Хочу – Могу – Должен. Опыт общественной автобиографии личности
- -
- 100%
- +
Большое впечатление произвела на меня и модель жизнеописания – книга педагога, ветерана Отечественной войны Валентина Григорьевича Бейлинсона «Советское время в людях» (2009). Автор не претендует на открытия и научные изыскания, обходит стороной модные идеологические распри и не претендует на раскрытие правды того, что произошло в России и с Россией, распавшейся на правых-левых, коммунистов-либералов и прочие группы и кланы. На первом плане в ней судьба живых людей, их проблемы и беды, планы и несостоявшиеся надежды целых классов и сословий, короче, великая драма и трагедия человеческого бытия. Это вместо версии – идеи сплошного Гулага, якобы поглотившего в своих жерлах десятки миллионов людей, лишив их собственной истории, которой придерживаются сейчас многие. Они все разные, и я имею в виду именно запоздало «прозревших» критиков «реального социализма». Ведь на самом деле всё было не так, как представляют они прошлое. Вместо правды о советском времени и бытии предлагается разухабистая антисоветчина, однокрасочная картина бездарного бытия десятков миллионов состоявшихся и проживших интереснейшую жизнь людей, не узнающих себя в описаниях доморощенных разоблачителей. Читая эту книгу, любой здравый и мыслящий человек, несомненно, вспомнит идеи и надежды того времени, какими тогда жили люди, надеясь на лучшее будущее, терпеливо превозмогая трудности и беды, над которыми нынешние соглядатаи столь охотно иронизируют, посмеиваются. Но вот на днях в интервью с известной зрителям актрисой Еленой Яковлевой прочитал её мысли о том, как она уже в наши дни вместе с женским коллективом – гримерами, костюмерами примерно её же возраста, вспоминают в перерыве между съемками те далекие, «прежние», времена. «И хоть бы кто вспомнил о них как о чем-то горестном или грустном. Нет! «А помните, девчонки, из жратвы в магазинах была одна морская капуста?» И все: ха-ха-ха!!! Хотя, конечно, тогда было немного страшновато. Но ведь выкручивались же как-то! Хорошее было время». Что означает финальная фраза актрисы, вспоминающей прошлое? Она вполне в духе автора книги педагога-ветерана: он ничего не расхваливает, не оправдывает, только констатирует правду жизни, выстраданную людьми, памятную им чем-то очень дорогим, а чем именно – до этого надо еще докопаться и определить.
Оказывается, в этом распроклятом отвергаемом ныне советском мире помимо идеологии и политики, лозунгов и принципов была еще и живая жизнь, чем-то людям близкая и дорогая. Так зачем её мордовать и охаивать, сведя весь смысл бытия того времени к разговорам о морской капусте и колбасе (кстати, я бы возразил, вспомнив любимые мною горную и белую куропатки по цене 90 копеек и 1 рубль 20 копеек за штуку, которые без очередей покупал в гастрономе на Смоленской площади), то есть к скромной «потребительской корзине» и массе реальных бытовых нехваток. Не было «секса» (вот только рождаемость росла), и мата с порнографией в спектаклях и фильмах не было, и сама тогдашняя жизнь выглядела как сплошное убожество, а тут актриса, вдруг, заявляет: хорошее было время. Может быть, потому, что при всех недостатках и пороках, «убогости» советской жизни не было в ней, например, нищих, роющихся в мусорных ящиках, и никто не умирал с голода (домашние холодильники, удивлялись иностранцы, были заполнены продуктами), и все послевоенные годы в стране бурно росло народонаселение, старость и смертный порог неуклонно, упорно отодвигались, а жадная в своих аппетитах и бытовых вожделениях советская бюрократия вела себя намного скромнее, в сравнении с заевшейся нынешней буржуазией и рожденной ею плутократией. Автор книги «Советское время в людях» не скрывает бед и проблем страны, говорит о них с горечью, прямо, объясняя их появление и существование не только трудностями роста и развития общества, на что любила ссылаться власть, но и издержками, пороками самой «социалистической» идеологии и практики. Признает и говорит об этом прямо, чистосердечно признается, что не только многое потерял в те годы, но и приобрел то, что ценнее и сильнее любых материальных благ и успехов в карьере.
Этот взвешенный и мудрый вывод ободрил и меня в желании вспомнить и описать собственную жизнь. Действительно, почему бы не попробовать воспроизвести, оживить давнее и недавнее прошлое, запомнившиеся былые картины и события, ныне почему-то часто всплывающие перед глазами без повода и причин, одни – ярко, с подробностями, другие – смутно и сбивчиво, и ты невольно начинаешь сравнивать прошлое и настоящее, размышлять. Это отнюдь не признаки «паники» надвигающейся старости, с её испытаниями и капризами, и не сбои памяти, с годами, увы, тускнеющей, а не яснеющей. Иногда причуды воспоминаний воспринимаешь как сдвиги и всполохи самого самосознания, решившего расквитаться с прошлым, дав ему справедливую оценку. С годами ведь возникают вопросы колючие, неудобные, «бестактные», подвергающие тебя наитруднейшему испытанию – способности без боязни рассказать, что и как было на самом деле в прожитой тобой жизни, включая ошибки, промахи, проступки. Повторю, повседневность, может быть, и не достойна внимания философии и философов, но, согласитесь, проблемы суетной жизни никому не обойти, они «достают» каждого и влияют на умонастроение без нашего спроса и согласия. Мой любимый пример: попав на афинский рынок, Сократ воскликнул: Как много здесь ненужных мне вещей! Сказано, как будто о сегодняшней реальности. Много позже изучавший исторические процессы развития духа Вильгельм Дильтей выделит роль и значение человеческой понимающей психологии в рамках переживаний и оценок мыслящего человека, признав влияние повседневности и на философов. Он-то и ввёл понятие жизнь в качестве особого способа человеческого бытия, где Я и Мир составляют неразрывное единство.
Но ключевое значение в этом единстве принадлежит все-таки памяти, ибо ею человек подтверждает действительность и мощь своего мышления (формула Маркса). Так уж устроен человек, что посредством разума и своей способностью рефлектировать он осознает окружающий его мир, оценивает (хорошо, если самокритично) собственную жизнь и деяния, и память при этом выполняет особую роль. Она – хранительница его индивидуального и общественного опыта, носительница духа времени и эпохи, которой человек от рождения принадлежит. Без памяти не было бы и истории человечества, и истории жизни отдельной личности. Благодаря памяти мы различаем прошлое, настоящее и будущее, без неё немыслим историзм самого мышления. Она же и главное препятствие на пути противников истории в лице волюнтаристов и схематиков, обедняющих и уродующих смысл человеческой жизни и судьбы. При этом надо выделить так называемую внутреннюю память человека, соединяющую и объединяющую его с другими людьми, и прежде всего искусство, причем именно классическое искусство, запечатлевающее в созданных им образах и формах лик и дух целых эпох жизни людей. Помню, как, размышляя об искусстве в докторской диссертации, я отстаивал приоритет правды жизни, а позже, благодаря Ницше, узнал, что искусство нужно людям, чтобы не умереть от правды. Правда – хорошо, а счастье – лучше: искусство вывело эту мудрую формулу благодаря именно внутренней памяти, которой оно обладает, и в этом смысле она не сравнима ни с каким иным инструментом познания.
Впрочем, память не всемогуща: она не только сохраняет, но и забывает, стирает нажитые впечатления и представления. Забываются и стираются те из них, что не затронули самых «сокровенных» чувств и интересов. И совсем иное дело – память целого сообщества, страны или нации: например, наша тоска по сокрушенному, отвергнутому советскому обществу и строю, при всех своих несовершенствах, бедах и потерях, создавших великую державу. Прошло уже двадцать лет, а внутренняя память по разным поводам и причинам постоянно и наглядно – и под Новый Год, и в День Победы – напоминает нам о былом, близком и родном для миллионов людей.
Говорю об этом, не скрывая личной заинтересованности в обсуждении тем и проблем ушедшего и уходящего прошлого. Так получилось, что я родился в 1929 году, в «год великого перелома», как его одни величают, а другие клеймят, имея ввиду один и тот же предмет и причину – драмы так называемого реального социализма. Это были мои, советские, Былое и Думы, осознанные и понятые мною далеко не сразу. Я не вёл дневников, не фиксировал события, не записывал встречи и разговоры, но многое запомнилось, зарубцевалось в памяти, так что есть что вспомнить. И, пожалуй, главное: мне посчастливилось участвовать в событиях и познакомиться с людьми, которые, без преувеличения, представляют цвет советской интеллигенции, науки и искусства, и, более того, вместе с ними поучаствовать в общественных процессах и событиях неординарного характера. Короче, мне есть чем поделиться с новыми поколениями.
Беда плохих мемуаров в том, что на первый план в них выступает Я самого автора, активно навязывающего свои устоявшиеся вкусы и взгляды, симпатии и антипатии, порой упуская из виду многое из того, что опровергнет его же собственная биография, судьба. Мне непонятно, почему ученый, историк, известный профессор, став таковым в советские годы, и более молодой коллега, доктор технических наук, тоже получивший высшее образование и сделавший карьеру именно в советские времена, сейчас охотно и со смаком поносят породившую их эпоху, именуя её «временем и властью недоучек и невежд», которые превратили с политическим «букварём» в руках царскую Россию в «сверхдержаву». А читателя интересует нечто иное, когда речь идет о советском укладе и образе жизни: что это была за страна, о которой уже написано и наговорено много всяких «разностей», в том числе напраслин и глупостей. Почему с годами, отдаляясь от тех времен, пожив и вкусив уже новое плохое и хорошее, они уходят от ответа на, казалось бы, совсем простой и ясный вопрос: а что это была за страна и что осталось в их памяти от той жизни? На этот вопрос попытаюсь ответить я. С позиций неизбежно надвигающейся старости её определил другой ветеран жизни, уже встретивший свое 90-летие. Вот что он сказал.
Я благодарен за то, что живу и могу действовать. Понимаю, что жить долго можно только старея, а стареть – только болея, с чем придется мириться. Опыта становится с годами больше, и осмысление становится иным, чем это было раньше, но утрачивается темп работы и способность быть «многостаночником». Сообразительность еще сохраняется, но в памяти всё больше стирается и выпадает… Убежден в том, что главное в жизни – заниматься интересным делом, работа по призванию. Могу с чистой совестью сказать: я занимался в жизни тем, чем хотел заниматься, и не ради гонорара, конъюнктуры или славы. – Это сказал это историк-москвовед, профессор Сигурд Оттович Шмидт, по совпадению тоже житель Старого Арбата. К сказанному добавлю лишь одно соображение.
Что значит рассказать свою биографию? Поведать о прожитом и пережитом в твоей жизни, естественно – правдиво и честно, не утаивая грехов и не восторгаясь победами, если таковые были. Но, оказывается, выполнить эти условия совсем не просто. Не только потому, что придется «пересказать» свой жизненный путь, все значимые события и стечение обстоятельств 85-летнего проживания, но и передать ощущение своей участи, выпавшей доли, высокопарно говоря, судьбы. И тем самым впустить читателя в свое внутреннее бытие, в «свое иное», как именует его чтимый мною философ Фёдор Гиренок. Сделать это не просто, и не каждому доступно. Ведь придется всё время говорить (или иметь в виду) общество, вне которого нет ни тебя, ни твоей биографии. Но, по Гиренку, вступая в контакт с обществом или коммуникациями, твоя самость как индивида и личности пропадает, исчезает, общение превращается «в обмен пустыми знаками и болтовней». Получается, ценой встречи с обществом является утрата «встречи с самим собой», и чтобы вернуться или возвратиться к себе, надо обречь себя на молчание, и тогда, получается, монолог намного значимее, чем диалог.
Сразу предупреждаю, что такой монолог произвести я не смогу, и потому не берусь. Мне бы справиться с диалогом – внутри себя и с обществом, вне которого я как-то себя не представляю. По Канту, которого в молодости я очень почитал и много читал, всё, что делает человек, является (или должно быть) «делом его рук», и сам он должен пройти путь «от величайшей грубости до величайшего искусства», особенно преуспев в образе своих мыслей и чувств. Навсегда запомнил его советы-заветы насчет того, что природа всегда рассчитывает на «разумную самооценку» человеком себя и своих трудов. Это много больше, чем полагаться на «внешнее благополучие». Природа устроила человека так, чтобы он был озабочен мыслью-желанием «хорошо жить», а самому стать достойным жизни и благополучия. Кант знал реальный потенциал человека и верил в то, что когда-нибудь, пусть и не очень скоро, человеческий род достигнет такого состояния, а все его природные задатки смогут полностью развиться и само его назначение на земле будет исполнено.
В соответствии с этим мудрым и вполне реалистичным взглядом и подходом я старался, как мне позволяли данные природой силы, этому совету-завету следовать. А что получилось «на выходе» – судить не мне…
В моих воспоминаниях нет претензий на всеохватывающее описание и оценку прожитых и пережитых событий, радостных и печальных, крупных и малых. Вполне сознательно и продуманно отобрал события и проблемы, скопившиеся за 85 лет, надеюсь, интересные и значимые не только для меня. Расскажу, как понял и уяснил, что «вся жизнь – борьба, покой нам только снится». Думаю, вовремя понял, что надежнее всего полагаться не на «благоприятные обстоятельства», при всей их значимости, а на себя как субъекта и личность. Считаю самым большим «везением» своей жизни то обстоятельство, что всё детство и отрочество, включая годы Отечественной войны, учился в хороших школах (в Баку и Николаеве), рос в семье, дружной и скромной по своим запросам, без «баловней судьбы», уже в 17 лет начал превращаться в самостоятельного человека, отвечающего за собственную судьбу. Пытаясь осмыслить, понять и выразить себя в хочу – потребностях и устремлениях, в могу – воле и характере, и должен – развитом чувстве долга и гражданском поведении. Обозначив это в заглавии воспоминаний.
Все мы родом из детства…
Начну воспоминания, как принято, с детства, и сразу признаюсь, что в памяти моей оно выглядит достаточно смутным, отрывочным и неопределенным. Утешаю себя мыслью, что не я один такой «беспамятный». Обрадовался, однажды узнав, что даже Лев Толстой не помнил событий первых пяти лет своей жизни, которые у всех детей, если поверить Корнею Чуковскому, просто гениальные. Чего, правда, никто не сможет доказать и подтвердить. Даже очень памятливый Максим Горький воспоминает свое детство, в основном, за пределами указанного «гениального» периода. Что вполне объяснимо: ведь сама способность помнить или забывать в раннем детстве еще только зарождается и формируется. Причем у всех по-разному, «по-своему». Причем и зрелые люди отличаются друг от друга степенью памятливости: кто-то хорошо запоминает происшедшее с ним когда-то, вплоть до деталей и нюансов, другие, напротив, часто забывают прошлое, притом не мелочи, а нечто важное, путают концы и начала, причины и следствия событий, а есть и совсем беспамятные, «манкурты», как обозвал их Чингиз Айтматов. Помню, в юности я завидовал памяти Горького, с упоением читая его «Детство», «Отрочество», «Мои университеты». Сейчас, на склоне лет, тоже часто и с удовольствием вспоминаю детство, более того, порой нахожу там ответы на совсем недетские вопросы. Корю себя за то, что не могу вспомнить какие-то важные моменты и детали описываемых событий. Однако, в целом к детству как периоду жизни отношусь бережно и уважительно, наверное, потому, что связываю с ним много хорошего в прожитой долгой жизни.
Но из самого раннего детства помню немногое, клочковато и лишь отдельные моменты и эпизоды, «вспышки памяти», в основном по рассказам мамы. Она говорила, что первые два года я был плаксой, и она не могла ничего со мной поделать. Врачи, к которым обращалась, ничего внятного ей не сказали, отклонений в моем здоровье тоже не нашли. Измучил маму своей плаксивостью настолько, что однажды она, по её словам, от бессилия помочь мне разрыдалась и с отчаяния бросила меня на кровать. Мучилась со мною и позднее, что смутно вспоминаю я сам. Она вставала по ночам, чтобы успокоить, «убаюкать» меня в часы лунного свечения, «сноброда» (Вл. Даль), явления, дающего о себе знать порой и сейчас. Помню, как в пять лет очутился в больнице после отравления: лежал в кроватке, мне промывали желудок, пил какие-то лекарства, слушал советы мамы и тёти Поли, нашей родственницы, которая служила там медсестрой. Но, в отличие, скажем, от Толстого, не смог бы передать, какие конкретные чувства я испытал и пережил в те детские годы. Запомнил лишь тактильные ощущения, например радости и удовольствия от купания в домашнем тазу, когда играл мыльной пеной и слушал ласковые слова мамы, особенно эти: «Какой ты у меня хорошенький!..» Но кроме приступов детского лунатизма ничего неприятного и огорчительного в те детские годы не испробовал, не узнал.
Вот что я сказал о месте – городе, где родился, где прошло всё мое детство, представляя в июне 2010 года свой доклад участникам Бакинского форума, посвященного теме и проблеме «Диалог культур в современную эпоху». Составители книги, где помещены материалы состоявшегося диспута, выделили этот фрагмент курсивом.
Я бакинец по рождению. Баку для меня – родной город, оставивший в сердце и памяти немало «зарубок» – не только ярких воспоминаний и глубоких впечатлений, но и уроков – примеров общения с культурой и образом жизни целого народа – азербайджанцев. Здесь я провел детство и юность: сначала в поселке Шаумяна, потом в «Черном городе» и поселке Монтина, где учился в школе № 157. Именно в Баку, среди азербайджанцев, русских и армян получил первую прививку интернационализма (следующую, пожив на Украине, вместе с украинцами и евреями) и приехал в Москву уже сложившимся советским человеком. До сих пор не приемлю любой национализм. На себе испытал живительную и обогащающую силу диалога культур, способного соединить и объединить людей на началах истины, добра и красоты. Помню и многие «детали» бакинского детства – изумительную по чистоте и вкусу «шолларскую воду», замечательный «каспаровский хлеб» и шелковицу, которой мы, мальчишки, объедались, лазая по тутовым деревьям, наконец Каспийское море, подарившее пожизненную страсть к морской стихии.
В школе учил азербайджанский язык (как на Украине – украинский), и мальчишкой, когда «прорезался» голос, полюбил оперу, с удовольствием посещая дневные спектакли – оперы «Кёр-оглы» и «Лейли и Меджнун» Узеира Гаджибекова, в потрясающем исполнении Бюль-Бюля и Шевкет Мамедовой, однажды на фестивале самодеятельности, на той же сцене, сам с успехом спел «Вдоль по улице метелица метет…»; посещал и любил русский «бакинский Рабочий театр» (БРТ), а также оперетту. Навсегда запомнил отдых в пионерских лагерях в Бузовнах и Мардакянах, поселок Зых, где жили бабушка и дедушка, работавший на Кислородном заводе… В годы войны отец, инженер-строитель, строил Сумгаитскую линию обороны, на случай прорыва немецко-фашистских войск, а осенью 1944 года решением ЦК компартии Азербайджана был послан на восстановление освобожденных территорий Украины, в город Николаев, куда на постоянное местожительство переехала вся семья.
Прожив долгую, сложную и в целом очень счастливую жизнь, с благодарностью вспоминаю свой бакинский период, когда складывался мой характер и основы будущего мировоззрения. Рад тому, что, несмотря на всё пережитое в жизни, хорошее и плохое, удалось сохранить веру в человеческое достоинство и не заболеть модной сейчас болезнью беспамятства. Желаю Баку и бакинцам добра, благополучия и процветания.
Детство в целом запомнилось как нечто светлое и радостное. Нам с братом было интересно и дома, и в шумном дворе, где детвора почти ежедневно встречалась и играла. И здесь самый раз сказать слово о поселке имени Степана Шаумяна (по имени одного из 26-ти «бакинских комиссаров», расстрелянных эсерами и английскими интервентами в 1918 году), а мы называли его Арменикендом, где на 11-й и 6-й Кантопинской улицах мы несколько лет жили с родителями. Баку достоин внимания не только как биографический факт, ибо здесь я прожил целых пятнадцать лет, город интересен и сам по себе. Верно кем-то сказано, что бывших бакинцев не бывает. Баку остался в памяти не только и не просто как место рождения, с ним связаны впечатления и обретения, значение и ценность которых с годами не угасает, становятся лишь «далеким прошлым». Я имею в виду прежний, «старый» Баку, не сравнивая его с «новым», каким он стал за прошедшие полвека, когда я редко с ним виделся и не вправе его сопоставлять с Баку советским.
Тот, старый Баку, мне нравился уже потому, что мы, тогда дети – русские, азербайджанцы и армяне – жили в нем дружно, мы именно дружили, а не демонстрировали идею «дружбы народов». Играли в самые разные игры, в том числе напоминающую нашу лапту, название которой я забыл, катались на самодельных самокатах (шарикоподшипниках), а велосипед был редкостью, «роскошью», конечно, иногда «обзывались» и дрались, потом мирились. Таким был настрой и уклад всей повседневной жизни. Все оставались самими собой, никто не изображал из себя «главного», а говорили на русском как на языке межнационального общения. То, что взрослые именовали интернационализмом, мы, дети, осваивали и усваивали на бытовом, уличном уровне. Случались и казусы, вроде того, как меня некоторые русские ребята дразнили, называя то «армяшкой», то «еврейчиком», и однажды я спросил маму, является ли мой папа «моим отцом», на что она, всплеснув руками, ответила: «Конечно же, он твой папа, и ты русский. Не слушай эти глупости?!.» В общем и целом не только дети, но и взрослые жили и общались тогда в нормальном цивилизованном ключе, оставаясь самими собой, верными своим национальным традициям и обычаям. Интернационализм выражался и выступал тогда в форме приверженности народов и наций общественным идеалам и целям того времени – социализму и коммунизму.
В повседневности и быту всё было еще проще и понятнее. Запомнились манеры и словесные обороты: например, ударив ладонями, «по рукам», завершали достигнутое соглашение; на базар не «ходили»», «базар делали». При этом у каждого бакинца был свой Баку. Мне, скажем, запали в память такие бытовые черты и детали: живя в армянском поселке, полюбил «мацони», кислое молоко, которое по утрам разносил по дворам разносчик-армянин, выкрикивая «Мацун! Мацун!»; нравилась азербайджанская брынза – «пендир», в сочетании с «каспаровским» хлебом с очень вкусной поджаристой корочкой, которую, не удержавшись от соблазна, наполовину съедал по дороге домой. До сих пор вспоминаю знаменитую бакинскую, «шолларскую», воду, не сравнимую ни с какой другой по чистоте и вкусу, и, конечно, чай в чайхане, в тонких стаканчиках и с сахаром вприкуску, под который мусульмане ведут серьезные беседы, обмениваются новостями, в отличие от русских, предпочитающих в таких посиделках водку и пиво. Правда, меня приобщила к чаю не чайхана, а бабушка Груня (мама моей матери), научив пить его обязательно с добавкой козьего молока, а спустя годы эту любовь укрепили китайцы, объяснив и внушив мне целительную силу зеленого чая. Всё это частности, «мелочи». Но город нравился вообще, как таковой, и таким, каким он исторически сложился, расположившись амфитеатром в Апшеронском заливе. Различали город верхний, с узкими улицами, минаретами, низкими балкончиками, сохранивший архитектуру и уклад прошлых веков, явно мусульманский по духу и обычаям, и город нижний – пестрый и сложный по составу населения, где темп и ритм задавали трамваи, а не фаэтоны, и любимые бакинцами места – приморский бульвар, две главные улицы – модная Торговая с её магазинами и променадом и строгая Коммунистическая (как она тогда называлась) с её официальными учреждениями и конторами. Может быть, я что-то подзабыл или перепутал, но хорошо помню красивый зал филармонии, где впервые подростком проникся мелодикой азербайджанских мугамов, а также оперный театр имени Мирза Фатали Ахундова, где мы с братом побывали на спектаклях-утренниках «Кер-Оглы» и «Лейла и Меджнун». Именно в Баку, в годы войны, я увлекся опереттой и часто посещал переселившийся сюда из Ростова-на-Дону театр музыкальный комедии, посмотрев, наверное, раньше положенного времени классику опереточного жанра – «Сильву», «Марицу», «Холопку», «Свадьбу в Малиновке» и другие.
Читая книги о Баку и бакинцах (в частности, Фархада Агамалиева и Афанасия Мамедова), я заметил, что для них понятие Баку стало символом города-мифа, таким же, как для меня позже станет Одесса, то есть не только любимым местом пребывания, но и целым миром жизненных ценностей, который нет-нет оживает, вспоминается в самые неожиданные моменты. Но я отвлекся от конкретной реальности моего детства, а ведь мне очень повезло с тем, что рядом был Борис, брат, родившийся через полтора года после моего появления на свет, с которым мы неразлучно были, жили и общались до самого отъезда моего на учебу в Киев (1947). Жили так дружно, что не помню случая, когда бы хоть раз в чем-то всерьез разошлись или поссорились. А ведь были очень разными, совсем не похожими друг на друга – и внешне, и по характеру, привычкам и интересам. Скажем, брат больше любил мастерить, а я был книгочеем, но оба с удовольствием играли в «пароходы» и «поезда», прямо на полу устраивая «улицы», «остановки», «милицейские посты». Это когда мама уходила на рынок или в магазин, и мы могли, как сейчас говорят, «оторваться», пожить «самодеятельно», «себе в удовольствие». Игрушки настоящие, покупные, были редкостью (не по карману родителям), и мы с братом создавали свои, например, превращая в средства транспорта, пристани и вокзалы отцовские книги по строительному делу, как и фишки домино и лото, вообще использовали всё, что было дома, под рукой. Любили изображать «джаз-оркестр», как у Леонида Утёсова в «Веселых ребятах»: инструментами становились кухонные предметы – кастрюли, сковородки, ложки, вилки и прочая утварь. Обладая неплохим музыкальным слухом, оба по-своему, конечно, подражали артистам и певцам, исполняли «наизусть» мелодии и песни из популярных фильмов и пластинок. Брали и разыгрывали целые сюжеты и эпизоды из фильмов «Чапаев», «Путевка в жизнь», «Семеро смелых», «Мы из Кронштадта», что называется, «на память», ведь смотрели их не раз и не два, а какие-то истории и сюжеты сами выдумывали и изображали.