило стену – не ранен. Отправился на лошади на огневую – лошадь убило. Добрался до позиций – там только что отбили атаку «тигров». Стал подвозить снаряды миномётчикам. Когда из строя выбыл командир второго расчёта, Гончар занял его место и метким огнём отразил семь вражеских контратак, разбив два вражеских пулемёта и истребив более полутора десятков гитлеровцев. Был представлен к ордену Красной Звезды, но в штабе переправили на Славу III степени.

24 февраля сражение на плацдарме завершилось отступлением. Сначала за Грон отошла соседняя дивизия – в наказание за это несколько офицеров подверглись расстрелу прямо на берегу, а после вынуждена была оставить правый берег и 72-я Красноградская. Обратно советские войска вернулись уже в марте.

Баллада

Посвящается павшим и выжившим

Брат матери – Григорий Середа.

Мы в жизни не встречались никогда.

И для меня он – лишь парнишка бравый,

на чьей груди ещё не орден Славы,

но уже три медали «За отвагу»,

что заслужил, стремясь, как все, к рейхстагу.

На фото с фронта – дата и «От брата».

День пятый, месяц май, год 45-й.

Мой дядя – в центре. Вовсе не атлет.

Ему ещё немного – двадцать лет.

Шестнадцать только стукнуло в тот год,

когда военный начался отсчёт, —

и наши отступали без него,

непризывного дяди моего.

***

Вернулись же назад в сорок четвёртом —

и вышибли гостей незваных к чёрту

с земли Кировоградской в январе.

И вот весной в апреле на заре

встал в строй со всеми вместе и Григорий.

Враги бежали с Родины, а вскоре

в Румынии 6 сентября

он доказал, что в армии – не зря.

Его полк номер 222

сражался в Трансильвании. Слова

приказа наградного лаконичны:

за сутки застрелил гвардеец лично

при отраженьи вражьих контратак

шесть единиц противника. Итак,

за это был «Отваги» удостоен

сын Украины – храбрый русский воин.

Но месяца не минуло – второй

солдатский подвиг совершил герой.

2 октября у Берестелки,

венгерского селенья, перестрелки

переходили в боестолкновенья,

да только замер фронт – до наступленья:

6-го лишь рванулся он вперёд.

Что же до дяди, Середа во взвод

связистов угодил – сослал комроты.

Телефонистом. Чтоб отбить охоту

от удали мальчишьей, наконец:

тягай, мол, провода, лихой боец.

А те ведь вдруг имеют свойство рваться:

от артогня, бомбёжек авиации.

Опять же фрицы и мадьяры те же,

заметив провода, их сразу режут.

Короче, в передряге роковой

погряз и здесь везучий рядовой —

четырежды он рисковал собой.

Ползком, подчас под бешеной пальбой,

что по нему противником велась,

Григорий, восстанавливая связь,

и поврежденья сращивал, как мог,

и недругов отстреливал. Итог —

четыре немца – вписан был в бумагу.

И вновь – медаль. Другая «За отвагу».

***

При всём при том – ни одного раненья.

Ни до, ни после. Смерть-старуха тенью

вертелась возле – и людей косила

со всех сторон. Но дядю Гришу сила

какая-то спасала: может, даже

молитвы его мати – бабы Саши.

Как знать, наверно, просьбы к небесам

услышали спецы по чудесам,

архангелы которые, и вот

в победоносный 45-й год

герой наш не шагнул – вкатился сходу.

Как ездовой! Снабженческого взвода!

Но, вероятно, всё ж таки комбат

бойца охолонил: «Давай-ка, брат,

не суйся больше в пекло без приказа,

а повози пока боеприпасы…»

Да, командиру ведомо, как лучше.

Тем более что сызмальства приучен

Григорий к лошадям был, да и батя

Матвей Михалыч воевал в сапбате

повозочным – ответственным за грузы

сапёрные и прочие обузы.

Но на другом Украинском – подале,

и даже удостоился медали

за переправу через Одер в том же

последнем январе войны. И может,

слыхал про сына от других солдат:

молва и слава сквозь фронты летят.

***

В те дни полк Гриши бил врага при Барте,

(название – в венгерском варианте,

словаки же и по сию минуту

всю эту местность именуют Бруты,

а изначально – Бурты, борти, ульи).

Роились только там не пчёлы – пули,

да гибель разносили по посёлку

фашистские фугасы и осколки.

9-го его оставил враг,

но рвал назад: тараном контратак

два месяца пробить пытался брешь

в кольце, что окружило Будапешт.

Гвардейцы же держали оборону,

закрыв собой правобережье Грона,

замёрзшего дунайского притока.

Шёл третий день. Противник бил жестоко,

садил из миномётов по квадратам,

и без конца немецкие granaten

плацдарм крушили, сажу, снег и грязь

мешая с кровью. Но в ответ велась

стрельба контрбатарейно. В сей дуэли

боекомплекты на глазах пустели.

И вот мой дядя честь по чести правил

запряжкой пароконной. Сидя браво

на передке снарядами гружённой

подводы, он порой мечтал мажорно

о рiдном Рiвно, одров вскачь гоня.

Ведь не в миноре же в пылу огня

грустить о неизбежном завтра счастье?

***

Там передых случался столь нечасто,

что оглушал внезапной тишиной,

вдруг ограждавшей от войны стеной.

Но после вновь сменялся мясорубкой,

и плыл вдоль русла Грона запах трупный,

и в ротах человек по 20-30

от штатных списков оставались биться.

А павших замещали новобранцы,

ещё только учившиеся драться.

Работал полевой военкомат

и присылал «зелёных», но солдат —

из угнанных в Нiметтчину парней,

горевших местью, закалённых в ней.

Сбежавшие из рабства в полной мере

к коричневой чуме свой счёт имели.

Григорию же как бы повезло:

когда трясли облавой их село,

он вовремя успел уйти на хутор.

Предупредил в последнюю минуту

каратель местный, сохший по сестре

и с детских лет бывавший в их дворе.

Решил помочь, на будущее ладя.

Так остарбайтером не стал мой дядя.

Не в рабский труд, а в ратную работу

судьба его готовила – в пехоту.

***

На шорох сверху правый прянул вбок,

но левый конь сдержал чужой рывок

и с храпом вздыбился, а следом грянул взрыв,

удачно ничего не повредив.

Убило б лошадь, поломало б ось —

конец извозу: груз бы здесь пришлось,

наверно, бросить. Прилетело б в ящик,

чистилище б разверзлось в настоящем.

С шикарною воронкой, может быть.

А хоронить? – чего там хоронить?

Но всё ж таки костлявая опять

не захотела удальца прибрать,

притом что был он в полной её власти.

Помимо прочих рот в гвардейской части

имелась миномётная. И к ней

ривнянский хлопец понужал коней.

Стремительно дорога сокращалась,

но параллельно превращалась в малость

и вероятность на закате дня

не сгинуть в пекле плотности огня.

Враг бил совсем свирепо, и снаряды

его ложились даже слишком рядом.

А не попали. Финиш. Холм объехав,

воз скрылся между складками рельефа.

Какой-то старшина из арткоманды

спешил навстречу с воплем: «Шиш им в гланды!

Мы думали, шо всё – тоби кинец!

А ты зумив! Ох, добре, молодец!

Зараз разгрузим. Покури пока».

– Ни, командир, не треба огонька, —

отрезал вдруг Григорий. – Ну и тир тут.

Трусит всего. А, може, краще спирту?

***

– Найдём и спирт. В землянке наготове.

Хохол никак? Видповидал на мове.

– Кировоградский. Гриша Середа.

Там чаще русский. Если в городах.

В селе ж у нас не мова – этот… суржик.

Учитель в школе объяснял. К тому же

отец вообще с воронежских Серед.

А мати – та Вербицкая, как дед.

– Ты дивись, шляхтич шо ли чи казак?

– Ну, а я знаю? Помер – не сказал!

– Давно вже вмер?

– Да в голод – в тридцать третьем.

Назло, увы…

На этом междометьи

беседа прервалась – и не пришлось

продолжить откровение про злость.

А дед Илья не перенёс обиды

на власть, что раскулачила, как гниду

зловредную: изъяла трёх коров,

лошадок пару, прочее. Суров

был приговор. Сынов, семью сослали

в Сибирь, за Обь, в неведомые дали.

И возмущённый тем старик Вербицкий

есть отказался – в камере милиции.

В голодомор! Охрана его пайку

с неделю, видно, жрала без утайки.

И потому – без пищи и леченья —

он попросту угас от истощенья.

***

Вот только было совершенно ясно,

что вспоминать про дело то опасно,

толкуя панибратски с посторонним.

Григорий и смолчал. Пока патроны,

снаряды, мины выгружали, соткой

он фронтовой ожёг гортань. Да сводку

успел узнать от Совинформбюро,

и требовалось прочь катить. Парок

шёл изо рта – морозило под вечер,

смеркалось по-январски скоротечно.

Но тут уже знакомый старшина

предложил взять и раненых. Страна,

мол, не забудет. Да и то сказать,

не воздух же теперь везти назад.

Пока их помещали на подводу —

троих тяжёлых – дядя мимоходом,

раз трогать ещё было не пора,

окликнул непоседу… Гончара.

Олесем, оказалось, того звали.

Представился полтавским. Две медали

имел, как и наш Гриша: две «Отваги».

Про первую шутил сам, шо за фляги.

За термосы с горячим: «Борщ чи щи…» —

что на горбу геройски притащил

он по-пластунски под обстрелом в роту:

«Да трохи огурцов для миномётов».

– Ну всё – кати. Даст бог, ще перетнуться

дорижки наши. Як казав Конфуций.

В ночи – проидешь. Да гляди – воронки.

Хоч кони бачат теж, колы без гонки.

– Прощай и ты, Олесь.

***

Всю эту встречу

я, каюсь, выдумал, хоть быть могла, конечно.

Не верю, что не виделись ни разу

Гончар и Середа. В одних приказах

фамилии стоят их по-соседски.

За сутки дядя мой четыре ездки

осилил – это тонна и с лихвой,

да десять раненых привёз с передовой.

А будущий писатель многокнижный

спустя два дня свершил всё то же трижды.

Их подвиги, как будто, в полушаге.

И оба вновь представлены к «Отваге» —

по три медали стало. Ну и к марту

за героизм при обороне Барта

за Гронский пятачок, за берег правый

солдатскую награду – орден Славы

начальной, третьей степени пока

оформил им уж новый комполка,

сменивший прежнего, погибшего отважно

тогда же в страшной схватке рукопашной.

Семнадцатого февраля, в субботу,

отборные дивизии пехоты

и танковые группы «Фельдхернхалле»

ударом мощным вдруг атаковали

плацдарм советский в час перед рассветом.

Германцы план назвали «Южным ветром».

Но «ветер» чуть не сдулся: среди грязи

и техника, и гренадёры вязли.

Погода поработала отрадно.

Оттаявшие водные преграды

не позволяли миновать их наспех.

А главное, опять стояли насмерть

бойцы и офицеры, ад изведав

за восемьдесят суток до Победы.

***

События пошли круговоротом:

то «тигры» в лоб, то авианалёты.

Шесть раз в окоп, где дрался дядя Гриша,

фашисты норовили влезть – не вышло.

Гранатой, пулей, кулаком, прикладом

винтовочным – он свой рубеж, как надо,

оборонял. И ни единый гад

не смог пройти. Одиннадцать солдат

убил двадцатилетний Середа,

два дня не отступая никуда.

Гончар про ту же бойню на реке

рассказывал подробней в «Дневнике».

Писал, что разбудила канонада.

Потом по дому жахнуло снарядом.

Не завалило – цел и жив с утра.

«Открыл глаза: светло. В стене – дыра».

На огневую поскакал попозже,

но вышло, что пешком: убило лошадь.

Узнал на батарее: спозаранку

по балке к ним прорвалась группа танков

и стала с ходу блиндажи утюжить.

Подбили пару. А десант их тут же

закидан был гранатами. Суббота

кроваво стартовала, и без счёта

рыча валили «тигры» – в ряд не в ряд.

Как оказалось, было шестьдесят

на левом фланге. Только штук пятнадцать

смогли поджечь. Хоть если разобраться,

так это вполне сносный результат.

Страшнее то, что отступить назад

пришлось, траншеи первые оставив.

Не знал пока Гончар про орден Славы,

которым обернётся данный бой.

Но нам приказ известен наградной.

***

Добравшись до позиций сквозь обстрел,

Олесь телегу с минами сумел

пригнать. Но пал от раны комрасчёта.

На его место возле миномёта

герой и встал. Потом случилось так:

отражено семь вражеских атак,

два пулемёта взорвано, и в схватке

убито немцев полтора десятка.

Гончар за столь отважный дух и пыл

на «Красную Звезду» представлен был.

А в штабе заменили орден «Славой».

Но впереди ждала река Морава,

апрель, австрийский берег, и тогда

на грудь упала «Красная Звезда».

С шестого по 8-ое мины он

на тот плацдарм, где бился батальон,

возил водой – на всём, способном плыть.

Не подвела украинская прыть.

И сам не утонул, и роты спас —

столь по-казацки выполнив приказ.

Здесь Середу Олесь уел в наградах,

хоть и Григорий воевал, как надо.

Но выпало – как выпало. Ни разу

не мерились при мне «иконостасом»

фронтовики знакомые. Одно

всегда стояло выше: в край родной

вернулись живы – поживём и ныне.

И, кстати, не добрались до Берлина,

не расписались на стене рейхстага

ни дядя, ни Гончар. Их полк у Праги

закончил в мае добивать врагов.

После войны. Одиннадцатого.

***

И вот он – мир. Григорию во Львове

при штабе довелось служить. И, к слову,

как раз тогда туда он перевёз

родителей, сестрёнку. А колхоз

остался в прошлом. Позже с Украины

уехал Гриша, жил на Сахалине

с женою, сыном, дочерью. Но нет

уже ни с кем контактов много лет.

Поскольку умер дядя – всё же годы.

Как и Олесь Терентьевич. Природе

ведь наплевать: с деньгами ты, без денег,

пенсионер армейский, академик.

Не на войне, а значит, не суметь

ни обмануть, ни пересилить смерть.

Она явилась в девяносто пятом

и забрала с собой Лауреата

Госпремий Сталинских и Ленинских, и прочих,

общественника с кучей полномочий,

Героя Соцтруда и кавалера

различных орденов, – и всем примера: