- -
- 100%
- +
В столице остро стоял вопрос отопления. Не хватало дров, на них был огромный спрос, и ценились они очень высоко. Собрав партию в 12 человек из числа тех, кто по моему совету решил остаться, я снабдил их пилами, топорами и продовольствием, также выдал пять упряжек с быками и отправил обозы в лес. Ехать пришлось далековато, рубить лес на горе Богда Ула строго-настрого запрещалось и считалось страшным грехом. Через месяц партия уплатила мне весь долг и со временем зажила сытой жизнью, не помышляя уже о переезде. Такую же партию, но уже в 15 человек, я отправил в сталактитовые пещеры, что обнаружились в отрогах Хэнтея. В них были огромные залежи горного хрусталя, очень чистого и чрезвычайно качественного. Руководил партией специалист по горному хрусталю с Урала, волею судеб оказавшийся в ту пору в Урге. Он взахлеб рассказывал о сокровищах, найденных в пещерах, и бредил продажей хрусталя в Китай. Уверен, что мечты его обязательно бы осуществились, если бы только в Халхе не появился вдруг барон фон Унгерн…
Было еще много интересных проектов в самых разных областях. Мне, к примеру, удалось собрать партию для заготовки рыбных богатств. Сами монголы, как известно, рыбу и птицу не едят, но вот сплавить по Орхону в Забайкалье такой груз было очень даже реально, кроме того, и купцы, и покупатели на рыбу сразу нашлись. Я помог в заготовлении снастей, лодок, соли и бочек для засолки, чтобы, поработав весну и лето, подготовить достаточное количество рыбы на продажу.
Несколько партий по два человека было отправлено мною по худонам для скупки монгольского коровьего масла. Продавалось масло по 5 долларов за пуд, однако, изготовленное примитивными методами, оно имело отвратительный запах, что, впрочем, не сказывалось на его вкусовых качествах. Я планировал в октябре отправить заготовленное масло в Тяньцзин, где один мой приятель-химик брался за его очистку от запаха. На рынке такое масло можно было продать не меньше чем по 20 долларов за пуд, в то время как себестоимость его с очисткой в Тяньцзине не превышала 10 долларов за 30 фунтов.
Направлений для работы было множество. С учетом нарастающего потока прибывающих в столицу Монголии русских было произведено засевание пшеницей полей, а через Генеральное консульство в Урге удалось заказать и кое-какую технику. Однако у оседавших в столице белых русских были и противники. Ячейка большевиков во главе с протоиреем Парняковым крепко засела в Русской торговой палате, секретарем которой был другой член большевистской резидентуры – Чайванов. Генерал-губернатор Чжэнь И, хоть и был противником большевиков, этой ячейки совсем не опасался, ведь под его началом имелась немалая армия в десяток тысяч штыков. На дальних заимках и в худонах о большевиках и политике разговоров не шло вовсе. Русские люди жили совершенно спокойно, преумножали капиталы, вели торговлю и строились.
Как и многие другие, я имел самые радужные перспективы на будущее. От Коли Владимирова я переехал в торговую часть города и поселился в доме Щапова, снимая у него меблированные комнаты и слушая по вечерам в кругу семьи граммофон. Все было замечательно до того самого дня, как в пределах Восточной Халхи не появилась вдруг Азиатская конная дивизия. Консул Орлов по секрету сообщил мне в конце сентября о том, что дивизия под командованием молодого генерала Унгерна стоит лагерем в низовьях реки Керулен, а в монгольском обществе не прекращаются споры о том, с кем же идти против китайцев – с большевиками или же с Унгерном. Орлов считал, что Богдо Гэгэн склоняется в пользу барона.
С появлением Азиатской конной сразу же и резко изменилось положение «белых русских» в Халхе. Китайские генералы начали рассматривать их как союзников генерала Унгерна, а значит, как своих прямых врагов. Парняков, как глава ургинской большевистской ячейки, подготовил список русских, которых следовало немедленно арестовать как лиц вредных и ненадежных для китайской власти. Первая фамилия в списке Парнякова была, разумеется, моя. Не только чиновник по русским делам господин Ню, но и сам генерал Чжэнь И хорошо знали практически всех коренных русскоязычных жителей столицы. Из списка Парнякова никто арестован не был. Несмотря на это, теперь жизнь в столице стала тревожной. Рано утром первого ноября вместо гула монастырских труб за городом раздались орудийные выстрелы, и несколько трехдюймовых снарядов разорвалось прямо за Маймаченом. Судя по не прекращающейся стрельбе, разгорелся нешуточный бой между китайскими войсками и бойцами Азиатской конной барона Унгерна. Только через пару дней я узнал, что отряды унгерновцев были с огромными потерями отброшены на восток. В Урге ввели военное положение, и власть в городе наконец перешла от Чжэнь И в руки китайских генералов, давно мечтавших отстранить от управления мягкотелого дипломата. В военном штабе китайских войск возник Парняков со своими списками неблагонадежных русских. Он был принят генералом Го и очень внимательно им допрошен. После этого начались аресты. Ночью 6 ноября дом Щапова окружили ротой китайских солдат, меня арестовали и привезли в штаб полка, который был размещен на центральной улице. Там меня среди прочих арестованных заперли в дворовом амбаре, где и держали первые пятьдесят дней, пока наконец по непонятным мне причинам не перевели сюда.
– Знаете, Кирилл, как я ни мечтал попасть из своего холодного амбара сюда в тюрьму, я все же не ожидал увидеть столь плачевную картину. Не представляю, как можно содержать живых людей в таких вот скотских условиях.
– Вы скоро привыкнете, – ответил я с безразличным смирением.
– Что вы! Даже и пытаться не буду. В таких условиях мы до весны не протянем. Но я все же надеюсь на господина Хионина, он новый консул в Кобдо. Чиновник Ню за пару дней до моего перевода сюда организовал нам встречу. Это замечательный душевный человек и изумительный дипломат, он скоро отбывает в Калган, а оттуда в Пекин. Там Хионин будет ходатайствовать о нашем освобождении. Скажите, а горячую воду тут выдают?
– Раньше давали… До трех раз в день… Теперь перестали.
– Ничего, мне жена будет приносить. Тут ведь так же за доллар тюремщику можно получать передачи?
– Бурдукову приносят еду его домашние, Рериху тоже гашиш доставляли… Про тариф не скажу, мне приносить передачи некому.
– Как, и Рерих тут? – удивился Торновский. – Значит, гашишем мы по крайней мере будем обеспечены, не отчаивайтесь, Кирилл, не пропадем!
– Рериха недавно увели. Не знаю, радоваться за него или огорчаться.
– Сам Рерих, каким я его знаю, не огорчался, поэтому и мы будем крепиться, Кирилл. – В интонации Торновского не было большого оптимизма, но я крепился, как мог.
Торновский не выглядел отчаявшимся, он охотно контактировал с офицерами, среди которых встретил и своего старого знакомого по второму военному округу Оренбургского казачьего войска полковника Владимира Николаевича Доможирова. Это был лихой кадровый офицер, окончивший второй Оренбургский кадетский корпус, а также Николаевское кавалерийское училище. За свою недолгую военную карьеру Доможиров умудрился поучаствовать в русско-японской и германской войнах, получив кучу наград и ни одного ранения. Был он тощим и долговязым, имел вытянутое лицо и седые не по годам волосы. Доможиров оказался интересным рассказчиком, помогал коротать время, весело и непринужденно описывая многочисленные вылазки своих отрядов в разведке, кровавые стычки с хунхузами при Мурукче и Фанкозе, бои против большевиков в Приморье. Судьба Владимира Николаевича изобиловала авантюрными историями, которым не было конца. Окончив военную службу, он прожил меньше года в китайской эмиграции. Поняв, что штатская жизнь не для него, в лютые морозы 1919-го года пересек границу, раздобыл оружие и примкнул к проходящим через Троицк войскам Колчака. О том, как оказался в Урге, он не распространялся, да я и не особенно этим интересовался.
Через неделю Торновского и еще нескольких человек, включая Бурдукова, увели.
Казалось, что январь никогда не кончится. Трупы и замерзшее дерьмо в студеной полутьме помещений тюрьмы уже не тревожили оставшихся узников. Почти никто не передвигался, попросту не имея на это сил. Разговоры и стоны тоже почти прекратились, царившая до этого возня переполненного барака сменилась редкими шорохами и периодическим кашлем умирающих. Счет дней я потерял некоторое время назад, за сырой чумизой и холодной водой к раздаче еще ходил, но желания есть и пить уже почти не испытывал. Да и сил жевать твердые зерна у меня не было. Недавно мне попался в чумизе камушек, и я сломал себе зуб. Ко всем злоключениям у меня вскоре возникла боль в том месте, где зуб откололся, временами я сплевывал кровь, десна неприятно побаливала, напоминая мне о том, что я все еще жив.
Особого оживления среди узников не случилось даже тогда, когда стали слышны пулеметные очереди и залпы орудий. Перестрелка велась где-то вдалеке, но с каждым часом звуки стрельбы становились все громче. Так продолжалась два дня, а потом наступило затишье, которое длилось чуть меньше суток.
Еду и даже воду в день затишья нам не принесли, происходило что-то необычайное. Рано утром стрельба возобновилась, послышался шум бегущих мимо нашего барака китайцев, они кричали и отстреливались, лязгая затворами винтовок. Орудийный снаряд угодил рядом с нашей тюрьмой, с потолка посыпалась глина вперемешку со старой соломой, и в сыром холодном полумраке отчетливо запахло едким дымом жженого пороха.
Потом я услышал конское ржание и топот копыт. Невидимые всадники пронеслись мимо нашей тюрьмы в сторону китайских казарм, треск пулемета был уже совсем рядом; я переглянулся с полковником Доможировым, который за последние дни чрезвычайно похудел, оброс щетиной и не переставая кашлял. Он нашел в себе силы и, опираясь на нары, привстал. Глядя на меня с дикой улыбкой, почему-то шепотом произнес:
– Система «Кольт»!
Судя по удаляющимся выстрелам, бой перенесся в сторону Маймачена, вокруг тюрьмы почти не было теперь никакого движения. Я смотрел на застывшего Доможирова, он – на меня.
– Унгерн? – поинтересовался я шепотом.
– Больше некому, – закивал полковник и, собравшись с силами, поплелся, опираясь на нары, поближе к выходу.
Несколько часов стрельбы, топота копыт и криков в разных частях города, а потом кто-то сбил прикладом амбарный замок с внешней двери и дал команду выходить наружу. Не многим удалось выйти самим. Мне помогал появившийся извне молодой казак, который морщился от вони и, дико озираясь по сторонам, старался не наступить в дерьмо и не споткнуться о трупы, лежащие в проходах между рядами нар. Снаружи было солнечное утро, чистый морозный воздух непривычно пьянил, даже легкая горечь пороховой гари была приятней зловония темного барака. Узников выстроили по возможности в ровную шеренгу, вид все имели жалкий и щурились, привыкая к яркому свету, которого были лишены последние месяцы.
– Тубанов, вот этого жида я знаю! – Щуплый казак с рыжей бородкой вывел под локоть из строя грязного человека в рваной обуви.
Тубанов соскочил с коня и, подойдя к бывшему узнику, достал из-за пояса кривой нож. Резким движением снизу вверх распорол бедолагу от паха до груди. Все произошло очень быстро, фигурка человека дернулась, жертва издала не то стон, не то шумный вдох и, осев на землю, завалилась набок.
Зарезанный некоторое время еще тряс головой, а Тубанов уже шел дальше вдоль шеренги, вглядываясь в лица. Был он коренастым и плотно сбитым. Его разбойничья физиономия с глубоко сидящими волчьими глазами не выражала ни удовольствия, ни злобы, на нем отпечаталась скука и усталое равнодушие. Толстые негритянские губы делали его похожим на кровожадного мавра из женских романов, в которых непременно такой типаж играл роль главного злодея. В нем чувствовалась сила, власть и решительность, очевидно, именно Тубанов был командиром тех бойцов, которые освободили нас из неволи.
– Ба-а-альшивики есь? – с монгольскими интонациями нараспев произнес Тубанов, хотя, скорей всего, был он калмыком или бурятом, а может быть, полукровкой. Внимательно обвел взглядом шеренгу, в которой никто не ответил на его вопрос. Некоторые, правда, потупили взор или отвели глаза в сторону. Он это заметил и, указав на тех, кто отреагировал, дал знак вывести их перед шеренгой.
Очевидно, его подручные знали, что делать в таких случаях. Это были странные люди с плоскими лицами. Все низкорослые и жилистые, судя по нарядам, головным уборам и украшениям в ушах, это были тибетцы. Действовали они очень проворно и слаженно. Ловко сбили пленников с ног, перерезали им горло и, выпустив на землю кровь, обезглавили. Головы собрали в брезентовый мешок, который Тубанов приторочил к своему седлу. После этого отряд оседлал лошадей, и всадники, не сказав на прощанье ни слова, ускакали прочь. Некоторое время бывшие узники стояли в нерешительности, растерянно переглядываясь и стараясь не смотреть на обезглавленные тела. Потом, как бы опомнившись, стали расходиться в разные стороны. Через несколько минут перед зданием тюрьмы не осталось никого, кроме меня. Мне некуда было спешить, я не знал, куда идти, кроме того, я был так истощен своим долгим заключением и такой неожиданной кровавой развязкой, что не нашел ничего умнее, чем сесть рядом со входом в тюрьму на лавочку, где раньше коротала время охрана. Солнце светило мне в лицо, я был жив и, судя по всему, улыбался.
Мнимая свобода
К зданию тюрьмы подкатил фиат цвета хаки. Из него бодро выскочил, хлопнув дверцей, офицер и направился ко мне.
– Ивановский?! Кирилл, ты обрился наголо! – это был Рерих. Я улыбался и молчал, он улыбался в ответ.
– Бурдуков тут? – озираясь, спросил Рерих, я отрицательно покачал головой.
– Ну-ка давай помогу, – Рерих взял меня под руки и довольно легко поднял со сторожевой скамейки. – Серега! Хитун, ты что, заснул? Подсоби!
С водительского места соскочил боец в очках авиатора и, придерживая дверцу, помог мне забраться на заднее сидение.
– Давай на Захадыр к дунганам, сейчас устроим Ивановского и потом в штаб!
Хитун кивнул, и автомобиль, выбрасывая из-под колес промерзший щебень, с шумом понесся прочь.
Урга сильно изменилась за эти месяцы. Мы с трудом объехали пару перевернутых телег, на первом же перекрестке заметили несколько трупов китайских гаминов. В воздухе пахло пожаром, ставни домов закрыты, лавки заперты. Вдоль всей дороги было множество стреляных гильз, валялись в беспорядке трупы лошадей и обезглавленные человеческие тела.
– Тубановские тут уже похозяйничали, – указывая головой на обезглавленные трупы, Хитун кричал с водительского места, стараясь перекрыть шум мотора.
– Держись, Кирилл, – хлопал меня по плечу Рерих и улыбался. – Сейчас у дунган лапши поедим, а после выспишься, придешь в себя, я тебя в курс дел введу.
На Захадыре было пустынно, трупы на земле не валялись, зато на воротах китайской лавки на ветру болталось несколько гаминов, подвешенных за шею. Постоялый двор дунган оказался закрыт. Рерих, однако, так активно колотил ногой по воротам и выкрикивал какие-то угрозы, что наконец нам открыл двери старенький дунганин и, пропустив внутрь нас с Рерихом, довольно шустро накинул на петли засов. Хитун уехал в штаб, а мы прошли во внутренний двор, через который попали в уютный зал с теплой чугунной печью и множеством столов. Мне впервые за несколько месяцев захотелось заплакать от счастья. Рерих, улыбаясь, снял свою шинель, бросил ее на топчан рядом с печью и помог мне лечь за стол на многочисленные подушки. Прибежавший дунганский мальчик смотрел на меня с недоверчивой предупредительностью. Я был грязен и, очевидно, дурно пах. Рерих со своей постоянной улыбкой на лице распоряжался, активно помогая жестами там, где не хватало слов. Вскоре мне принесли таз и горячую воду. Не без посторонней помощи я обмылся и обтерся сухим чистым полотенцем, при этом воду пришлось менять несколько раз. Рерих распорядился меня побрить, и к тому моменту, как принесли горячую лапшу, лепешки и чай, я чувствовал себя человеком, попавшим неожиданно и незаслуженно в райские кущи.
– С верхней одеждой мы решим после, твое тряпье надевать никак нельзя, хотя бы из уважения к хозяевам. – Рерих подозвал мальчика-дунганина, выдал ему несколько монет и что-то доходчиво объяснил. Мальчик, покивав, пересчитал монеты и убежал прочь, а я набросился на лапшу. Глотал, обжигаясь, запивая горячим острым супом. Рерих ел не спеша, пожалуй, первый раз в жизни я увидел краем глаза, что улыбка сошла с его лица, уступив место задумчивости. Он смотрел на меня некоторое время, нахмурив лоб, потом, порывшись в карманах, с вернувшейся улыбкой достал из-за пазухи какую-то небольшую склянку и, поставив на стол, принялся доедать лапшу. Я лишь мельком глянул на склянку, в тарелке лапши уже не оставалось, лепешкой я насухо вытер края тарелки, после чего принялся за чай.
В желудке моем впервые за несколько месяцев оказалось что-то горячее и сытное. Я развалился на подушках, наслаждаясь теплом окружающей комнаты. Чугунная печь немного чадила, но это совсем не портило ощущений и даже придавало домашнего уюта, отчего глаза сами собой начали закрываться, и я как-то совсем незаметно погрузился в крепкий беспробудный сон.
Проснулся в сумерках, не сразу смог понять, какие это сумерки – утренние или же вечерние. Довольно удобная кровать, небольшая комнатка и таз с водой. На грубо сколоченном стуле лежала стопкой одежда, а на спинке была аккуратно повешена новенькая китайская шинель. Я стал умываться холодной водой, делал это с удовольствием довольно долго. В комнате было непривычно тепло. Штаны оказались велики, но с помощью специальных лямок вместо пояса удалось их приспособить под мой рост. Рубаха китайского образца, безразмерная. Одежда приятно пахла чистотой. Под стулом я обнаружил сапоги своего размера и пару английских шерстяных носков к ним. Шинель оказалась тоже мне впору. На тумбочке я обнаружил склянку, которую выложил на стол Рерих, ее я сгреб в карман шинели, после чего вышел из комнаты и спустился по узкой лестнице вниз. Мальчик-дунгани, отвел меня через двор, показав отхожее место, которое было очень кстати. Вернувшись в заведение, я расположился на топчане рядом с печкой. Почти сразу мне принесли чаю и лапши. Денег у меня не было, но хозяева гостеприимно улыбались, и я надеялся, что Рерих позаботился об оплате моего обеда заблаговременно. Состояние выправлялось, я изрядно отдохнул, и все было бы просто замечательно, если бы не мой зуб, который ныл и подергивал, да еще десна распухла и доставляла некоторые неудобства. По сгущающимся сумеркам стало понятно, что дело идет к ночи. Очевидно, я проспал весь день. Вскоре у дверей за внешней стеной раздался конский топот, послышались лязг засова и шорохи во дворе. Поздним гостем оказался Рерих, который быстрым шагом вошел в помещение, снял шинель, стряхнув на пол снежинки, и объявил мне, что в Урге идет снег.
– А ты, Кирилл, не дурак поспать. Почти двое суток минуло! – Рерих, улыбаясь, лег на подушки и, взяв пиалу, налил из термоса чай, сначала мне, потом себе.
– Я не заметил даже. Честно говоря, думал, что спал несколько часов.
– Нормально, приходишь в себя! Может, больше так выспаться и не удастся. Я сегодня тоже тут переночую, меня Унгерн отпустил до рассвета в город.
– Унгерн отпустил? – Я удивился этому обстоятельству, выходило, что Рерих сегодня умудрился пообщаться с бароном.
– Да, брат, я служу нынче при генерале интендантом Азиатской конной дивизии! Вот по официальным делам командируюсь в город, для заготовки провизии и фуража, хотя какой тут, к черту, фураж, в городе мародеры, да еще китайцы кое-где засели, постреливают. Это хорошо, что ты спал и на улицу нос не высовывал, без оружия и хороших документов, как говаривал Бурдуков, можно и сгинуть.
Рерих, широко улыбаясь, расстегнул ремень с кобурой, отстегнув кобуру, он положил наган под одну из подушек, на которых лежал, при этом положение выбрал для себя стратегическое: находясь лицом ко входу, он отлично видел всех, кто мог войти в просторную залу гостиницы.
– Ты не волнуйся, – кивнул на кобуру Рерих, – это я из предосторожности, сейчас по городу кто только не рыщет, лишним не будет. Я кивнул в ответ, скорей, просто чтобы поддержать беседу, обвел взглядом помещение, в котором было темно и пусто, мы с Владимиром да чугунная печка были островком жизни, освещенным скачущим светом керосиновой лампы, висящей на столбе между нами и выходом во двор. Я не ждал опасности извне, а Рерих был к ней готов. Видно было, что у него произошло множество событий, и я надеялся, что он поделится со мной историей своей жизни и неожиданной карьерой в армии кровавого барона, занявшего с боями Ургу.
– Не спеши, дружок, – как бы читая мои мысли, произнес Рерих, позвал мальчика-дунганина и, попросив еще термос чаю, задал мне неожиданный вопрос:
– Склянка моя при тебе?
Я порылся в шинели, которая лежала тут же, достал склянку и поставил перед собою на стол. Рерих взял ее, откупорил пробку и, высыпав на стол кристаллы какого-то вещества, перевел на меня взгляд.
– Лекарство от страха, по рецепту доктора Огаты, – он извлек из кармана брюк небольшой кожаный футляр, открыл его, выудил складной нож с широким лезвием и небольшую бамбуковую трубочку в четыре дюйма длиной. Взяв фарфоровое блюдце из-под чашки для острого соуса, он кончиком ножа переложил кристаллы со стола в него, после чего прижал большим пальцем лезвие к кристаллам и стал их давить, превращая в порошок. Я следил за всем действом молча.
– Помнишь, наверное, как я рассказывал тебе про свои изыскания в области экстракции эфедрина и выделении метамфетамина по методу японских ученых. У тебя появился исторический шанс попробовать первый русский метамфетамин, произведенный в Монголии интендантом Азиатской конной дивизии! – Рерих широко заулыбался, сделал ножом из кристаллической муки прямо на блюдце четыре белые кучки и угостился.
Я аккуратно повторил процедуру, получилось довольно неуклюже, вторая кучка рассыпалась по блюдцу, и мне пришлось собирать ее через трубочку в несколько занюхов. Горький вкус появился в области нёба, я сглотнул часть порошка со слюной, тоже поморгал некоторое время, после чего по примеру Рериха запил горячим чаем. Никаких изменений в своем состоянии я пока не замечал.
– Ну, теперь можно и поговорить, – Рерих принял удобное положение на подушках и начал свой рассказ. – В тот день, когда меня забрали из тюрьмы гамины и вывели наружу, я готовился к самому худшему. Конечно, лично я не видел причин, по которым меня стоило бы держать в тюрьме или пускать в расход. Как ты понял, человек я от политики далекий, однако разве поймешь логику китайских чиновников, которые оказались заложниками в осажденном городе. При своем явном численном превосходстве, как мне казалось, они все же не были лишены страха, а напуганный человек способен на нелогичные поступки.
Меня не только не пустили в расход, но даже накормили, дали умыться теплой водой, начисто выбрили и, представь себе, выдали свежую сорочку! Я понял, что мне предстоит встреча с каким-то влиятельным лицом, но уж никак не ожидал, что собеседником моим станет генерал-губернатор Северо-Западных провинций Китая сам Чжэнь И. Я не мог себе представить, о чем цзяньцзинь хочет вести со мной беседу, но у меня несколько отлегло от сердца, ведь Чжэнь И имел репутацию умелого дипломата, был мягким и гуманным правителем, избегающим любого насилия и жестокости. Его репутация оставляла мне довольно неплохие шансы избежать казни, а возможно, и выбраться на свободу.
В помещении, куда меня привели, была довольно скромная по меркам даже середнячкового амбаня обстановка. Единственным украшением кабинета служила библиотека из сотен томов, занимавшая стенные стеллажи от пола и до самого потолка. Это не была библиотека пожилого аристократа, призванная проиллюстрировать разносторонность интересов хозяина. Кинги тут не были выставлены в красивые боевые порядки по цвету корешков многотомных сочинений. Более того, сложно было обнаружить какую-то определенную систему в этом пестром букинистическом многообразии, в котором к тому же присутствовало и вавилонское смешение языков, жанров и авторов. Ближе ко мне оказался совсем уж архивный по виду стеллаж с толстыми папками, которые могли быть и гербариями, и художественными альбомами, и рукописными мемуарами, и чем угодно еще. Это оказалась библиотека практикующего эрудита, который обращался к книгам не по случаю, но охотно и часто. Стол в кабинете был под стать самой библиотеке, широк и прост, без особых столярных изяществ, но с двумя рядами выдвижных ящичков, помеченных архивными ярлычками на китайском. Обтянут стол был серым сукном, в углу его стояла большая электрическая лампа, дававшая достаточно света, чтобы осветить всю поверхность. Порядок на столе царил идеальный. Пресс-папье в виде многорукого индийского божества, чернильница, стопки бумаг, книги – все находилось на строго отведенных для этого местах и имело упорядоченный и логичный вид.