Awakers. Пробудители. Том 2

Глава 2. Кексы, котики, рок-н-ролл

Всем пришлось бросить что-то старое, чтобы начать что-то новое.

Ральф бросил учёбу.

Майк бросил учёбу и пить. Причём первое происходило со скандалом дома, а второе – под наше всеобщее молчаливое одобрение. Так что пьёт Майк теперь гораздо реже: без фанатизма к трезвому образу жизни, но достаточно в меру, чтобы все вздохнули с облегчением.

Трой бросил курить. Снова. В своей обычной троевской манере – без терапии, без никотинового пластыря или жвачки; не постепенно снижая количество сигарет в день, а просто раз и всё. Сказал: «Это последняя сигарета», – докурил и бросил. Это Том ему рассказывает, что так не бросают, а Майк делает ставки на то, когда он сорвётся. А Трой берёт и не срывается.

Никто не срывается.

– Ты же небось ни разу валик в руках не держал, – Майк недоверчиво косится на Троя, когда тот в первый раз берётся за инструмент.

– Не держал, – признаётся Трой и красит стену. Ровно красит, любо-дорого смотреть. Новый цвет приятно ложится на шершавую поверхность, оставляя за собой специфический запах.

Майк тоже помогает: стоит смотрит, чтобы всё было как положено.

– Где ты так насобачился краской орудовать?

– Это в генах, – усмехается Трой. – Думал, у сына художницы руки из жопы растут?

– А-а-а, ну да, ну да, – заключает Майк и смотрит дальше, пока Трой его не одёргивает:

– Так и будешь стоять? Давай бери гитару, спой что-нибудь.

А я, мне тоже надо чем-то себя занять. Я иду в магазин, закупаюсь продуктами и пеку первую порцию кексов.

Вечером Том притаскивает черепашку в аквариуме в подарок на новоселье. Обычная черепашка: ни мутант, ни ниндзя. Перебирает лапками неторопливо, а взгляд такой хитрый, будто чего-то задумала.

– Какая у вас красивая стена, – говорит Том, с любопытством разглядывая труды Троя.

Не знаю, что бросил Том, но в последнее время он внезапно какой-то скромный, робкий почти что. Я вручаю ему кекс, мы вчетвером садимся на диван и смотрим на стену.

– Я такую игру придумал, – говорит Том. – Представь, что сидишь в тёмной комнате, пристёгнутый к стулу. Темно вообще, ни зги не видно: ни часов никаких, ни звуков. Тишина и пустота, короче. Суть в том, чтобы просидеть вот так пять минут, и – внимание! – в любой момент тебя может шарахнуть электрическим разрядом. Не насмерть, конечно, но так – ощутимо. Всего один раз, в любое время.

– А может и не шарахнуть? – предполагает Трой.

Том думает, кивает:

– Может и не шарахнуть, да. Вся суть в ожидании.

Мне нравится переезжать. Первое время всё выглядит как декорация. Это освежает.

У мальчишек носки должны валяться по углам, пивные бутылки, в конце концов, и травка расти на подоконнике. У нас подставки для кружек в тон шторам, витая вешалка для полотенец и бесконечный запас кексов на кухне. Но двери настолько пропахли морилкой, что мы больше времени проводим снаружи, чем внутри. Плевать на холод.

– У вас есть кружки без котиков? – комментирует Ральф, хлюпая покрасневшим носом.

– А смысл? – удивляется Трой, которому было доверено самостоятельно выбрать посуду, и теперь все мы пьём чай из усатых морд.

Майк в перчатках с обрезанными пальцами бренчит на гитаре Here Comes the Sun, сидя на ступеньках веранды под заворожённым взглядом Тома. Трой раскачивается на стуле, подпевает, греет руки над чайником, страшно гиперактивный на всех этих углеводах и кофеине; довольный. Соседи точно думают, что мы – либо шайка наркоманов, либо какая-нибудь секта. Потому что с какой ещё стати мальчишкам собираться оравой на веранде с ровной стопочкой свежеиспечённых кексов, петь песни под гитару и ржать? Да чёрт с ним, я и сам порой думаю, что мы либо шайка наркоманов, либо какая-нибудь секта.

Просто нам всем пришлось что-то бросить.

– Гордон, ты опять стащил мои носки?! – орёт Майк через полдома.

Конечно, Трой не слышит – наушники поглощают 99 процентов звука.

– Он в них поёт, – успокаиваю я.

– В куда? – он хлопает мокрыми ресницами, вода с мокрых волос капает на футболку, на пол.

Я сочувственно хлопаю его по плечу:

– Смирись.

Мы что-то играем, что-то пишем. Мы чего-то ждём.

– Мне иногда нравится брать чужие вещи, – признаётся Трой. – Ну знаешь…

Ещё как знаю.

– Я заметил, да.

– Брать и не возвращать.

Я правда заметил. Трою нравится брать чужие вещи и раздавать свои.

– Гордон, ты опять сожрал мои кексы! – орёт Майк через всю гостиную.

– Что, они там просто лежали ничейные!

– Это твои ничейные, а мои – черничные, я же специально просил моё не жрать!

– Мне можно, я курить бросил, что! – он, как обычно, бессовестно спекулирует отказом от дурной привычки, уворачиваясь от Майка, который пытается отшлёпать его кухонным полотенцем, приговаривая:

– Когда ты, наконец, треснешь, жопа ты надувная!

– Да ты вообще ходячая трата кексов! – он тычет Майка под рёбра. – Куда они в тебе деваются? Глисты съедают?

А Тому нравится, когда я вручаю кекс ему лично: вертит его в руках, разглядывает с нежностью и почти краснеет от удовольствия. В самом деле, не знаю, что он бросил, но Том в последнее время кажется младше. Мне даже стыдно, что не так давно я его почти ненавидел, потому что Том внезапно притихший, безобидный. Поэтому я вручаю ему кексы лично и улыбаюсь в ответ.

– Что за дрянь?! – орёт Майк через всю кухню. – Сай, что с кофе?

Разумеется, за кофе тоже отвечаю я.

– А что с ним?

– У него дрянной вкус.

– Правда дрянной… – я отплёвываюсь над раковиной, Майк слизывает с ладони пригоршню сахара:

– Фу, будто перцу насыпали.

– Красного.

Я смотрю на ровный ряд баночек с приправами, Майк смотрит на кофеварку. Я смотрю на Майка, Майк смотрит на меня. А потом орёт через всю кухню:

– Гордон, твою мать!

– Эти двое сведут меня с ума, – жалуюсь я Ральфу. – У них теперь бои за кексы, ей-богу. На них не напасёшься.

– Всыпь им снотворного, – предлагает он, не всерьёз конечно.

– Я уже об этом думал.

– Тяжёлый случай.

– Тяжёлый.

– Я бы пригласил тебя переехать к себе, но…

Мы оба качаем головами, понимая, что этих «но» слишком много.

– К тому же ты же не можешь их бросить, – продолжает он рассудительно. – Они друг друга добьют.

– Скорее съедят.

Ральф понимающе улыбается. Ему ничего не надо объяснять. Он сам понимает, что мне нравится жить с этими двумя. А сойти с ума не так уж страшно.

В ноябре идёт первый снег. Несколько дней подряд. Расстилается белой поляной вокруг нашего дома. Ральф говорит, что давно такого не было. А я давно такого не видел. Прячу руки в карманах и пытаюсь сдержать улыбку. Впрочем, неужели зазорно мечтать о снеге? Том вон ничуть не стесняется: сидит в картонной коробке и с довольным видом ловит снежинки на язык. Трой всю жизнь провёл в пляжном городке под горячим солнцем – так и носится в кедах; ноги потом мокрые, и носки Майка с ними. Ральф бережно, почти по-отечески, кладёт ему руки на плечи и объясняет, что пора заводить новую обувь по погоде.

– Простынешь, голос пропадёт, – аргументирует он.

Конечно, в итоге простывает Ральф.

И потом на этих снимках, которые вошли в историю как «наши первые промофото!», только Майк выглядит как Майк – со своими идеальными локонами и небрежным взглядом. Глаза у него очень большие, вообще они и в жизни такие, но это не так заметно. По крайней мере, я не замечал, а теперь, глядя на снимок с Майком с этими большими тёмно-карими глазами, я думаю, что Трой был прав – он в самом деле симпатичный.

У Ральфа красный нос (опять простыл) и совершенно измотанный вид (потому что учёба), а статичное изображение ни черта не передаёт тёплого, ненавязчивого обаяния.

Трой не загорелый, пухлощёкий; ни макияжа, ни краски на волосах. Хорошенький, как мультяшка, со своими длиннющими ресницами и ямочками. Смазливый. Его всё порываются отобрать у нас и распихать по молодёжным каталогам.

У меня счастливый вид. Сам какой-то нескладный – хуже, чем в зеркале, – и поза вечно неуклюжая, зато вид счастливый. На каждой божьей фотке.

Глава 3. Как The Killers

– Люди не всегда понимают, что альбом – это навсегда. Там всегда будет значиться твоё имя. Ты должен быть уверен, что он правильный.

Фрэнк Айеро, Mу Chemical Romance

Однажды звонит Том и тихим, скромным голосом сообщает, что нашёл компанию, которая готова подписать с нами контракт на запись альбома.

Однако прежде чем продолжить, я должен кое-что рассказать про Тома.

Том вообще любитель плести небылицы. Причём делает он это с таким невинным видом, будто всё от первого до последнего слова – чистейшая правда. Если мы когда-нибудь кого-нибудь случайно убьём и закопаем, то на допрос отправим его. Я уверен, он и детектор лжи обойдёт, такой весь невинный Том со своими честными шоколадными глазами, обезоруживающе встрёпанной макушкой и умилительной ямочкой на подбородке. Хотя я надеюсь, что он просто хороший лжец, потому что если он в самом деле верит в собственные россказни, тогда у парня серьёзные проблемы.

Как-то раз он рассказывает, что его полное имя – Том Риддл.

– Да брось! – я смеюсь, желая от всего сердца, чтобы это было правдой, потому что иначе… Ну вы знаете, некоторые шутки хороши, потому что остроумны, а другие от того, что они – правда.

Коллеги смотрят на меня с недоумением, не понимая, что за смешинка мне в рот попала.

– Ну как в «Гарри Поттере», Вольдеморта так звали, – пытаюсь пояснить я.

Трой прикрывает рот рукой и зловеще шепчет:

– Тот, кого нельзя называть!

– Да нет, – Том тоже веселится. – Можно! Не Риддл, не как «загадка», а Ридел. Это из немецкого.

– Всё равно одно и то же, – не унимаюсь я. – Тебя небось в школе били.

– О да! – радостно подхватывает он, сверкая глазами. – Но я хорошо держал удар и давал сдачи.

Ладно, у него был шанс показать себя в драке, но я всё равно окидываю скептическим взглядом узкие плечи, тонкие запястья и деликатные, белые, как фарфор, кулаки.

– Я был крупным ребёнком, – заверяет он с той же невинной улыбкой. – И наглым.

В этот раз я правда хочу ему не верить. Я надеюсь, что хотя бы про драки он соврал, потому что, если людям достаточно одного имени, чтобы кого-то ненавидеть, я не знаю, в каком мире мы живём. А Том успокаивает, прибегая к какой-то странной логике, которая не поддаётся моему пониманию.

– Он же злодей, Вольдеморт этот. Это хорошо, когда дети не любят злодеев и защищают героев, да?

Наверное, парня правда уронили в детстве.

Том уверяет, что родился 29 февраля.

– В ночь с 29-го на 1 марта, – продолжает он таким голосом, будто страшилку рассказывает.

– По статистике, ночью обычно рождаются девчонки, – сам не знаю, какой чёрт меня за язык дёрнул. Вычитал где-то этот дурацкий факт.

– Выходит, что мне сейчас пять лет.

– Так ты несовершеннолетний, – возмущается Майк. – Давай обратно пиво.

Том победно выставляет указательный палец вверх.

– Вот для таких случаев я специально подкупил нужных людей, чтобы мне в правах прописали 1 марта датой рождения. Но я всё равно праздную 29 февраля. Так что технически я тут самый старший, – дразнится он.

– Я думал, вы с Ральфом ровесники, – невинно предполагаю я.

– Он на год младше.

– Ага…

Порой у меня слишком хорошо с математикой.

Наверное, Трой тоже что-то подозревает, потому что вид у него задумчивый и на стенки от радости он прыгать не спешит. И прежде чем начнёт, я сам осторожно завожу разговор.

– Ты уверен, что Том не выдумывает?

По его лицу пробегает тень раздражения. Конечно, Трой всегда защищает Тома.

– Зачем ему выдумывать?

– Не знаю, он вечно вешает лапшу на уши.

Трой фыркает, разворачивается резко, так что чёлка падает на глаза.

– Вот зачем ты так на него, Сай? Зачем ты вечно на него злишься?

– Я не злюсь, я констатирую факт.

– У тебя нет доказательств.

Я подозреваю, что развенчивать небылицы Тома перед Троем – это всё равно что сказать ребёнку, что Санты не существует. Но он сам просит факты, а у меня есть хотя бы один.

– Взять хотя бы день рождения. Если он на год старше Ральфа, он не мог родиться 29 февраля. Это был не високосный год.

Иногда у меня слишком хорошо с математикой.

– С чего ты взял, что старше?

– Он сам сказал.

– Ну, может, он забыл, сколько Ральфу лет?

Иногда у меня слишком хорошо с математикой и не очень хорошо с логикой. Приходится признать поражение:

– Ну, может.

Трой не смотрит на меня. Скрестил руки на груди, застыл посреди кухни – напряжённый, хмурый. Вроде и не сердится на меня больше, но чёрт знает, что у него в голове. Я нутром чую, как его тянет закурить, но нельзя, он же божился, что прошлый раз – последний.

– Ладно, предположим, что это правда, – возвращаюсь я к самому началу. – Допустим, некая компания правда готова подписать с нами контракт. Тогда что? Ура?

Уверенным он не выглядит.

– Не знаю… Меня одолевают сомнения.

– Как, например?

– Как… Вдруг мне не пойдёт борода?

– Какая борода?

– Ты что, не в курсе, что музыканты по ходу звукозаписи обрастают бородой?

Приходится напомнить.

– Ты же сам сказал, что когда-нибудь мы запишем настоящий альбом.

– Я знаю… Я не думал, что «когда-нибудь» наступит так скоро.

– Мы ещё ничего не подписывали. И вообще, если что, мы даже не знаем, насколько это правда, так что «скоро» – это, пожалуй, громко сказано.

По правде говоря, я сам привык к формулировке «когда-нибудь» и никогда по-настоящему не задумывался о будущем группы. Пожалуй, в глубине души я всегда верил, что рано или поздно этот карнавал закончится и придётся вернуться к реальной жизни; продолжить учёбу, найти настоящую работу… Но говорю я совсем другое:

– А как же «мы войдём в историю» и всё такое?

– А что, если не войдём? – перебивает он. – Вдруг мы не станем как The Killers? Вдруг мы будем как те группы, которые записали пару годных альбомов, а потом развалились от голода, потому что никто их по-настоящему не услышал.

– Со мной от голода не развалишься, я тебе обещаю.

– Са-а-а-ай, – почти хнычет он, и взгляд становится совсем жалобным.

– Тогда мы запишем ещё что-нибудь, – предлагаю я. – И потом ещё и ещё – пока не станем как The Killers.

Легко строить воздушные замки. Все сразу такие отважные. А как доходит до кирки и лопаты…

Потом Том приходит лично и приносит настоящий контракт.

– Настоящий, – подтверждает Ральф.

Том скромно улыбается.

– Стандартный. Не очень выгодный.

Мы крутим его весь день слева направо, взад-вперёд, пока Ральф первым не высказывает робкое опасение:

– Нам не обязательно сразу подписывать. Можно вложить собственные финансы, записаться, а потом уже попробовать пихнуть.

Трой качает головой.

– Ну как бы… Деньги – не вопрос.

Я сам удивляюсь себе, но предлагаю.

– Надо подписывать.

Я сам удивляюсь себе, но другим удивляюсь больше.

– Вам как будто каждый день лейблы предлагают сотрудничать. Некоторые годами не могут пристроиться, а тут настоящий контракт.

– Некоторые выпускаются независимо, – напоминает Трой.

– И что же мы такие независимые до сих пор ничего не выпустили? Деньги – не вопрос, хорошо. Дедлайн нам нужен, цель – вот что. А то так и будем ныкаться, никогда ни черта не запишем.

Майк поддерживает:

– Он прав, надо что-то решать. Сейчас или никогда.

Трой грызёт ноготь.

– Вот обязательно так нагнетать?

– Ну ты ссыкло потому что, Гордон, – огрызается Майк. А я-то думал, что я единственный заметил, как у Троя – нашего бравого солиста – дрожат коленки при упоминании Настоящего Студийного Альбома. – Так и будем всю жизнь по кабакам петь? Я не для этого учёбу бросал!

– Значит, подписываем, – заключает Ральф. – В любом случае мы ничего особо не теряем. Допустим, уложимся в год. Что может измениться за год, правда?

Глава 4. Ничего личного

Любовь – это красота, доброта и всё на свете.

Стивен Гейтли

Внезапно мы окружены какими-то новыми людьми, делаем новые вещи. Даже в лексиконе появляются новые слова.

– Лейбл, – повторяет Том, явно наслаждаясь тем, как слово прокатывается по языку.

Кроме всего прочего, у нас теперь есть Роберт, главная обязанность которого следить за тем, чтобы мы всегда были в нужное время в нужном месте. Сегодня Роберт настаивает, что ему 33 года, и просит называть его Робби. Мне, впрочем, совершенно нет дела до его истинного возраста, а называть уменьшительно-ласкательным здорового мужика, я думаю, никто из нас не переломится. Робби носит кеды с пиджаками и много говорит, по большей части не по делу. Может, попросту путает нас с другими протеже. Однако лейбл настаивает, чтобы за нами был закреплён человек, а я успокаиваю себя тем, что не мне с ним общаться. Да, мы все в равной степени поставили закорючки в контракте, но я привык, что Трой и Ральф всё равно ближе к делу – с них и спрос. И всё же, Робби обижается, когда я отгораживаюсь читалкой, пытаясь вникнуть в строчки на экране; не ругается, просто навис надо мной, такой весь большой и уязвлённый, смотрит как на нерадивого зрителя, который выходит из зала посреди драматической сцены. Поэтому я откладываю читалку и честно смотрю в ответ на нашего нового ангела-хранителя, который тоже имеет привычку разбрасываться дешёвыми ободряющими фразами.

– Отличное название, ребятки. Далеко пойдёте!

Нас пятеро. Том тоже поставил закорючку. Все ожидали от него гитарных партий, а он притащил клавишные и давай пилить. Странный парень, но в таланте ему не откажешь. Так что нас официально пятеро.

Мы официально – Awakers.

Я люблю готовить. Наверное, отчасти потому, что больше никто из моих знакомых такой дурью не страдает, так что можно спокойно сказать, что в этом деле равных мне нет. А ещё, пока я нарезаю овощи, натираю сыр или вожусь с миксером, всё остальное уходит на второй план. Нет ни зависти, ни обиды; нет разочарования. Трой поёт и пишет, они с Ральфом во главе группы. Майк играет как никто другой, сортирует жанры по полочкам. Том со своим вечным «вот был ещё такой случай» и целым набором музыкальных инструментов. Мне тоже приятно иметь какой-то свой талант, пускай к делу он никак не относится. Может, сам бы я не стал называть своё хобби столь громкими словами, но кто меня спрашивал?

– У тебя реально талант, П., – выдаёт Майк с видом знатока. – Я раньше думал, что Гордон заливает, а ты правда, ну… Я такое не каждому говорю, я как бы знаю толк, у меня мамка здорово готовит.

Я как-то не привык, чтобы моим «талантам» уделяли столько внимания, и тем более не ожидал, что никто не будет смеяться над девчачьим увлечением. Но наверное, у меня правда талант, раз я собственноручно справился с приготовлением полноценного рождественского ужина на пятерых. Ральфа с нами в этот раз нет, но я всё равно на него рассчитывал – про запас. Теперь, глядя на своих коллег, я примерно понимаю, куда этот запас подевался. Майк, наш мелкий тощенький Майк, беззастенчиво распустил ремень на джинсах, любовно поглаживает кругленькое, сытое пузцо.

– В жизни такой бочонок не наедал.

Том уже давно управился со своей порцией, пускает бульки в пунш через трубочку. Кажется, я переборщил с долей алкоголя, так что трубочка вечно соскальзывает в сторону, а язык у Тома заплетается, пока он рассказывает о чудесах перевоплощения.