Двое на фоне заката

– Но это же редкий случай. Обычно все проходит как по маслу.

– Ты, наверное, тоже мечтаешь о платье-облаке? – улыбнулась Тамара Николаевна.

– Об этом мечтают все. Но не всем удается его надеть… Тамара Николаевна, а вы любили Мещерского?

– Очень, – не сразу ответила Важенина. – Мы были счастливы. Но недолго. Наша лодка любви дала течь и потихоньку затонула. Романтика тайных встреч, которые были до брака, оказалась заманчивей повседневной рутины. Эти встречи волновали, заставляли трепетать сердца, а потом… Когда ты с любимым человеком круглые сутки нос к носу решаешь творческие задачи вперемежку с житейскими, то ничего хорошего из этого не получается. К тому же, оказалось, я очень ревнива. А он, как художник, натура увлекающаяся.

– Понятно. Старо как мир.

– А чем мы отличаемся от других поколений? Что изменилось в отношениях между мужчиной и женщиной за последнее тысячелетие?

– Ну не знаю как за тысячу, а за последние десять лет многое изменилось. Взять, например, почти узаконенный гражданский брак. Все живут с кем попало. И никаких при этом обязательств. А еще сильно помолодел возраст полового созревания.

– Это скорей социальные сдвиги, а я говорю о любви, о чувствах.

– А-а. Ну да…

– Хотя, все взаимосвязано. Помню, в школе мы любили платонически, даже целовались редко. А что сейчас происходит? Сексуальный содом…

– И Гоморра.

– А как у тебя с Алексеем? Помирились?

Настя вспыхнула, и Важенина мысленно отругала себя за бестактность. Девушка печально посмотрела на своего учителя, как будто в душу заглянула, и с горькой усмешкой заговорила о самом сокровенном:

– Он хоть и не творец, и не художник, но натура тоже увлекающаяся. Да и это понятно. На его смазливый фейс все наши герлы давно запали.

– Неужели предпочел тебе другую?

– «Предпочел»… – хмыкнула Настя. – Да кто его спрашивал? Бадаева из параллельного на итальянский купальник поспорила со своей подругой, что через неделю Лешка ноги ей будет целовать…

Судорожно сглотнув, она кашлянула и продолжила глухим голосом, в котором чувствовались близкие слезы:

– Короче, ею была применена тактика ближнего боя. Так мы называем секс по инициативе девушки.

– Настенька, стоит ли из-за такого парня переживать? – произнесла Важенина, чувствуя невыразимую жалость к этой «раненой птичке».

– А вы разве не переживали? – сдавленным голосом парировала Настя.

– Переживала, – помолчав, отозвалась Важенина. – Еще как. Но я не все тебе рассказала. Главного не сказала. У нас родился сын. Коленька. А в восемь месяцев он умер от двухстороннего крупа. Я впала в депрессию. Вот с этого момента все покатилось под гору, пока не разбилось вдребезги.

Их взгляды встретились: один – страдающий, но не покорившийся судьбе, не утративший веры в счастье; другой – привыкший к ударам судьбы, ничего не ждущий от нее, но отзывчивый на чужую боль. Наверное, интуитивно почуяв эту отзывчивость, Настя неожиданно и даже как-то легкомысленно обронила:

– А я беременна.

– Что?! – Тамара Николаевна встала, подалась к девушке. – Боже мой, Настенька! Что ты такое говоришь? Ты же еще не окончила школу! Господи, что я несу?

Она вдруг побледнела, попятилась назад и без сил упала на стул. Настя с воплем подскочила к Важениной и, не зная, что

предпринять, заметалась, потом схватила полотенце и начала обмахивать им свою учительницу.

– Тамара Николаевна! – рыдая, причитала растерявшаяся девушка. – Миленькая, что с вами? Какая я дура! Тамара Николаевна! Только не умирайте!

– Слева… – бескровными, непослушными губами прошелестела Важенина. – В шкафу… Синий пузырек.

Кинувшись к шкафу, чуть не уронив стоящий на дороге стул, Настя резким движением открыла створку и стала лихорадочно перебирать многочисленные пузырьки и коробочки с лекарствами. Едва сдерживая рыдания, боясь оглянуться и увидеть Тамару Николаевну неживой, Настя вновь и вновь перебирала лекарства, пока, наконец, не обнаружила этот проклятый пузырек.

– Что с ним делать? – бросилась она к неподвижно сидящей Тамаре Николаевне.

– Двадцать капель… на треть стакана.

Когда лекарство было выпито, Настя взяла левую руку Важениной в свои ладони и неотрывно смотрела на прикрытые, слегка подрагивающие веки в голубых прожилках. И лишь спустя какое-то время, когда щеки Важениной слегка порозовели, ушла пугающая мучнистость, Настя с шумом перевела дыхание.

– Что, напугала? – открыв глаза, прошептала Тамара Николаевна.

– Очень. Я сейчас вызову скорую, ладно?

– Нет, уже не надо. Приступ прошел. Все хорошо.

Настя вдруг бухнулась на колени.

– Тамара Николаевна, простите меня! Это все из-за меня. Я больше не буду, – она вновь заплакала, теперь уже с нотками раскаяния.

– Горе ты мое! – Важенина погладила склоненную голову девушки. – Что ты не будешь? А ну-ка встань с пола-то. Вот так. Сядь, посмотри на меня. Ты мне скажи, как ты дальше будешь жить? Что ты решила?

– Пока не знаю, – Настя поднялась с колен, села на стул, понуро ссутулилась. – Если рожать, то поступление придется отложить на год.

– Какой у тебя срок?

– Три месяца.

– Значит, ребенок родится через полгода…

– В ноябре, – как-то уж слишком равнодушно ответила Настя, машинально играя с Мартином, незаметно очутившимся возле ее ног.

– А родители? Знают?

– Почти.

– Что значит «почти»?

– Ну, маме я слегка намекнула. А отец… Ой, лучше о родителях не говорить. У них своя жизнь. Им не до меня.

– Даже так?

– У отца, похоже, молодая любовница, а мама, когда узнала об этом, пустилась во все тяжкие, – Настины губы растянулись в сардонической улыбке. – Начала обзванивать своих бывших поклонников, с которыми имела дело двадцать лет назад. Один лох вроде бы попался на ее удочку.

– Настасья! Не забывай, ты говоришь о родной матери.

– Да я сама скоро ею стану.

– Ох, Настя, Настя. Не знаю, что и посоветовать тебе… – с тяжелым вздохом произнесла Важенина, но тут же резко одернула себя. – Да что я, в конце концов! Тут одно единственное решение – рожать! Потому что последствия первого аборта могут быть страшными, непоправимыми. Через месяц у тебя выпускные экзамены. Кстати. Волнение может сказаться на малыше. Ты это учти.

Неожиданно Настя звонко расхохоталась. Тамара Николаевна, не понимая причину столь бурного веселья, сидела с растерянным выражением.

– Какая вы смешная, Тамара Николаевна! О малыше заговорили. Да я пошутила, а вы всерьез…

– Что за шутки, Настя? Этим не шутят. Постой… Так ты насчет беременности меня разыграла?

– Насчет беременности – правда. А рожать я не собираюсь. Что я, шизанутая? В семнадцать лет грузить себя!

– Час от часу не легче! Тогда зачем ты дотянула до такого срока?

– Не знаю, – вздохнула Настя и отвела глаза. – Наверное, на что-то надеялась…

– Из-за Алексея? Ты хотела удержать его таким образом?

Отпрянув словно от удара, Настя метнула на Важенину обиженный взгляд, потупилась и выдавила еле слышно:

– Я об этом никому не рассказывала. Только вам, а вы…

Не договорив, она бросилась из кухни в прихожую.

– Настенька! Прости меня! Ради бога, прости! – умоляла Тамара Николаевна, с трудом справляясь с одышкой.

Нет, не благоразумие – много ли его в семнадцатилетней девчонке? – а, скорей всего, интуиция подсказала Насте, что надо вернуться. Неуклюжая от собственной вины, бочком прошла на кухню, села на прежнее место, но поднять глаза – это уже было свыше ее сил. Так и смотрела на Мартина, умывающегося на подоконнике, едва слышно выдавливая короткие фразы:

– О чем говорить? И так все ясно. В больницу надо идти.

– А что сказал Алеша?

– Именно это и сказал.

– Та-а-к. А как он отреагировал на такое известие?

– Сначала был шок, – нехотя отвечала Настя, – потом начались фразочки типа: «Ты чо, мать, с дерева упала? Мы же без резинки не трахались…»

– «Без резинки» это как?

– Это презерватив.

– Совсем я от жизни отстала. Питекантроп! – махнула рукой Тамара Николаевна, а после паузы заговорила твердым голосом: – Вот что я посоветую, Настя! Беги от Алексея без оглядки. Можно, конечно, его легкомыслие списать на юный возраст. Но когда у человека нет сердца, это уже диагноз. Какими бы вы не были, супер-пупер современными, независимыми, а без доброты и великодушия далеко не уйдете. Доброе сердце во все века было дороже золота.

– Я пойду, Тамара Николаевна. Спасибо вам за все.

– Не за что. А ты все-таки поговори с мамой. Хорошо?

Уже стоя на пороге, Настя повернулась, чмокнула Важенину в щеку и упорхнула. Тамара Николаевна успела перекрестить сбегающую по лестнице девушку, а затем, тяжело вздохнув, закрыла дверь и пошла в гостиную.

– Ну что, Мартин, опять мы с тобой одни? – обратилась актриса к коту, сидевшему на подоконнике. – Пойдем, мой хороший, мне надо прилечь – в ногах какая-то противная дрожь.

Важенина прилегла на диване, а Мартин не сразу, но все же покинул свой наблюдательный пункт и присоединился к хозяйке, устроившись круглой серебристой головой на ее руку.

– А ведь мне было еще меньше, – подумала Тамара Николаевна, – когда я узнала эту сторону жизни, причем в самых низких ее проявлениях. И потом долго не могла терпеть мужчину рядом с собой. Иван сразу подметил, как я леденела в интимных сценах. И лишь в его объятьях оттаяла, все страхи ушли. Как будто заново родилась. Эх, Ваня, Ваня… В который раз за эту неделю вспоминаю тебя! Наверное, скоро встретимся.